Fallen Star

      Прошло несколько суток, если, разумеется, судить по человеческим меркам. В Аду не было солнца, не было смены дня и ночи, однако, Ад был плотно привязан к человеческому миру поэтому Сон по какому-то наитию применял людские понятия. Как бы то ни было, Морфей с облегчением и легким удовлетворением отметил, что едкое напряжение при взаимодействии с Люцифером спало.       Да, при Падшем остался его острый язык и сарказм. Словом можно ранить гораздо сильнее руки, особенно если ты вынужден поддерживать образ в глазах окружающих. Если у тебя высокое положение. Но Люцифер, наверное, желал быть достойным хозяином своих владений. Гостеприимство древний обычай, очень древний.       Он позволил Морфею почитать его книги, поймав заинтересованный взгляд Повелителя снов. Наверное, стоило бы настороженно отнестись к любым предложениям Падшего, все его действия, в последние десять миллиардов лет, были направлены на собственную выгоду. Бесплатный сыр только в мышеловке, а падший Самаэль не славился щедростью.       Под пальцами Сна шелестели страницы. Он читал, и события книги занимал его, наводили на размышления. Но часть его сознания была занята вовсе не книгой. Будучи Вечным вполне свойственно быть многозадачным. Морфей мог сидеть на троне в центре Сновидения и принимать почетных гостей: богов, абстракций или концепций, но при этом он приглядывал за грезами независимых мечтателей почти у края безграничного мира Снов.       Буквы немецкого алфавита сливались в сплошное черное пятно. Сон перечитывал одно и тоже предложение уже третий раз. Смысл написанного ускользал от него, будто бы Морфей пытался схватить тень. Он привык быть и тут и там и везде одновременно в Сновидении. В Сновидении он был всем, и чудовищем из кошмаров семилетнего мальчика, которого запугал старший брат и мышкой полевкой в дерзких мечтах старой кошки, в свои времена великолепного охотника, а сейчас греющей кости у камина. Ибо он есть Сон. Вечные — не те, кто отвечает функцию. Они и есть функции. В первую очередь идеи, процессы, а потом уже змееподобные существа с далекой планеты, называемые грандами, золотые рыбки, парящие в синем-синем небе коршуны и люди.       А теперь он — просто он. Отрезанный от легкой суеты, происходящей в Сновидении на далеких гранях его сознания. Неосязаемая причастность к своей функции больше не была спасательным кругом для его сознания, который раз за разом проваливался в холодную бездну раздумий.       Ценность чего либо начинаешь осознавать после потери.       И теперь, под пологом чёрного балдахина, который при должном воображении мог бы сойти за ночное небо, Морфей пытался читать. Под его тонкими длинными пальцами — шершавая, приятная на ощупь бумага. Она тихо шелестел, как вереск на ветру, или волны, накатывающиеся на берег. Сон думал. Вечные, разумеется, часто предавались размышлениям, но зачастую это были мысли о текущих обстоятельствах или далеких-далеких ошибках. Но теперь, Сон был изолирован от своего царства. Он был просто здесь и просто сейчас.       Сон не понимал почему Светоносный ангел занял так много места в его мыслях. Наверное, дело в том, что проще думать о Люцифере который был и здесь и сейчас, чем думать о том, что ждет его когда он вернется в Сновидение.       У Морфея болело сердце. Он очень устал.       Разумеется, анализировать его мотивы — вопрос собственной безопасности и последующей безопасности Сновидения.       (Но ему бы хотелось верить… )       Почему то он стал сопоставлять пережитое им и Люцифером. Он понимал, почему Люцифер злился, скалился в лица всех существ мира. Морфей ведь тоже злился, когда невообразимо давно, Страсть ради жестокой забавы, оказал влияние на Киллалу, и она перестала любить его. Это был единичный случай, одно вмешательство, а Самаэль находился под влиянием Яхве на протяжении десяти миллиардов лет.       У Морфея мелькнула мысль, что он позволяет себе быть слишком чувствительным по отношению к Люциферу.       Люцифер всегда был подобен звезде. Невероятно красивой, горящей изнутри звезде, которая как величественный фонарь, освещала далекие и темные пустоты космоса. А звезды сами влияют на другие небесные тела.       Тяжелая бронзовая ручка двери, в форме головы горгульи с щелчком повернулась. Морфей уже хорошо запомнил этот звук, предвещающий конец размеренного одиночества.       Когда рядом появляется ангел у любого, пожалуй, перехватывает дыхание. Дело в том, что каждый ангел сиял изнутри. Нужно быть слепцом, чтобы не заметить этого. А Сон был одним из Вечных, их способность чувствовать и осознавать простиралась невероятно далеко, они как пауки, могли чувствовать малейшие колебания и дрожь в паутине мироздания. Но Сон умерил трепет, взял себя в руки.       — Привет, Морфей, — пробормотал Люцифер, заходя в комнату.       Падший ангел выглядел задумчивым. Вымотанным. Кончик тёмно-бордового дьявольского хвоста, в форме стрелы, дернулся.       И даже не смотря на уставший вид, Люцифер не выглядел как тот, кто лишился полыхающего в сердце животворящего огня. Чтобы сиять ему не нужен был божественный свет, как другим ангелам. Он был Утренней звездой. А звезды сияли собственным светом.       Морфей откашлялся. Звук был похож на треск дров в костре.       — Приветствую. Как у тебя идут дела?       Голос Сна стал гораздо крепче. Все еще чуть сиплый, но почти такой же как прежде, вкрадчивый, такой запоминающийся но неописуемый. Такой голос звучит в голове, когда ты читаешь книгу, но если пытаться перенести его в материальный мир, он будет схож с шелестом листьев очень гордого и учтивого дерева.       В вопросе Морфея была большая доля искренности, чем желания быть вежливым, чтобы расстаться со Светоносным на нейтральной, а при удачном раскладе, на более положительной ноте. Это была простая жажда познания.       После вопроса Люцифер приподнял бровь, словно ища подвох. Но потом он нахмурился.       — Как обычно, милый Морфей. Каждый день одно и то же…       Падший ангел развалился на кожанном диване, вытянув изящные худые ноги. Его лодыжку обвивал хвост. Он осторожно взмахнул могучими черными, как безлунная ночь крыльями, разминая каждую косточку, позволяя им устилать диван и часть пола. Но не смотря на осторожность и элегантность которой могла бы позавидовать любая кошка, взмах крыльев заставил бумаги на столе Люцифера с шелестом перемешаться и упасть на пол. На глаза Морфея упала челка, словно занавес. Когда он убрал ее, с удовлетворением заметив, что движения почти не причиняли ему дискомфорт, Сон увидел что ангел с удовлетворением курит сигарету.       Морфей уже без особого труда переместился на край кровати. Он склонил голову на бок. Вечного можно было бы принять за любопытного кота. Он откашлялся, пытаясь избавится от раздражающего жжения в горле.       — Что одно и то же, Светоносный?       Сон всегда был одиночкой, вел отшельнический образ жизни, как и его сородичи. Раньше он мог за сотни лет не проронить ни одного слова, предпочитая существование затворника. Он редко без надобности начинал диалог сам. Пустая болтовня была не в его вкусе. Но, возможно, Морфей просто изголодался по простому общению, за сто лет, проведенные в тишине темницы.       Сначала на лице Люцифера появилась привычная кисло-горькая смесь высокомерия и презрения. Морфей оторвал его от курения сигареты. Сон забывался. Он на миг забыл, на чьей территории находится. Последнее чего ему хотелось — разгневать Падшего. По сознанию разлилась пульсирующая тревога, а мышцы будто бы сковало ледяной и очень твердой коркой. Сон всегда считал тот факт, что он предпочитает думать прежде чем что либо сказать — своей сильной стороной.       Люцифер сжал губы в тонкую, побледневшую линию, прежде чем заговорить.       — Как обычно, Сон… Присутствие на советах, где тебе совершенно неинтересно. Поддержка того, к чему ты испытываешь отвращение.       Люцифер перевел взгляд на свои руки. Ноготь указательного пальца впивался в кожу на большом пальце все глубже, с каждым монотонным движением. Сразу же после того как сердце Морфея что то укололо, ангел будто бы вспомнил о том, что он не один в комнате.       Его лицо на краткий, как вспышка света миг, перестало быть мрачным. Он лукаво, хоть и с щедрой долей горечи, улыбнулся Морфею.       — Выходит, я — неплохой актер. Чтож, у меня много талантов.       Возможно, они оба изголодались по простому общению.       Плечи Морфея расслабились. Люцифер, как и он судя по всему был расположен к беседе. И его бурлящая агрессия и раздражение были подпитаны внешними обстоятельствами, а не словами и действиями Морфея.       Ангел вдохнул сигаретный дым, прежде чем медленно его выдохнуть. Его брови дернулись вниз, к переносице, а по прекрасному лицу пробежала тень.       — Но ведь обычные актеры не пытаются сделать из себя черт знает что на протяжении десяти миллиардов лет.       Люцифер щелкнул пальцами, и только что начатая сигарета сгинула в языках пламени. Его движения были резкими, быстрыми и немного рваными когда он вскочил с дивана, оглядываясь по сторонам.       — Люцифер? — окликнул его Морфей. Ненавязчиво, но настойчиво.       — М? — будто бы пришел в себя Падший ангел.       Бездна черных глаз Морфея пересеклась с двумя сияющими звездами, обрамленными медно-рыжими густыми ресницами. Хоть Сон сидел на кровати, а Люцифер стоял, он не мог сказать что ангел смотрел на него с былым высокомерием. Не как на таракана под каблуком, а как на равного.       Как легко отвыкнуть от уважения, когда сотню лет ты был лишь голым и немощным человеком в сыром подвале. Тем, кого пленили грошевым заклинанием, как несмышленого и юного бога-выскочку. Но как легко вспомнить, глядя в уставшие и гордые глаза Непобежденного, который теперь сидел на стуле перед тобой, смотря на тебя внимательно, с почти стертым из памяти вниманием.       — Сон, — его крылья вздрогнули, когда он произнес, почему-то шёпотом имя Морфея. — И как же у тебя обстоят дела? Прошу простить мне мою грубость.       Как у Морфея могли обстоять дела? Он в относительной безопасности, в обществе нескольких книг и собственного сознания. Все было стабильно, размеренно. Сон опустил взгляд на свои худые длинные пальцы. Раньше они были в ссадинах и порезах. Теперь же он свободно мог двигать ими, сгибать и разгибать.       — Я почти восстановился, — выдавил из себя Сон.       — Это значит что все хорошо?       Нет, не все хорошо. Он не помнил когда, у него было все хорошо. Наверное, когда…       Когда после оглушающего выстрела кровь Джессами капля за каплей не стекала в сантиметрах от его лица. Когда он не сдержал слез перед лицом пленителя       Когда его не пленили. Раньше он помнил что такое чистый воздух, чего никак не мог вспомнить до сих пор, ведь в аду все источало запах серы и пепла.       Когда не Каллиопа не покинула его. Ему стоило предвидеть это раньше, когда пламенеющая свеча их чувств стала гаснуть и холодеть. Горячий воск уже не бежал как животворящая река, его капли остывали и твердели.       Когда Орфей не принял ужасное решение. Он пытался донести до упрямца, коим был его сын, что бессмертие это не то, чего желал бы любой разумный человек.       Когда Нада не заточила себя в Ад. Её привело туда чувство собственной вины.       Когда он был дружен со Страстью, а Киллала была рядом       Когда он не допустил разрушение целой вселенной.       Когда…       Когда его существование не было похоже на темную и холодную морскую пучину. Пустота, тишина, мрак и абсолютное одиночество. Быть может, все было хорошо, когда он не знал всю разношерстную палитру горя, замешательства и вины. Когда он был юн, был юн и весь мир. Но это было так давно, так непреодолимо давно, эти события минувших триллионов лет таились в самых далеких, темных и пыльных закоулках истории.       Все что произошло с ним за год, за столетие, тысячелетие, эон, хлынуло в его разум. Бурный поток приносил с собой только все плохое, отвратительное и страшное? Почему он вспоминал только плохое?       Его сердце изводила тревога. Болезненный паразит извивался в его сердце, прогрызал нутро. Он помнил насмешливые лица, когда он пытался, но у него не получилось. Он помнил пустоту черной дыры, и мысль, единственную и отчетливую “Я не спас даже ребенка.” Он не смог сделать даже этого. Он помнил боль подвала Родерика Бёрджесса. Чувства, мысли, тревоги, воспоминания терзали его разум. Рвали на тысячи кусков, из-за чего внутри Морфея была лишь холодная пустота, звенящая от тревоги.       Ему было холодно.       Как же Сон любил погружаться в прошлое. Поэтому его невозмутимое лицо чуть изменилось внешне. Будто по озеру прошла рябь. Он выглядел чуть более насупленным, глядел на Люцифер исподлобья. Его губы дрожали, прежде чем сжаться в неподвижную линию. Но разве здесь и сейчас все хорошо? Он почти пришел в норму. Пока его мир, судя по всему, безнадежно разрушен. В текущей обстановке он чувствовал себя почти комфортно, наедине с книгой, выключенной гирляндой и щелкающими, трещащими дровами в бордовых и оранжевых языках пламени. Он чувствовал себя почти комфортно, когда думал о Люцифере, не позволяя забредать разуму в дебри.       Почти комфортно.       Люцифер приподнял бровь. Он улыбнулся, мягко, будто бы с каким-то странным сладковатым привкусом на губах. Но потом его лицо приобрело более серьезное выражение.       — Многозначительное молчание. Что же, наш бессмертный разум склонен терзать себя. Вижу, тебе есть что сказать.       Конечно, у Морфея было что сказать. Себе уж точно. Тишина не всегда значит пустоту в мыслях и штиль в сердце. Она не значит холодную кору бесчувственности. Люцифер ведь тоже очень древнее существо. Разумеется, не такое как сам Сон.       Но почему-то Морфей думал, что если бы он рассказал что его гложет, Люцифер смог бы его понять. Дьявол известен как Насмешник, но даже если бы Люцифер попытался унизить его, втоптать в грязь своими колкими замечаниями и грязными речами, то лишь потому, что понял Морфея, поэтому знал как его можно было задеть.       Сон молчал, выдерживая взгляд Люцифера. Он смотрел на Морфея пристально, внимательно. При общении с Люцифером, Сон иногда напоминал себе, что не стоило сравнивать его с тем, кем он был прежде. Со светлым, по-настоящему светлым, сияющим и ярким Самаэлем. Но в этот момент, по жилам Морфея будто бы пробежал электрический ток. Люцифер был так похож на себя, только более молодого, совсем юного ангела, с полыхающим мечом, выбрасывающим вверх столпы искр. Ангела с задором в глазах и огнем в сердце. И в этот момент, когда из золотых глаз Люцифера на редкий миг исчезла злоба и отрешенность, его вновь было можно назвать привлекательным. Манящим. Притягивающим.       — Я не хочу, — твердо ответил Сон. — Я не обязан, при всем твоем гостеприимстве как хозяина, говорить об этом.       Лицо Морфея — худое бледное и острое, в уголках глаз скопилась паутинка морщинок. Он красив, но красив по-человечески, если на него смотрят люди. Лицо Люцифера — нежное загорелое и мягкое. Он выглядит более юным чем Сон, что и является правдой. Он нечеловечески красив, ведь он ангел, а не смертный. Он красив даже когда вздыхает, наматывая на изящный палец медно рыжую, как заходящее солнце, прядь волос.       Морфей сидел на мягкой кровати прямо, устав горбиться во тьме подвала. Люцифер, вдали от пристальных взглядов своих подданных опирался на локти, чуть ссутулившись, будто бы все неподъемное бремя его бессмертного существования в миг свалилось на его уставшие плечи. Люцифер пожал ими, как будто пытаясь этим небрежным движением смахнуть тяжесть.       — Я могу понять почему.       Он отпустил локон. Упрямые волосы, как пружина, вернулись в свое прежнее состояние. Несколько секунд Сон наблюдал за золотистыми отблесками на его кудрях, провалившись в свои мысли.       Люцифер откинулся на спинку стула, чуть покачиваясь на нем. Он прикусил отросший ноготь, чем-то напоминавший коготь.       — Я вот чего не могу взять в толк. Как им, удалось ранить тебя? Да так, что ты все еще не до конца регенерировал. И это странно звучит, — Люцифер криво усмехнулся, понимая немыслимую абсурдность происходящего. — Концепция грёз ранена. Мне бы хотелось узнать каким образом.       Сон ответил ему честно, вопреки тому что он не слишком любил признавать свою неосведомленность в вопросах, тем более касающихся его самого.       — Я и сам задаюсь этим вопросом. Нас нельзя ранить человеческим оружием. В 1916, перед самым пленением, в меня стреляли. Это не возымело никакого эффекта. Но какое тебе дело до того, что произошло со мной, Люцифер?       Люцифер фыркнул и слабо ухмыльнулся, дернув кончиком дьявольского хвоста. Потом вдруг покосился на него, и через секунду хвост исчез.       В отличии от крыльев хвост подчиняется воле Люцифера.       — Не зазнавайся, Сон. Дело не в тебе, дело в том,что в мире существует что-то, что может сотворить с тобой такое. А представь что было бы со мной? Вопрос личной безопасности.       — Я был ослаблен. После некоего дела. Скорее всего в этом вся суть.       — Вижу весьма ресурсозатратного дела. Бедный Сон, тебе небось совсем некогда отдохнуть.       Из раза в раз Сон повторял себе, что манера Люцифера вести диалог, может быть оскорбительной. Что не стоит поддаваться провокациям. Но сейчас он устал. Он так устал, что готов был ответить, плюнуть в ответ ядом, сжав кулаки.       И прежде чем ответ сорвался с его губ, Люцифер мягко похлопал его по плечу. Там где горячая ладонь ангела касалась его прохладной гладкой кожи, у него бежали мурашки.       Давно к нему не прикасались не с целью навредить.       Морфея бросило сначала в жар, потом в холод. От осознания того, каким несдержанным он стал, от того, что пламя раздражения захлестнуло его разум, заставив пальцы до побеления костяшек сомкнуться на черном шелковом покрывале. Розовые пухлые губы Люцифера сложились в едва заметную улыбку.       — У меня есть одна задумка.       Люцифер всегда двигался хоть и изящно и элегантно, но крайне быстро и резко. Несколько порывистых движений и Люцифер стоял около своего массивного деревянного стола. Он с грохотом открыл один из ящиков и стал водружать на стол его содержимое. Книги, пергаментные свитки, груда древних рун, на камнях, запятнанных кровью, золотые украшения и кинжал.       — Знаешь, в аду ужасно скучно. Нет, если ты любишь пытать или любишь когда тебя пытают ты не заскучаешь, но в любом случае, ничего из этого мне не доставляет удовольствия. Вот я и работаю с людской техникой. Знания не всегда благо, но навыки и способности никогда не бывают лишними.       — Царь Мидас мог бы с тобой поспорить, — ответил ему Сон, не мигая следя за каждым движением Люцифера. Под бархатистой кожей ангела перекатывались стальные мышцы. Но Люцифер не был схож с древнегреческими атлетами, запечатленными в холодном мраморе, ангел был скорее жилистым, поджарым и гибким.       — Я подумаю об этом на досуге, — через плечо бросил ангел, аккуратно поставив на пол древний потрескавшийся на вид камень с ярко-голубыми, мерцающими слабым и пульсирующим светом рунами.       Брови Морфея чуть-чуть приподнялись вверх. Ящики в столе Люцифера были на удивление захламлены.       — Не знал что ты склонен к беспорядку.       Длинные белые пальцы Морфея зарылись в прохладный лоснящийся шелк, накинутый на его бедра. Как устал он быть нагим. Как надоело ему подставлять кожу холодному дыханию подвального воздуха в доме Берджессов.       — Я не люблю бардак на рабочем месте, но я бы посмотрел что бы было у тебя во дворце, если бы ты десять миллиардов лет складировал все нужные тебе вещи в одной комнате.       Люцифер с шелестом продолжил рыться в ящике. А Сон обратил свой взгляд внутрь себя. Вечные — невообразимо могущественные существа. Но внутри себя он чувствовал лишь пустоту и звенящую тревогу. Весь его безграничный океан силы, могущества и воли опустел. Часть его осталась в утерянном рубине, другая часть покоилась в суме с песком. А бьющий источник его силы засох и иссяк. Жертва грошовой магии Родерика Бёрджесса.       — Эти вещи они…       — В основном дары богов других пантеонов. Этот клинок, — Люцифер указал на непримечательное на вид оружие, иссиня черное, блестящее на стойке. — Выкован из хребта теленка левиафана. Мне подарила его госпожа Грех. Но есть и то, что я добыл сам. Эти черепа — трофеи с Дикой охоты.       На одной из тумб было несколько черепов с пустыми глазницами были увенчаны ветвистыми рогами. Они были развернуты в сторону, чтобы не создавать ощущения, что они следят за присутсвующими.       Сон слушал. Под его ногти до боли забилась грязь и песок, когда он пытался докопаться до животворящего источника. Подушечки его пальцев до крови сдирались об острые камни. Они были влажными. Скользкими, холодными и влажными.       Выжать из мокрого песка все крупицы влаги. Бережно собрать ее в свои ладони…       — Источник твоего конфликта с Одином, не так ли? — пробормотал Морфей, не глядя на Люцифера. Он был скорее там, чем здесь.       — Этот старый одноглазый разваливающийся брюзга, — не смотря на то, что Люцифер стоял спиной к Морфею, то, как упал и огрубел его прекрасный, как неверотяной красоты симфония голос и как сжались кулаки, выдавало крайнюю степень отвращения. — Так и не смирился что я смог сделать то, чего не смогли сделать он и его прихвостни. Остановить дикую охоту.       — Это смелые слова, Денница. Мифы и истории не так-то просто вытравить.       Давно забытая сила струилась через его жилы. По кончикам его пальцев пробежало тепло. Он есть — Сон. Он выхватывает из воображения грешника, чей разум мечется в агонии, трепыхается в колючем терновнике ужаса, мимолетную мысль, что он хотел бы прикрыть свое тело. Смелую и дерзкую грезу. Снег на его израненной коже ощущался подобно тысячам ледяных игл. Морфей отмел образы меховой шубы и обуви, сосредоточившись на штанах, белье и футболке. Приложил немного усилий, он укоротил штаны до шорт и окрасил одежду в черный цвет. Через секунду мягкая ткань уже облегала его тело. Она была мягче шерсти шиншиллы, прохладнее тонкой паутины с капельками росы.       — Не знал что ты записываешь меня в трусы, — резко ответил Люцифер, с грохотом возвращая свои вещи на места. Бумаги с шелестом пропадали в недрах ящика. Его голос вновь стал холодным, дребезжащим льдом, змеиным шипением.       Морфей сжал губы и прищурился. На его переносице залегла паутинка морщинок. Он сказал это не с дурными намерениями, но гордость Люцифера было так легко задеть. Так легко он мог принять руку, протягивающую ему мясо, за руку с увесистой палкой и вцепиться в нее зубами. (Сам же Сон предпочитал держаться подальше от ситуаций, где к нему могли тянуть руки, не важно с чем.)       — Я не считаю тебя трусом, — ровно но мягко заговорил Морфей, склонив голову. — Но то что ты говоришь, сопоставимо с заявлением человека, который утверждает что сможет прыгнуть до Юпитера. Это не трусость…       — А глупость?       — Люцифер…       Ангел наконец-таки обернулся к своему гостю. Его брови чуть дернулись вверх, когда он обвел одетого Морфея взглядом, но, комментировать это Люцифер не стал.       — Давай закроем эту тему. Я уже могу почуять конфликт. Думаю мы оба от них устали. Время покажет кто был прав. Зато смотри что у меня есть.       — Я не хотел… самоутвердиться за счет тебя. Ты надеешься что покончил с Дикой охотой, но эта надежда может быть разбита. Я не хотел тебе поддакивать.       Люцифер фыркнул, но выражение его лица смягчилось.       — Как мило, что ты заботишься о моем рассудке. Ты сказал что я стал сентиментальным, что ж, теперь я могу сказать это и про тебя. Мы оба сентиментальные старые дураки?       — Ты хотел мне что-то показать.       Люцифер подошел к кровати и сложил на ее край шахматную доску, несколько мешочков, колоду карт...       — Настольные игры. Только ими давно не пользовались, — заметил Сон.       Морфей всегда умел замечать детали. Но чтобы не увидеть очевидное, нужно было быть настоящим слепцом. Шахматная доска была покрыта толстым слоем пыли, сбившейся в безобразные серые клубки, напоминавшие высохшее перекати поле.       — Мейзикин их не очень любит, — пожал плечами Люцифер. — А что насчет тебя, милый Морфей?       — Меня, Светоносный?       — Сыграешь со мной, Ткач Снов?       — С какими ставками?       — Нет никаких ставок. Считай это прихотью. Я просто хочу сыграть. И если ты желаешь этого же, то я готов разделить эти партии с тобой.       Через секунду Морфей кивнул. Он тоже давно не притрагивался к разного рода человеческим играм.       — Что ты предпочтешь? Го, рендзю, баг-чал…       — Го.       Люцифер сел на край роскошной кровати. Она прогнулась под его весом. Он расправил кожастые крылья, задев черный, как ночное небо полог. Он устроился поудобнее, сел по-турецки, отзеркалив позу Морфея. Теперь их разделял гобан: игральная доска для го, желтоватая, испещренная перекрещивающимися линиями. Люцифер протянул Морфею чашу, теплую и увесистую. В ней, как горсть черных и блестящих жуков скарабеев покоились камни, выполняющие роль фишек. На ощупь они были прохладными, как морской ветерок, и гладкими, отполированными до блеска. Сон взвесил их на раскрытой ладони. На матовой поверхности мерцали отблески почти потухшего огня камина.       Морфей сжал камни в кулаке.       — Черные. Ты отдаешь мне право первого хода. По правилам мы должны…       Люцифер фыркнул и ухмыльнулся. Он щелкнул пальцами и камин вспыхнул, с треском выбросив вверх сноп искр. Огонь весело запрыгал на бревнах. В золотых глазах Люцифера блистали оранжево-бордовые всполохи. На секунду глаза Морфея распахнулись шире. Он видел в этих глазах всю палитру, присущую огню. От ярко-алого, до бледно-желтого, от оттенка, напоминающего спелые, сочащиеся соком персики, до ослепительно белых вспышек. Не зря ангел Самаэль был сильнейшим, красивейшим из всех.       Утренняя звезда была ярчайшей на небосклоне.       — Какой же ты любитель правил. Забирай черные, по праву гостя.       Есть у одного народа поговорка: “Не поклонишься дьяволу, он съест тебя. Поклонишься, он съест тебя.” Но Морфей видел этот внутренний огонь, лукавую улыбку, и сам невольно повторил эту ухмылку. Он готов был принять этот вызов. Глоток свежего воздуха после томительного пленения и напряженного, будто бы сидишь на битом стекле, времяпровождения у Люцифера. У него сотню лет не было ничего нового. Сотню лет не было вызовов. Морфей готов был испить из этой чаши, пусть это не решит его проблемы, не поможет отстроить Сновидение, не избавить от давящего на плечи чувства вины и одиночества.       Его глаза блеснули изумрудно-зеленым цветом, когда он взял нагретый в руке черный камень из кости. Он держал его большим и средним пальцем, как полагалось по правилам, прежде чем поставить на пересечение линий.       С характерным стуком, через секунду Люцифер поставил рядом белый камень. Они резко, одновременно, оторвали пристальные взгляды от гобана.       Яркие звезды в черных как ночь глазах Морфея заглядывали в океан золота, осеннего листопада и раскаленного, жёлтого песка в пустыне. Люцифер оскалился.       — Если бы я знал что это тебя так воодушевит, то предложил бы сыграть раньше. У тебя был такой вид будто бы ты стоишь на собственных похоронах.       — У меня есть причины.       — У тебя всегда есть причины.       Люцифер замолчал на несколько секунд. Он закусил губу и отвел взгляд, будто бы принимая какое-то решение. Но через мгновение его лицо вновь приобрело более безмятежное выражение.       — Беспокоишься о своем мире? Если это тебе поможет… насколько мне известно, он хоть и находится в упадке, но его не захватили. Ни концепции, ни боги, ни кто нибудь еще из следствий этого творения.       В душе Морфея шевельнулась неприятная, колючая смесь благодарности, тревоги и облегчения. Он быстро кивнул, прежде чем вновь сосредоточиться не игре.       Потом они играли молча, под звук весело трещащих дров в камине и размеренный стук камней. Когда Сон одержал победу, Люцифер не выразил недовольства или гнева.       Через несколько часов, Люциферу наскучило го. Он предложил Морфею баг-чал, древнюю игру годом с той территории, которая сейчас называлась Непалом. Край отвесных горных утесов, невероятной высоты гор, попирающих синее-синее небо и как волнорезы, рассекающие набежавшие на них облака. Край зеленых и влажных джунглей, в зеленом полумраке которых, среди запаха прелой листвы, таились тигры. Бесшумные и свирепые, они столетиями наводили страх на людей. И люди, придумали баг-чал. Четыре тигра и двадцать коз. Та игра, что была у Люцифера, была по-настоящему древней. Великолепная доска была покрыта золоченными узорами раскидистых листьев, тигров, изогнувшихся в прыжке и насторожившихся коз. Сами же миниатюрные фигурки животных были настолько легкими, воздушными и настоящими что, казалось, тигры вот-вот могут припасть к земле и оскалить клыки, а козы наклонить головы, увенчанные рогами.       Люцифер быстро бросил, что это был один из даров Шивы, во время давнего взита богов тримурти, и сказал что хотел бы сыграть за коз. Морфей бы тоже предпочел коз, но взял тигров. Задача тигра — истребить коз, впиться в теплую плоть и разорвать их. Цель коз — загнать тигров в угол, не дать им возможности двигаться.       Через несколько минут после начала игры, лицо Люцифера приобрело мрачный оттенок. Задумчивый и настороженный. Он не сразу ответил на немой вопрос Морфея.       — Я хочу спросить тебя как Вечного. Хочу спросить две вещи. Я не люблю просить, не люблю быть должником. Но обстоятельства бывают разными.       Звезды в глазах Морфея ярко засияли. Его, белая как снег кожа, худощавая фигура выглядела угловатой, резкой на фоне черных простыней. В его взгляд вернулась царственность, в жесты: легкий прищур, положение рук — прежняя грация. Сон спросил, ясно и величественно, как не говорил уже очень давно. Звонко, как звучал бы бегущий меж камней горный ручеек, но и бархатисто и глубоко.       — О чем ты просишь, Утренняя Звезда?       Люцифер помедлил, прежде чем моргнуть. Помедлил прежде чем ответить.       — Мой близнец. Михаил. Он исчез вот уже как десять миллиардов лет. Со времен моего восстания, его не видел никто. Говорят что он умер, но я знаю что это не так. Иначе были бы… последствия. Мне нужно только имя. Кто или что ответственно за его исчезновение. Ты можешь назвать свою цену.       Конечно, Сон знал что случилось с ангелом-демиургом. Он знал, что в темноте своей темницы, Михаил кровоточит, горит от ран. Он знал что его ангельское тело используют и унижают. Морфей знал что такое унижение в заточении, перед искаженным в оскале лицом своего пленителя.       — Сандальфон удерживает его в заточении. Не стоит что либо мне предлагать за эту информацию.       Рука Люцифера замерла. Коза в его руке была крепко сжата сильных пальцах ангела.       — Сандальфон… Вот как. Я… благодарю тебя. За то что ты безвозмездно оказал мне услугу.       Он поставил козу на доску. Теперь движения одного из волков Морфея были почти полностью заблокированы. Отросшие черные волосы Сна щекотали ему плечо, когда он потянулся за самым далеким от него волком, чтобы съесть одну из непредусмотрительно оставленных без внимания коз.       — Я помог тебе. Но это ведь не все что ты хотел спросить.       На лице Люцифера вновь появилось выражение, крайней степени отвращения, будто бы в этот самый миг ангел почуял невыносимый смрад.       — Мог ли Он все это предопределить? Я точно знаю как буду ходить несколькими козами. О еще двоих имею смутное представление. О других не думаю вовсе. Он предопределил все. Смерть несчастных Саракуэля и Каразеля. Мое восстание. И вот, я здесь. Ведь для хорошей истории для героя спасителя нужен злодей. Но это все что Он запланировал? Его план закончился после моего Падения или Он со мной не закончил? Решил ли Он что я буду тебе говорить? Входило ли в Его план твое спасение?       Боги. Плоды существования разума, способного к воображению, и самой концепции Снов. Как неописуемо давно (Сон даже содрогнулся от мысли насколько) появился первый бог. Сначала, почти во всех зарождающихся цивилизациях боги не имели формы, голоса и истории. Едва говорящие разумные существа преклонялись перед неведомой силой, но она никак не обретала конкретики. Но как только крепли умы мечтающих, крепли и их боги. Расплывчатых, слабых богов, которые как мухи роились вокруг людей, вытесняли боги сформированные, с крепкими рукопожатиями. Боги появлялись в Мире Снов и там же умирали. Некоторые пренебрегали ими, кто-то опасался. Сон считал что все зависит от перспективы. Что истинна явление куда более многогранное.       Ему было неприятно осознавать, как опасны могли быть боги, и каким беспомощным был он сам. Поэтому шлем, вырезанный им из кости одного из них служил об этом постоянным напоминанием.       — Он мог. В твоей культуре мог. Есть существа куда могущественнее богов, но власть этих же самых богов в рамках их собственной религии простирается довольно далеко.       Люцифер помрачнел. Он не выглядел удивленным, будто бы осознавал эту истину, просто желал получить подтверждение своих догадок. Люцифер вновь выглядел озлобленным, но он не избегал пытливого взгляда Морфея. Сон глядел в самые глубины пары тлеющих огоньков.       — Но как Он мог? — прошипел ангел. — Слишком много переменных, слишком много тех, кто не вписывается в его мирок. Это как с той козой, которую ты убрал с доски. У меня были на нее планы, но я не уделил ей достаточно внимания. Он не может настолько прямо влиять на все.       — Он предпочитал действовать через тебя и твоих сородичей, — лицо Люцифера приобрело совсем белый оттенок, из-за чего на его щеках и переносице стало очень ярко видно россыпь веснушек. Сон добавил, самым мягким голосом на который был способен. — Мне кажется эти размышления приносят тебе лишь страдания.       — Существует куча христианской писанины о том, как полезны страдания для души. И я намерен покончить с этим, поэтому хочу знать.       Рука Морфея дернулась, будто бы он хотел положить ее на плечо Люцифера, но передумал. Сон прикусил губу, от вида нахохлившегося Люцифера. Тревога падшего ангела как ледяное пламя перекинулась на него. Он хотел что-то сказать, но его нутро бросило в холод. Сон разомкнул тонкие губы, а потом вновь сомкнул, когда обнаружил что слова потерялись на полпути к языку. Наконец, он сглотнул и хрипловато произнес:       — Ты намерен покончить со страданиями?       — С Его играми, — резко ответил Люцифер. Затем, чуть мягче, будто пытаясь загладить грубость, добавил. — Я не хочу быть частью Его плана. Я не хочу быть частью чего либо. Ведь я — это я.       Люцифер сделал ход. Странный, неосмотрительный. Он подставлял свою козу под удар, хотя сам и не видел этого. Трепещущее пламя в камине заставляло миниатюрных животных отбрасывать неровные и дрожащие тени. Также дрожала рука Морфея, когда он делал ход своим волком. Он почему-то не хотел атаковать эту козу. Люцифер наверняка просто отвлекся. В другой ситуации он никогда бы не подставился таким образом.       — Я не могу дать ответ на этот вопрос, — Морфей поднял взгляд, но лицо ангела ему было не видно, из-за черной челки. — Я — Сон. Я не властвую над Его мыслями.       Люцифер пригладил рыжие торчащие кудри, но две пряди неизменно остались торчать вверх. Он повторил это движение несколько раз, без явной нужды, задумчиво смотря не на Морфея, а на картину за его спиной. Картина очень точно изображала залитые солнцем альпийские луга. Как отметил Сон, у Люцифера не было ни одной картины, которая бы изображала людей. Наконец-то Люцифер, оторвав руку от своих волос впился взглядом в Морфея.       — Мне это известно. Я не так глуп, как могут думать некоторые.       — Я знаю, Люцифер.       — Несколько дней назад я был на банкете, где совершил кое-что без моего собственного желания… Если Он хочет чтобы я сгинул тут, этому не бывать. Я — это я. Не тот, кем хотят они меня видеть.       На миг, совсем на краткий миг, жар охватил Морфея, резкими и щекочущими мазками прошелся по щекам и груди. Вот он, Непобежденный. Гордый, страстный и упрямый.       Можно бесконечно смотреть на то, как течет холодная, тёмная бурлящая вода       И как горит горячий, яркий и трещащий огонь.       Даже если этот огонь предстал в форме, напоминающей человека.       — Ты похож на себя прежнего, — сказал Морфей чуть дрогнувшим голосом. Почему-то его тянуло заламывать пальцы.       Воспоминания о временах, таких далеких, почему-то по воспоминаниям легкими, как эфир, невесомыми как облака. Нет, это не его чувства и грезы. У него и на этот момент случались неприятности. А Люцифер был юн, горяч и молод, полон энтузиазма и надежд.       В уголках глаз Люцифера появились морщинки.       — Это было так давно Сон. А времена меняются. И мы меняемся. Не думаю, что сравнивать меня сейчас и меня из прошлого разумно.       — Но что-то может оставаться неизменным, не так ли?       Люцифер подарил ему лукавую улыбку, яркую, как блик на острие ножа, прежде чем сердечно рассмеяться.       — Возможно, Сон из рода Вечных.       И Сон растянулся в ответной улыбке. На краткий миг, у него из души исчез холод.       — Возможно, Люцифер Утренняя Звезда.