Лисёнок

      Почему-то одиноко. Вряд ли я сама в этом виновата… нет, абсолютно точно виновата я. Оборвала все связи с людьми сразу после окончания ВУЗа.       Кажется, и жизнь прошла. Были же парни, что подкатывали ко мне, были и те, кто мог скрасить одинокие дни, но зачем мне придурок, что постоянно скидывает какие-то «смешные» картинки, или умник, для которого дрифтить на своей «жиге» — верх крутости, и уйма подобных им уродов. Даже мысли об общении с такими раздражают; сигаретку бы — да закурить не могу. В погоне за красотой я пошла самым простым путем — таблетки, самые разные: для улучшения работы желудка, для похудения, притупляющие голод… жрала всё подряд. Сильно исхудала и заработала язву. Всё для стройной фигуры, тонких ляжек и маленькой талии, а по итогу — ни хрена: одинокая, больная, стрёмная. Зачем только я менялась? Для себя? Так почему таким образом?       Из методов приободрения могу накрыться тонким одеялом, перевернуть подушку на прохладную сторону и, зажмурившись, перестать думать о реальности, уйти отсюда туда, где я буду счастлива хоть на короткое время.        — Эй, люби меня! — это ведь не простая ночёвка в лесу? Что-то большее. Может, что-то особенное.       — Так-то ты мне сейчас коленом на причиндалы давишь, — не давлю, а грубо касаюсь. Ещё рукой глажу твои волосы. Мог бы и заметить!       — Я знаю и, кстати, я не чувствую напряжения, где эта… штука, — о, стоило только потрогать грубые джинсы ладонью, как он встал. — Насиловать будешь сегодня, — ты не откажешься, тем более — когда я говорю нежным беззаботным голосом с глазами округленными и такими милыми. Ты сам как-то раз говорил, что не сможешь сопротивляться мне в таком случае. Мне плевать, что тут темно — ты должен понять намёк.       — Нет, конечно. Что за вопросы? — ой, что это мы нахмурились, не притворяйся. Даже в полной тьме я вижу очертания твоего лица.       — Это не вопрос, — ты не понимаешь, что я могу от приятных поглаживаний твоих гениталий с заигрыванием перейти к грубому хватанию с соответствующим требованием. — Ты ведь знаешь, почему тебе лучше сдаться, — первое предупреждение.       — У тебя есть наручники и плётка? — а ещё — латексный костюм, я же всегда их беру в поход, ты ку-ку?       — Я и раньше без них справлялась с тобой, — а вообще, я не хочу сегодня доминировать. — Однако я думала, что ты возьмёшь инициативу в свои руки и сделаешь милую скромницу немного грязной, — ты ржёшь сейчас?! Я, по-твоему, настолько испорченная?       — Это меняет дело, — эй, подожди! Я не ожидала, что от ягодицы ты так резко скользнёшь рукой мне промеж ножек и улыбнёшься, оскалившись. Сейчас точно перевернёт нас, чтобы быть сверху.       — Ах! Мог бы и понежнее, — конечно, он подложил руку мне под голову, однако и так больновато. Всё, надо войти в образ непорочной девушки. — Дяденька, вы же не станете срывать с меня одежду.       — Тьфу ты, это сложно, давай сегодня обойдёмся петтингом? — ты охренел? Снимай трусы, сволочь!       — Э, если сегодня петтинг, то завтра пеггинг, — совсем обленился. Не ты меня возьмёшь, так я тебя — и очень жёстко.       — Понял я, понял, злой дядя насилует порочную деву, — ты меня доведёшь, и от угроз я перейду к настоящему изнасилованию.       — Ты оху!.. — вот сучоныш — взбесил меня специально и поцеловал. Он знает, что, будучи на взводе, я буду вырываться — как подобает жертве.       Как глупо и смешно. Вот бы это взаправду.       Шум дождя ни на что не похож. Капли бьют по крыше — это не похоже на то, как душ льёт в металлическую ванну. Это именно дождь — такой спокойный, умиротворяющий, сбивающий с негативных мыслей, делающий лёгкий массаж мозгу. В голове уже появляются картины, вызывающие желанное спокойствие: подступает сон.       Какой-то лагерь, костёр, треск огня и люди — всё такое ламповое. Вот парочки обнимаются, кто-то накрылся пледом, и мне бы так. Я словно наблюдаю из леса за ними, сидящими на бревнах, загипнотизированных пламенем.       Вот ещё одна парочка. Высокая трава, светлое поле и эти двое. Она — такая маленькая. Её ноги и плечи гладкие и аккуратные. Кукла, одетая в лёгкое голубое платье, сидит, оперевшись на него. Него — такого тяжёлого, словно рубленного топором, такого грубого. Девушка будто сидела тут давно и ждала его. Она спокойна, доверяет ему, чувствует себя в безопасности. Мужчина же наоборот — напряжён. Сидит так, словно готов в любой момент сорваться и уйти. Ногу поставил именно так, но при этом обнимает её за талию. Мило.       Несколько человек: кто-то с метлой, кто-то шваброй и тряпкой — убирают некий сарай под надзором… чьим-то надзором. Сколько грязи и пыли они собрали, и сколько ещё осталось на кирпичных стенах. Давно не работала ни с кем. Нет, так не усну.       Сейчас всё, что я могу — это смотреть в холодный потолок, ожидая, как зазвонит будильник, потом одеться поприличнее и поехать в больницу. Тяжесть в желудке мне не нравится.       Почему я здесь? Мне больно до блевоты или я уже… нет, этот солоноватый вкус — кровь. Не кашляю, не блюю, просто кровь вытекает изо рта, равномерно. Слёзы из глаз. Но боли я не чувствую — видимо, только пока. Что-то виднеется, пропадают пятна перед глазами. Ночь, авария, и я на заднем сиденье. Больно дышать: я что, из-за удара о сиденье спереди сломала рёбра?! Так и есть: вижу и чувствую кости, что елозят по лёгким. Кто эти люди вокруг меня? Нет, это не мои родители, а рядом — не сёстры; не помню, кто моя семья, но люди рядом — точно не они. Девочка по центру ещё жива — она не пострадала, а взрослые… женщина мертва: она головой насадилась на разбитое боковое стекло. Мужчина ещё жив, но тоже сломал рёбра о руль и не шевелится. Вторую девочку я не вижу, но вижу её волосы — похоже, ей тоже тяжело.       Люди. Вокруг образовались ещё машины: из них выбежали люди, одни пытались вскрыть двери машины, другие уже вызывали скорую и службу спасения, чтобы те вскрыли дверь и спасли нас — врачи точно с этим справятся. Кто-то смог открыть мою дверь, но меня не достали. Врачи рекомендовали не вытаскивать и только зафиксировать голову вертикально, чтобы я могла дышать. Какой-то мужчина очень аккуратно держал мне голову, взяв её руками возле ушей и скул; стало легче дышать носом и ртом, но кровь всё ещё течёт, пусть и в меньшем объёме. Он говорил со мной и другими людьми. Сухие, большие и грубые как наждачка пальцы. От этих касаний моя кожа горит.       — Держись, мелочь. Всё будет хорошо, просто потерпи, скорая едет, не закрывай глаза, — мне трудно их и приоткрыть: подступившая боль сейчас значительно усиливается: так и хочется зажмуриться, но я пересиливаю себя. Из-за слёз я не вижу его лица, а пульс бьёт так сильно, что я с трудом слышу голос — дрожу или мне кажется? Страшно представить, что видит этот человек. Дядя, не дай мне умереть, пожалуйста. — Ничего не говори, тебе и так больно, — я и не пыталась — рот сам двигается. Ты ведь напуган, признай это, я слышу, ты словно всё тише и тише — если заговоришь погромче, не сможешь сдержать слёз?       Другой смог пробраться через заднее стекло и удержать среднюю девочку. Я смогла услышать, как он трётся о кузов и заднюю полку автомобиля.       — Эта тоже держится. А последняя… Блять. Её не спасти, — неужели девочка повторила судьбу той женщины. По тону мужчины, агрессивному и ревущему, ясно, что с ней случилось нечто гораздо хуже.       — Пиздец, — вот, кто агрессивно настроен, — просто подержите её! — девушка забралась на багажник и держала шею той, последней девочке. — Ёб твою… — она боится: её прерывистое дыхание слишком громкое, она дрожит, но держит. Я уверена, что она полностью осознаёт бесполезность своих действий, но всё же решила оказать помощь трупу.       — А водителя проверили? — мужчина, что держал мою голову, смог втиснуться между мной и сиденьем — похоже, устал держать руки на весу; я чувствую, что что-то не так, словно силы покидают его. Я смогла посмотреть на мужчину: слишком темно, кажется, вот-вот ослабит руки. Дядя?       — Уже держу! — кто-то успел обойти машину и через разбитое стекло добраться до водителя. Дядя упёрся локтями в диван, передал вес на них и продолжил держать меня. Словно слова товарища были знаком для старта. Он странно, даже смешно, залез. Одну ногу перекинул между мной и девчонкой по центру, находясь рядом со мной; голову он наклонил — наверное, так легче. Теперь удерживал он её ладонями, а не пальцами. От него пахнет чем-то неприятным, а, может, нос меня подводит. Пахнет старым горьким шоколадом.       Эти люди всё время держали нас в сознании разговорами, чтобы мы отвлеклись от боли. Почему никто не заменит их? Можно же как-то пролезть и подменить их. Вокруг едут машины: некоторые люди выходят и смотрят, что случилось, но ничего не делают, только этот человек и его друзья. Они устали, и я это слышу: кажется, что его руки словно верёвкой пережимает. Дядя извинился за то, что неудобно держит меня — почему он извиняется? Я должна его на коленях благодарить — за стойкость, за то, что он не проехал мимо, за то, что терпит боль. Он порезал ладонь, наверное, когда вскрывал дверь. А я и не чувствовала, как кровь стекает по щеке.       — Девчуль, обещай выжить и встретиться с нами однажды, на шашлыки, может, сгоняем, только выживи, а там встретимся, — в его голосе не было уверенности — сплошная измученность. Скорая ехала очень долго. Может, он хотел скрасить последние минуты жизни ребёнка? Дать какую-то цель. Спасибо, хороший человек. «Ага» — всё, что я смогла выдавить из себя, пока изо рта капала кровь. Другие люди тоже что-то говорили тем, кого держали. Только всё это глупости: я ни за что не смогу встретиться с ними, ни при каких обстоятельствах.       Скорая, наконец, приехала. Нас аккуратно передали врачам. Я заметила, что случилось с третьей девочкой, когда меня вытащили из машины. В момент аварии она пила из металлического термоса, и от удара о сиденье он вошёл ей в лицо, прямо в глаз, очень глубоко, и ещё из её горла что-то торчало.       К сожалению, и тогда я не увидела лицо дяди, что спас меня, но его куртка и голос… передав нас врачам, он отошёл к своей машине. Когда мне оказали первую помощь, я услышала, как он спросил, может ли поехать с нами, пока не появится опекун или кто-то другой. Больше тех людей я не видела.       Меня ещё долго навещали в больнице: я не сразу вспомнила своих родителей, близких родственников и события, предшествующие аварии. Как оказалось, родители Светы везли нас с Наташей домой с какого-то концерта, и потом… Наташа умерла, а Света сразу после выписки попала в детдом, потому что её отца лишили родительских прав.       Папа стал относиться ко мне как к хрустальной, и даже через год после выписки мама ругала его за излишнюю заботу, хотя сама переживала не меньше за то, что я перестала сближаться с людьми настолько, чтобы ездить с кем-то в одной машине. Мои отношения с людьми и правда сложно назвать действительно дружескими. Чёрт, от этих воспоминаний я точно не усну.

***

      После таких воспоминаний захотелось проверить, все ли рёбра на месте, но даже одеяло скинуть было тяжело. Надо поторопиться и идти на автобус.       Мне всегда было интересно, как у некоторых людей щетинки на зубочистках мнутся: я боюсь переборщить, чтобы не сломать себе зубы, а они… например, папа — когда я жила с родителями, всегда думала почему, он так давит зубы.       Или завтрак? Многие успевают приготовить и съесть яичницу с хлебом и кофе. Я никогда не успевала даже чайный пакетик в кружку бросить. Даже сейчас — время уже семь двадцать, а я ещё не оделась и опять опаздываю на занятия. Надо успеть на автобус и старосте написать.       Из вещей нашла свитер, весеннюю куртку со сломанной молнией и джинсы. Я даже не надеюсь, что они хоть немного согреют меня — только бы добраться до остановки.       Хочется, чтобы тут кто-то был — причина для возвращения, свет в дальней комнате. Но я одна, стою отражением в зеркале прихожей.       Улица привычная, тихая, холодная и засыпанная, а снег ещё и усиливается. Как бы не отменили рейс в связи с плохой видимостью. Мне бы просто появиться на паре: я и так много пропускаю. Геннадий Михайлович, только не отмечайте в начале пары, пожалуйста.       На полной снега остановке нет ни души: надеюсь, я не опоздала и смогу занять хорошее место — у окна, около задней двери, но не близко к ней.       Прибыл мой «тридцать первый». Опять странности: я не могу найти переписки со старостой, да и беседы группы нет, а все личные диалоги не открываются: может, с новыми обновлениями ВК вышли новые баги? Мне остаётся только надеяться, что я успею к середине пары.       Сейчас можно поспать, а то по ночам с этим проблемы. Жалко, что уже светает. Надо хоть к концу занятия успеть.       Натянув шапку на глаза, мне стало легче: не отвлекает солнце. И чего оно так рано выглянуло?       Тут только я, шапкина тьма и шум мотора. Автобус стал понемногу покидать моё сознание, теперь — только тишина и чёрно-белый экран; правда, ощущение, что я, скорее, перестала различать цвета, но я не страдаю дальтонизмом. Перед лицом появились ворота — высокие, раздвижные, а рядом — входная дверь. Это КПП, на воротах какой-то герб — лис, свёрнутый в клубок. И что это? Я здесь никогда не была. Чувствую, как на лицо падают колючие снежинки.

***

      Какая-то тяжесть упала на плечо и то тянула меня, то толкала. Послышался нарастающий голос. Сильно мямлит:       — Вставай, достала ты, долбаный шашлык! — твою мать, я уснула в автобусе, и водитель уже будит меня. Как мне добираться до вуза… какой к чёрту вуз? Я его окончила год назад.       — Дядь, ну как ты говоришь с новенькой? Смотри и учись, — я ещё новенькая? Что за девка говорит с водителем?       Эта дура бешеная надавала мне лещей!       Я лежала на асфальте, на меня сыпал мелкий снег, будили двое: девка с косичками и какой-то ошарашенный парень. Что бросилось в глаза — их одежда: свитера и брюки, только у щетинистого ещё и дурацкая шапка, какие обычно носят деды зимой — «папаха» вроде. Для декабря это неподходящая одежда. Лица толком не вижу: прямо за ними стоит фонарь, что светит мне в глаза. Точно как на допросе, хотя, нет — будто лежу на операционном столе, а на меня смотрят хирурги. Хирург и больная девка!       — Алис, не, ну ты можешь так сделать, а я парень. Бить девушку нехорошо, — парень собрал с асфальта немного снега и приложил к моим щекам подобие снежков.       — Хе, потому зови меня. Видишь, как сработало! — самоувенно улыбнулась девушка, сидя на корточках и счастливо смотря на парня. Они немного дрожат, пускают пар.       — Ты Варвара Краёва? — только проснулась, а тут такие вопросы. Кстати, голос у него очень скучный: он скорее мямлит, чем говорит. Я кивнула. Парень встал с колен и подал мне руку. — Иосиф Сталин, — не мямлил — достойно представился, на одном дыхании. Собственное имя вызывает у него улыбку. Косички пихнула генералиссимуса в плечо. Сталину ещё смешнее от этого.       — Не слушай, Виссарионов он. Иосиф Сталович Виссарионов, — девушка недовольно отвела от него взгляд и тоже подала мне руку. Я взялась за обе, чтобы встать. Девушка почему-то кажется знакомой. — Я Алиса Двачевская, — осознав, я чуть не завизжала, но нельзя: не место и не время. Если это правда она, то это… это значит, что я умерла, или просто иду по стопам затворника-неудачника. Лучше бы умерла.       — Может, ты скажешь что-то? Буквы там, знаешь? У нас в списке немых нет, — Алиса захотела исправить, но парень её перебил. — Ну кроме… да, но эта не немая.       — Я Варя, да. Подожди! Куда вы меня тащите? Я хочу домой! — это точно сон! Я же совсем плоха: вместо поездки к врачу поехала в универ, почему я не могу вдруг оказаться в реалистичном сне? Могу! Но хочу домой!       Алиса решила меня запугать.       — Заткнись, а не то по роже получишь! — она замахнулась. Мне это не понравилось: я схватила её за кофту и потянула на себя. В глазах рыжей появился лёгкий испуг.       Я тоже испугалась. Парень схватил кулак рыжика и положил руку мне на плечи и прижал к себе. Как же моё личное пространство?       — Тихо! Будешь беситься — лизну за глаз! — так мне ещё не угрожали: я сразу успокоилась и стала пялиться на него, недоумевая. Судя по его округлившимся глазам и поднятым бровям, он тоже удивлён. — Алис, — чёт слишком подозрительно он свёл с меня взгляд, — я её сломал, — мне просто страшно и хочется плакать. А этот ещё отвернулся и пялится на грудь рыжей. — Крайова я, — парочка обратила на меня внимание. — Там «йо», а не «ё». Можно просто Варя, — Иосиф Сталович — какое же сложное отчество — извинился. Мне удаётся сохранять самообладание: тут сама Алиса Двачевская, а вот что это за чёрт в шляпе, я понять не могу. Так, надо разузнать, всё ли тут как в «лете», потому что парня с таким именем там точно не было. — Ребят, я это… не помню ничего. Где мы?       — Я же говорил. Она пока шла, оступилась, упала головой. Её к Виоле надо, — он озабоченно стал осматривать мою голову и щупать на предмет травм: что-то мне не нравится, как он это сделал. И, приблизившись к лицу, понюхал что-то перед ним. — Не пила, вроде, — нет, я ножовка. Что-то меня это рассмешило: похоже, нервы. Этот парень — точно местный клоун. Рыжая хотела что-то высказать парню, но он её перебил. — Свяжем её? От греха подальше, — прошептал он ей. — Мало ли, накинется на нас, — то, что я слышу, его не беспокоит.       — Виссарионов, — о-о-о, усталые нотки в голосе — он всегда такой, да? — Ты сначала сказал, что «от тяжести бытия она обессилила и уснула!» — уже вижу, как он спародировал это «обессиленно уснула» — так театрально, наигранно, как раз фонарь к месту — замена прожектора.       — Да? Ну, может, она резко обессилила, — с какой-то издёвкой он это сказал. — Так вот. Это лисёнок, — он хорошенько хлопнул меня по спине. — Welcome to the club, buddy!       — Ах ты ж… с… — конечно, больно; Алиса уже начала ругать его, чтобы он не бил так, а тот отмахнулся. Теперь Иосиф положил руку мне на плечо, как близкому другу, и потащил за собой. Он счастлив, что ли? Чему он радуется?       — Прости-прости. Должен был предупредить: я обычно ко всем отношусь одинаково, что к девушкам, что к парням, — падла, мог бы просто не прикасаться ко мне. От него ещё потом разит, хотя в целом не так противно, а вот другой невнятный запах — фу.       — Так что будь аккуратнее, а то Сталович на прогиб кинет, — м-да, не повезло мне. О, это тот самый забор из сна. Зелёный, и на нём медный лис. Мы прошли через некое КПП с турникетом, где за окошком сидел мужчина. — Закрывай, мы её нашли.       Жующий охранник выдал что-то, похожее на «угу».       Мы прошли через большую территорию. Благо снега немного и дорога заасфальтирована. Иосиф расспрашивал о самочувствии и обсуждал с Алисой, куда меня деть.       — Почему не к тебе в комнату? У вас там одна свободная кровать есть, — у них? Погодь, рыжая, выходит, парень в комнате живёт не один и в ней как минимум три кровати?       — Девушку… в комнату к парням… тебя это не напрягает? — так-то я не особо горю желанием попасть в одну комнату с тобой: мало ли, в одну ночь ты окажешься со мной под одеялом.       — Только попробуйте что-то сделать! — мне неспокойно от того, как она это сказала: были случаи? Если и были, то по его перекошенному вопросами лицу заметно, что он не в курсе.       — Кстати, лишнюю койку мы отнесли на склад. Нас ещё должны расселить по двое на этаж, — он отпустил меня, говоря с подругой и повернув весь корпус к ней. По двое на этаж… что-то странно это всё.       — Точно, совсем забыла. Тогда что нам делать? — рыжая смотрела то на меня, то на парня, подставив руку к подбородку.       — Я не привереда, могу и на полу поспать, — лучше вмешаться: мало ли, к чему это приведёт. Парочка обменялась вопросительно-недовольными взглядами — их игру глазами по-другому описать нельзя.       — Ага, может, тебя ещё в комнате отдыха оставить? — звучит как идея, Иосифу понравилось. Наклоном плеч и головы выразил: «Нет, ну… а почему бы и нет?» Однако толчок рыжей заставил его передумать.       — Ладно, Варя пусть спит на моём месте, только бы парней не разбудить.       Мы уже заходили в огромное четырёхэтажное здание, состоящее из нескольких корпусов. Вход — автоматические двери, как в магазине, обдуваемые тёплым воздухом, но сейчас он выключен. Помещение, кстати, тёмное… а, верно, сейчас ночь. Как-то я легко приняла эту информацию. Иосиф махнул кому-то за стеклом.       — А ты? Спать в комнату отдыха пойдёшь? — Алиса так нежно это произнесла. Мне показалось, что она прижалась к нему.       — Чтобы попасть под горячую руку Славе или Мику? Давай не надо. Я что-нибудь придумаю, не первый день тут.       — Но ты… хотя, думаю, ты прав, — подождите, разве у вас не уважительная причина? Вы, типа, меня искали.       Уже на первом этаже какие-то помещения — они с табличками, но я не вижу надписей: очень тёмно. Мы пошли к небольшой лестнице и поднялись на второй этаж, в коридоре разделились. Комната рыжей — первая. Как только дверь хлопнула, парень изменился: раньше он ступал громче, спина была прямее, а дышал словно с улыбкой, и, когда я окончательно привыкла к темноте, заметила, что он печален. С его шапкой это выглядит забавно, но всё-таки.       — Завтра я разбужу тебя где-то в пять, — почти мямлит, но всё понятно. Я вся внимании, уставший командир-абьюзер. — Парней не стоит бояться, ничего они не сделают, но если поползут слухи, что в моей койке была новенькая девушка, проблем не оберёшься, — проблем для меня. Тебе, наверное, такие слухи только в радость.       — Подожди, а ты-то где будешь? — не полезешь же ко мне.       — Рядом, конечно, где-нибудь в углу сидеть, спать, — ощущение, что он не впервые такое говорит.       Мы зашли в комнату, он оставил дверь открытой. Разулся, повесил свою шапку на вешалку и провёл меня в комнату. Показал на верхнюю койку и тумбочку, по которой забираться на неё; я сняла только куртку, без свитера тут не хочется оставаться. Мне немного неловко: ему пришлось мне помогать забираться на койку, и, похоже, чтобы попялиться на мой зад. Сколько же скрипа я создала, ужас.       — Ис, ты вернулся? — кто-то проснулся от звуков. Надеюсь, он в темноте меня не увидит.       — Да, прости, что так поздно, — он не рассказал про меня. Минуту, это он — Ис? Прикольно.       — М, угу, — проснувшийся отвернулся. Иосиф пошёл к шкафу — там вроде была табуретка, похоже, он и правда будет спать сидя.       Так непривычно спать на чужой кровати, и ещё в спину что-то металлическое упирается, мешает полотенце под жопой, подушка немногим толще одеяла, под ней так же полотенце, и в нём книга — как тут можно спать?!       Словно плыву в темноте по волнам среди космоса, но какая-то тревога заставляет меня упасть: от страха я дёрнулась так, что почувствовала себя на кровати и сразу в новом месте. Тут темно, спокойно и тепло. Я поняла одно — летом стою на горячем асфальте, нет, на мягкой траве.       — Сажать розы глупо, — кто это? Почему-то от его слов мне неспокойно.       — Ты просто не любишь цветы, — от слов этого человека мне тепло.       — Твоя правда, тем более, розы… нет, я их не не люблю, я не понимаю тех, кто их любит. Ищу смысл там, где его нет, это глупо, но так и есть, — ищет смысл в цветах, типа, как астрологи в созвездиях? Почему-то я чувствую, что сижу рядом с ними, но смотрю в сторону.       — Не понимаешь? Странно, расскажи, почему? — я ухмыльнулась: мне кажется, он скажет что-то вроде: «Розы — цветы убивающей, скоротечной любви».       — Розы одногодки, собирают на себе кучу муравьёв, очень долго распускаются. Только и делаешь, что заботишься. Кто-то оправдывается, говоря, что потраченное время стоит их красоты, но разве это так? — а чего ты хочешь от цветов? Чтобы они цвели круглый год и не требовали внимания?       — А разве ты не знаешь, какие они? От них веет романтикой, чем-то интимным, вот их и любят и считают, что потраченное время и силы того стоят. Я так считаю.       — Не спорю, розы — цветы страсти, не более, — этот человек встал на колени и начал копаться в земле. Тот, что тёплый, похоже, держит лейку. Чувствую, что могу коснуться их.       — А какие цветы, по твоему мнению, более?       — Ромашки. Они такие лёгкие, милые, светлые, как солнце, — улыбнулся: теперь мрачный говорил с теплотой. Я всё это знаю, даже не видя, кто это.       — Ромашки?! Мило, но не более.       — Пионы — отличная альтернатива розам, не такая пикантная, но по-своему притягательная, — пионы, это же банальщина: такие садят только старики.       — А колокольчики?       — Колокольчики миленькие, необычные, — вода журчит, ямка готова, и скоро в неё посадят цветок.       — И всё? А что насчёт васильков?       — Мы собираем букет первой любви? — что? Впервые такое слышу.       — Первой любви? — не я одна.       — Так зовутся букеты, что собирают пацаны лет семи, чтобы подарить девочке, которая нравится. Обязательно состоит из одуванчиков, ромашек и, если повезёт, то и из васильков, — понятно. Помню, один мальчик подарил мне букет из одуванчиков, а я сплела из него венок и передарила ему, он принёс потом ещё цветов, чтобы я не осталась без букета. Это был отличный летний день, таких было очень мало. Даже будучи ребёнком, я понимала, что их будет не хватать.       — Глупое название, — неправда: для букета, что дарит ребёнок, отличное название.       — А какое оно должно быть? — я слышу, как они закончили сажать розу.       — Тебе дарили такой букетик? — сомневаюсь, мне кажется, что твой собеседник — парень. Парням букеты не дарят.       — Варя, — а? Это кто?! Ис, гад. Ещё и раскачивает меня.       Я с трудом встала: после такой ночи руку сводит, ноги болят, а по спине как доской ударили — лядская перекладина. Уже светлеет. За окном всё покрыто тонким слоем снега. Ис закрывал шкаф и был удивлён, что я проснулась. Жестом позвал за собой — в руке он держал пакет с чем-то чёрным.       Он и правда мрачный тип: серая водолазка с высоким воротником и брюки, как у солдат. Серые глаза, выбритые бока, а густые волосы зачесал назад — его шевелюру можно в хвост заплести — чёрные, отдают золотым, совсем чуть-чуть. Будь я цыганкой, состригла бы.       — Почему ты удивился, когда я проснулась? Ты же сам меня разбудил.       — Я тебя не будил, у меня есть дело, и ты нежелательный свидетель, но раз проснулась, пошли со мной, — сегодня Иосиф говорит иначе, почти с хрипотцой, и иногда смотрит мне в глаза: у него печальный и усталый взгляд. Но вот почему в глаза? Сука, не смущай меня! — Только это должно остаться в тайне, — я чётко кивнула, не сводя с него глаз, и он улыбнулся… точнее, чуть не засмеялся.       — Куда? — странно: я была уверена, что он меня будил.       — Тебе ведь нужно помыться, — он шёл в сторону комнаты Алисы.       — Да, но у меня нет сменной одежды, — он хочет отнять у них одежду для меня? Это благородно, но только с одной стороны.       — Думаю, договоримся, — он ходит так… точно волнуется: голова иногда дёргается, ноги, кажется, заплетаются, руки ему словно некуда девать. Может, я надумываю и он такой из-за усталости: как никак, ночь он спал сидя. Как вообще ощущения после сна сидя?       Это не усталость! Мы зашли к ним в комнату. Ульянка спала на одной кровати с Алисой. Иосиф подложил пакет под подушку пустой постели — кровати у них, кстати, обычные, деревянные, с нормальными матрасами и подушками! Он подошёл к рыжей — она спала на боку, подложив руку под подушку, большую и мягкую, они и вдвоём на ней умещаются. Иосиф — как же бесит его имя. Сталович взял свисающую с кровати руку и начал медленно дёргать. Стоило Алисе открыть глаза, как у него на лице появилась улыбка, и признаки усталости и волнения испарились. Девушка была удивлена и в то же время смутилась — красные щеки всё выдали. Похоже, только наедине со мной Ис такой… амёба.       — Что ты тут делаешь? — меня она вроде не замечает. Всё её внимание уделено исключительно парню. А, нет, на мгновение она посмотрела в мою сторону: недовольные морщинки появились на лице, и вот она опять созерцает Сталовича, затаив дыхание.       — Я хотел посмотреть, как ты переодеваешься, но новенькая привязалась, всё помыться хочет, нашей ванной пользоваться не вариант, шумом воды парней разбудим, — такой улыбчивый, счастливый. Наверное, из-за того, что держит девушку за руку… Минуту — «разбудим?» Почему он сказал это так, будто мы вдвоём это сделаем?       — Да-да, этот ваш Боря. Ну, пусть идёт, — это какой-то особенный человек? Типа, Боря в Сатану превращается, если его разбудить? По тону Алисы он, скорее, заноза, что всех заколебала.       — Тут ещё момент, она стесняется говорить, но ей нужно сменное бельё, не могла бы ты одолжить своё? — момент довольно странный: он думает, что она сейчас встанет в одном неглиже и пойдёт искать в шкафу мне трусы?       — Отвернись и не пялься на меня, — она сказала это спокойно, обыденно. Скорчив недовольное лицо, парень подошёл к окну. Почему-то это выглядит так естественно.       — Слушай, а Ульянка в чём спит? — мне кажется, стоит позвонить в полицию, но и варианта простого издевательства над рыжей нельзя исключать.       — Придурок?! Даже не думай. Я тебе нос сломаю, — Алиску он разозлил, однако по его смеху я поняла, что именно этого он и добивался. Звонок в полицию откладывается. Рыжая села на кровать, надув губы, и начала искать в ящике тумбочки бельё, но по агрессивной переборке я поняла, что его нет. — Оно… пропало. Уля, маленькая засранка, — какое у неё лицо: она меня сейчас взглядом испепелит, что уж про мелкую говорить. Тем не менее её красноватое лицо вызвало у меня только улыбку.       — Не злись на неё, она правда сперла твоё бельё, но взамен даст тебе новое, — он развернулся и пошёл к кровати Ульянки. Алиса еле успела прикрыться. — Кстати, а чего ты стесняешься? Мы взрослые люди, я не озабоченный подросток, что, увидев девушку в одном лифчике, будет бегать по коридору и наяривать с криками: «Сиськи!», — он полез рукой под подушку.       — Ой, не напоминай, — это реально было? Алиска сейчас сидит с лицом, будто лимон съела.       — Что «не напоминай?» Это не ты наступила в его… кхм, — он достал тот пакет и бросил Алиске. А кто герой этой истории?       — Это ведь ты купил. Зачем говоришь, что она? — рыжая осмотрела пакет. Не задавай вопросы, ты на его лицо посмотри — да он сейчас коридорный флешбэк ловит.       — Она попросила меня, пришлось у местных искать подходящее. Кстати, открой хоть, я сам не знаю, что там, — украл, значит.       — У подпольного купил?       — Нет, у того, кто купил у него, — перекуп, значит.       В пакете было бельё с чулками и надписями «Да! Папочка» на самых интересных местах. Это бельё отдали мне, не без споров, но выбора у меня нет. Когда уходила в ванную, услышала их разговор.       — Не связывался бы с ним, сам понимаешь, что произойдёт, если кто прознает.       — Если б я не связывался, то новенькая сейчас ходила бы без белья, ты бы не получила мазь и ту вещичку.       — Я и не просила тебя! И ты ведь неспроста даришь мне всё это, — я включила душ, чтобы не вызывать подозрения.       — Не набирай обороты. Ту вещь я действительно тебе подарил из своих побуждений, мазь была тебе нужна, я её вообще для себя покупал, но тебе оказалась нужнее. И бельё попросила достать Ульяна, потому теперь одна счастливая пара осталась без ролевых игр из-за неё… Я правда не знал, что там, я ожидал простые кружева с чулками на подвязках. Со стороны и действительно кажется, что я тебя держу за извращенку и снабжаю всяким. Давай сойдёмся на том, что мы оба не поняли друг друга.       — Давай. Что-то новенькая там задерживается. Надеюсь, она ничего не слышала.       — Всё она слышала, — пидор грязный, мог же промолчать, и откуда он узнал? Я зашла в кабинку и быстро намылилась, сейчас надо успеть помыться за минуту… Среди шампуней и кондиционеров стоит банка «Нивеи» для мужчин.       Я очень торопилась и сразу вышла в этом белье. Парню было как-то всё равно, Алиска засмущалась, а Ульянка — почему она проснулась-то?! Ей было интересно: в глазах огоньки загорелись.       — М-да, и за это я отдал семь косарей, — понимаю твоё… не понимаю! Ты расстроился? Да когда перед тобой девушка в таком белье выйдет? И хватит пялиться так надменно.       — Сколько? Да это глупость, оно не может столько стоить, — тут я солидарна с Алисой: для такого качества это слишком высокая цена, тут косые строчки.       — Может, — не ври, Ис. Оно стоит ну максимум три с половиной, ну, может, четыре тысячи, а если учитывать, что ещё этот «напольный», или как его правильно, накрутил тысячу или две, а потом и первый покупатель… Нет, деньгами он распоряжаться точно не умеет.       — Какая ты… секси, — спасибо, но, думаю, тебе рановато такие вещи говорить. Ощущение, что глаза вылетят из орбит: настолько она восхитилась.       — Уля! — из-за своего выкрика Алиса не услышала, как парень произнёс: «Очень». А я услышала! Может, он старается не пялиться на меня, и потому наедине со мной ведёт себя странно. Что за бред я несу? В этом случае он вёл бы себя не так. Он сделал вид, что ему плевать, а на самом деле всю меня уже облапал. Это неприятно, но даже такое внимание со стороны парня лучше, чем жалость.       — Можно я воспользуюсь пастой? — простите, уж не приучена ходить с грязными зубами.       — У тебя щётки тоже нет? — рыжая, ты видишь меня насквозь.       — Не-а, но я и так справлюсь, — пальцем лучше, чем ничем.       — А можно я обнаглею и у вас почищу зубы? — Ис, не лезь.       — Ага, твоя щётка всё ещё у нас. Идите уже.       — Спасибки.       Мы оба пошли к раковине. Непривычно чистить с кем-то зубы за одной раковиной, хотя вроде в детстве я с кем-то так же стояла.       — Скажи, а почему твоя щётка у них? — я нанесла пасту на палец и стала тереть о зубы — неэффективно, конечно, но лучше, чем ничего.       — Как-то раз у нас раковина была занята, а до построения осталось совсем мало времени, и я побежал к ним, так и оставил тут щётку, а запасную теперь использую в своей комнате, могу чистить зубы и там и тут, — с шампунем, видимо, так же. Он взял тёмно-синюю щётку, понюхал и положил обратно в стакан. — Уля, — он недовольно произнес её имя и использовал красную щётку. Похоже, Уля что-то сделала с его, и он в отместку использует её щётку. Пена из его рта. Я думала, у меня десна кровит, но у него — просто кошмар, пол раковины в красно-белой пене. — Что ты ей делала? — он выскочил со своей щёткой к девушкам.       — Ну, там, голову чесала, расчёска она отличная, может, спину чесала и не только… — Ульянка стопудово приложила указательный палец к щеке и провела взглядом по потолку.       — Чесалась ей, значит… — он облизнул её и положил в рот как леденец. — Свабофато, — вытащил, — подольше чеши.       И вот опять: стоило нам выйти из комнаты девочек, как его осанка снова изменилась, а рожа стала грустной.       — Идём в комнату отдыха, скоро собрание, — ты даже на часы не смотрел! Стоп, у него есть часы! Я даже не заметила. Могу ориентироваться по нему.       — Что за собрание?       — Обычное собрание перед сменой, может, скажет принести кровати в новую комнату, новую форму выдадут, новое расписание, и обязательно потребует отчёты за смену, — «скажет?» А, верно — Ольга Дмитриевна.       — Подожди, какие отчёты? Мы разве не пионеры? Ну или типа того, — он тупо посмотрел на меня, будто я глупость сказала.       — Хорошо ты приложилась об асфальт. Добро пожаловать в Лисёнок, вожатая, — я же ничего не знаю: мне выходить по утрам, проводить зарядку и… что делать-то?       Стоп, мы вожатые, разве это не значит, что мы — закон? Почему тогда Ис боится попасться ночью, а Алиса — нет? Он что-то сделал?       — Похоже на то, — я начинаю паниковать. У меня ладошки вспотели.       — Волнуешься? Обычное дело, главное — не паникуй, понимаю, пятнадцать идиотов, за которыми надо следить — ещё те занозы, — сколько? — Но сразу тебя к ним никто не пошлёт. Сначала дадут наставника. Старайся перенять только лучшее, а там найдёшь свой подход, — почему я? Как мне с ними говорить, что делать, если они начнут беситься? Если наставник начнет беситься?       — Я не понимаю ничего, — надо поправить себя. — Не знаю, как управлять людьми.       — Странно ты это назвала, — э? Он прав. — Ещё скажи: «Не знаю, как контролировать их мысли», — рот закрой.       Мы вошли в просторное помещение с четырьмя яркими оранжевыми диванами и зелёными как трава стенами. На одном из диванов спала Мику — её аквамариновые волосы я узнаю из тысячи.       — Тише, Мику спит, — я сама поняла, незачем говорить.       — Сам к ней подходишь, — ничем хорошим это не кончится. Не хочу попадать в неприятности в первый же день.       — Ну ты посмотри, какая она милашка, когда сопит, а какие волосы, всегда мечтал их потрогать, — неспроста он опять натянул улыбку. Он потянулся к её волосам или руке… нет, не к руке — он оттянул её штаны за ремень, чтобы попялиться на, надеюсь, трусы. Изврат.       Мику вскочила, ну, как вскочила… Она только пискнуть успела, как парень ладонью в лицо толкнул её обратно на диван.       — Плохо, не умеешь притворяться спящей, — а ты, типа, спец?       — Начнётся смена и посмотрим, кто не умеет притворяться! — Сталович всё за те же брюки перевернул девушку на живот и шлёпнул по заднице. Мику от боли крикнула.       — Не пугай мне новенькую раньше времени! — ты сам справляешься прекрасно. Маньяк — теперь я понимаю, почему для тебя существует комендантский час.       Мику успокоилась и встала перед ним, потирая больное место.       — Я часто обсуждала подобное поведение парней с подругами на родине, мне немного стыдно, но ощутить такое очень… очень смущает, и одновременно мне хочется почувствовать это снова, — мазохистка. — Тебе ведь хочется ещё раз сделать это? Парни любят трогать девушек за части тела вроде этой. Можешь снять мне брюки, так я буду отчётливо чувствовать твою руку, а ещё — дико смущаться. При новенькой так точно, — она помахала мне, и я тоже помахала в знак приветствия. Выглядит тупо: мы стоим в двух шагах друг от друга. — Ты часто удивляешь своими резкими действиями, но в последние дни совсем вгоняешь меня в краску, боюсь представить, что ты сделаешь завтра, а потом послезавтра. Ты, наверное считаешь меня милой? Можешь потрогать мои волосы, если правда мечтал об этом. Тебе стоит признать, что хочешь меня, я не опытная в такой роли в отношениях, но могу постараться, если это сделает тебя счастливым.       — Мне страшно.

***

      — Так, на повестке дня ваши косяки, — Ольга сидела на диване, вожатые стояли перед ней полукругом. Почему-то только семеро были не в форме: я, Иосиф, Алиса, Ульяна, какой-то здоровяк, невысокий лысик и парень с хвостом. Вскоре я узнала имя каждого и их косяки из разряда: «Борис, хватит стрелять сигареты у пионеров! У нас даже персоналу курить нельзя! Лена, хватит воровать еду из столовки! Коля, меньше матерись! Ты же не просто вожатый, ты ещё и инструктор! Иосиф, начни, наконец, нормально составлять отчёты и списки! Это читать невозможно, и перестань пугать детей». Дмитриевна взяла планшет: что-то привлекло её внимание. — А где Шурик с Электроником? — его и тут по кличке зовут?! У всех на форме есть нашивка с именем типа: «О. Д. Рубанова». А как будет у него — просто написано: «Электроник?»       — Они мучались со светом на четвёртом где-то часов в семь. Шурик сказал, что там всё очень плохо и провозятся они допоздна, больше я его не видел, — а поздним вечером, или уже ночью, ты с рыжей нашёл меня.       — Они отсыпаются. Я их прогнала в четыре утра, всё что-то ковырялись в щитке, — Мику валится с ног. Сталович, похоже, вытянул из неё последние силы, что остались после ночи дежурства. Нет, это она отдала последние силы на поток слов, что напугал Иса.       — Хорошо, пусть отдыхают. Тогда так: занимаемся приготовлениями к новой смене пока без них. Борис, в столовую всё как обычно: привоз продуктов в двенадцать, в два отчёт о привозе и количестве еды на складе должен быть у меня. Мику и Женя, готовите вечерние мероприятия и убираете сцену. Металлов и Шалов, проверьте комнаты на поломки мебели и наличие «сюрпризов», а то выйдет как в прошлый раз. Лена, насчёт корма для собак я знаю, всё будет в срок. Славя, покажешь новенькой всё тут, а потом подойдёшь ко мне. Виссарионов, на тебе проверка учебных помещений и работа Шурика с Электроником, раз они заняты на этаже, к остальным «альтерам» у меня много вопросов, но это уже другой разговор. Ладно, перейдём к хорошему, — она стала немного улыбчивее. — У нас пополнение в коллективе, прошу любить и жаловать — Варвара Краева, — тварь!       — Крайова, — надеюсь, по моему взгляду понятно, что я устала от того, что в фамилии допускают эту ошибку.       — Прости, пожалуйста, — да ей плевать!

***

      — Так и выходит, что людей у нас не особо много, поэтому некоторые вожатые ещё и инструктора, как Коля и Петя, — мы проходили по коридору между кабинетов: всё такое новое, стеклянные двери как в торговых центрах. — А внизу клубные помещения. Пойдём? — выходит, из жилого корпуса в учебный есть только проход со второго этажа, но есть выход на первом этаже учебного корпуса, что является этажом для клубных помещений, на улицу, а как тут расположены некоторые комнаты? У меня много вопросов к строителям. Главный из которых — какого хера учебный корпус выше жилого?       — Конечно. А можешь рассказать, что за «альтеры», о которых говорила Ольга?       — Долгая история… Алису и Ульянку спалили за отлыниваем, начался скандал, и вроде Ульяна сказала, что они просто альтернативно мыслят… Слово за слово, и Ольга предложила найти им таких же альтернативно мыслящих, она так и звала их — «альтернативно мыслящие», затем сократила до «альтеров». Кстати, они всё-таки нашли такого же — Иосифа. С ним вообще странная история. Я не раз слышала, как его звали «Ис», «Вис» или «Стал». Притом Сталом его зовут только охранники.       Я узнала, где находятся какие клубы и гараж.       — Гараж?       — Вообще, это мастерская, но Иосиф там хранит машину, — меня он уже заебал. Может, он ещё и с Ольгой спит?       — Мы на довольно приличной высоте относительно земли. Как он загнал её? — по моим прикидкам, мы на метре с лишним над землёй.       — Там есть скат для автомобилей. Сначала помещение строили как склад, оттуда и большой въезд для грузовиков. Затем присоединили мастерскую, склад разделили на два помещения, и Иосиф с разрешения, что долго добивался, поставил туда машину. Ему вроде можно: он у нас завхоз и кладовщик, — завхоз разве по умолчанию не исполняет обязанности кладовщика?       Мы подошли к двери гаража. Послышалась речь, и из распахнувшейся двери вышла понурая Лена и Ис — оба в рабочей одежде, комбинезонах. Пока парень закрывал железную дверь, фиолетовоголовая посвятила нас в курс дела.