Ты Звёздам своё имя подари

Обрызганный алчным пиром, чудовищно выгнут рот В охотнице на вампиров вампирская кровь течет...

caritia aeternitas.

Эта битва кончается с рассветом. В четыре сорок одну первые солнечные лучи золотыми лезвиями разрезают синие вены ночи, и от горизонта бегут багряные реки, расстилая над землёй новый день.

Кровавые рассветы – кладбища павших в войне.

Эльза подставляет лицо под лучи просыпающегося Светила, и впервые за всё время вбирает воздух грудью свободно, несмотря на резанную ломоту в лёгких и трещотку сломанных рёбер, которую нехотя слышит. Эти неугомонные бесславные бои закончились; враг их гильдии повержена и теперь лежит среди раненных без сознания, неспособная причинить ни “Хвосту Феи”, ни кому бы то ни было ещё больше вреда; а Алдорон… Что ж, могущественный Древесный Бог сокрушён, хоть победа эта и отдаёт на самом корне языка у Алой чем-то прогорклым. Незнакомым сожалением, и перед собственной семьёй, и перед всеми, кто пострадал в этом бесчестном сражении, кто нехотя стал его жертвой, мечнице за него малодушно стыдно. Солнечный диск напротив алеет, напитываясь жаром отгремевшей сечи; забирает слёзы и боль, карминовыми оттенками изрезавшими людское нутро; поглощает страдания и муку, что приходят на заре смерти. Ночь страшна и полна ужасов, но день пожирает её плоды, без прикрас вскрывая дурную утробу и делая все проступки взаправду реальными. День заставляет глядеть посланникам ночи, чудовищам, прародителям страха прямо в их изуродованные лица; заставляет брать ответственность и сносить за невыполнение долга обещанное наказание. За то Эльза и любит Солнце: под его праведным светом равны и люди, и монстры, и Боги. Под его светом начинается жизнь. — Но этот же Свет карает и вершит Судьбы, — раздаётся как будто бы в самой её голове чужой голос. Он глубок, силён и спокоен, и хоть Эльза не чувствует в нём угрозы, всё равно дёргается от неожиданности болезненно-резко, от чего в груди нарастает тяжесть. — Кто Вы? — слетает требовательно с губ прежде, чем фея разберётся с тем, что к чему. — Ты меня знаешь, дитя, — посмеивается нежданный собеседник в ответ, но в тёмных прорезях его нечеловеческих глаз не искрит и блика предполагаемого веселья. — Я – Алдорон. Девушка хмурится: — Как одно из Божественных Его Семян? — Нет, я и есть суть Древесного Бога-Дракона. Я – это истинный Алдорон. Скарлет с сомнением всматривается в оппонента, не понимая причины и смысла того, что сейчас видит. Оглядывается предусмотрительно на гильдийцев: кто занят свежими ранами, кто допрашивает членов её команды (единственных в этом никчёмном бедламе сохранивших рассудок) о случившемся, а кто и вовсе со всех ног несётся в сторону реального и поверженного Алдорона, когда видят, как одолевший дракона Нацу Драгнил идёт им навстречу. Мальчишка-балбес, улыбаясь беспечно во все тридцать два, снова возвращается к своей семье с победой. — Ты мёртв, — выдыхает Алая с непонятным для себя чувством, но приставучая галлюцинация перед ней так и не пропадает в мареве светлеющего пространства. — Ты и твои друзья над этим очень старались, — усмехается поверженный Господин безобидно. Облака над ними розовеют с приятной нежностью, а небо наконец наливается запоздалой голубизной. — Тогда почему ты здесь? — спрашивает, не зная того, хочет ли слушать чужие разъяснения. — Ты поглотила часть моей силы, что оставило на тебе мой след. Это и привело меня сюда. Ставит в тупик. — Но почему? Дракон насмехается над её разочаровывающим непониманием открыто и жестоко: — Потому что ты та, кто ты есть, — кривя изрезанными складками губ, жеманно комментирует призрак. — И это то, чем ты занимаешься все эти столетия? — вдруг спрашивает с неясным намерением он, и тон его становится неожиданно грубее. — Перешла на сторону жалких людишек, истребляешь своих же сородичей; подставила клинок к горлу членов собственной семьи!? Эльза честно не понимает предъявленных обвинений, как и не догоняет до сих пор того, откуда этот истинный Алдорон здесь взялся, и почему, очевидно, видит его только она одна?! “Хвост Феи”, не изменяя себе даже после чудовищной заварушки, в этот самый момент чрезмерно жив и весел: гильдийцы на повышенных тонах выясняют отношения; всем благодарным слушателям добросердечный Хэппи в самых распёстрых красках вещает о настоящей Тоуке и гнусных подлостях Белой Волшебницы; Мастер, Лаксус и Джерар под бдительным и чутким консультированием Чарли пытаются выяснить саму природу Белой Ведьмы; а Люси и Грей счастливо и простодушно вцепляются в – слава Богу, живого! – Драгнила, едва устояв этой помешанной кучей-малой на ногах. Да, Эльза тоже его обнимет и поздравит с победой. Просто чуть позже. Явно не в этот самый злосчастный момент, когда перед глазами её великосветски маячит дух побеждённого ими Дракона-Бога, против которого они едва сегодня сдержали удар. — Моя семья по одну сторону со мной, — цедит она убеждённо и бескомпромиссно, но тихо, чтобы не привлекать лишнего внимания друзей своим явно поехавшим поведением. — Сражаются достойно и честно, не щадя ни сил, ни магии, за правое дело. — Правое дело? — переспрашивает Алдорон яростно, и лицо его, посмертной маской словно высеченное в стволе дерева, искажается в праведном гневе. — Устроенный людьми геноцид – это правое дело?! — Ты – тот единственный, кто сеял сегодня смерти! — не удержавшись, срывается, и выплёвывает со всей презрительностью мечница. Тысячи и тысячи людей: жители пяти городов-округов Драсиля были поглощены своим возлюбленным Богом и обращены в его чистую мощь, что растрачивалась ради сеяния ужаса и смерти; бессчётные толпы туристов, многие из которых не успели спастись, в суматохе землетрясения оказались погребены навсегда под завалами такого красивого и такого агрессивного города… Это не было даже жатвой, возносимой верноподданными в искреннем поклонении перед своей религией, – это были просто бесполезные смерти, ставшие настоящей потехой для кровожадного Господа. — Я взял лишь то, что люди сами мне обещали за все века, что я служил им верой и правдой, — не признавая вины, чеканит дракон сурово. — Расплата слишком жестока. — Ты рассуждаешь, как человек, — замечает с омерзением Бог. А после тёмные прорези его пугающих глаз всматриваются в девчонку глубже, и отвращение всего его существа к людскому противному роду находит своей новой целью Скарлет, словно до того что-то сдерживало его брезгливость. — Дракон, выращенный и воспитанный людьми, — тянет он почти ненавистно, и Эльза хорошо различает в тоне этом оскорбление. Но терпит. — Я думал, что больше не увижу ничего печальнее этого… — грузно исходит из самого нутра его – древнего и теперь уже мёртвого – тяжёлое и болезненное сожаление, но в считанные секунды голос снова полнится отторжением: — Но Солнце, что прячет свои лучи за беспроглядными тучами человеческой глупости – ещё более страшная ноша для моего знания. Эльза всё ещё растерянно не понимает, о чём он говорит, не понимает. Догадывается только, что злоба его направлена на ту, кем она является в самом деле. На дракона, чьё неистовое и жаркое пламя с каждым днём на этом проклятущем континенте распаляется всё неотвратимее, свирепее и больше. — Ты знаешь, кто я? — сипло и на выдохе. — Я вижу! — обличает хлёстко, предупреждающе, а глаза его снова исследуют изломанную женскую фигуру напротив, как если бы он сравнивал её с чем-то… С кем-то?.. — Драгнова нет уже сотни лет, но кровь его течёт по твоим венам. — И эта кровь – чистый яд! — взвивается фея нетерпеливо, но её обрывают тотчас грозно, не терпя этого замшелого, неуместного девичьего эмоционального всплеска: — И это твоё наследие! Призрак, словно всё ещё живой и настоящий, кривит губы раздражённо, а после переводит неясный взгляд за спину девушки, как если бы видел там кого-то другого. — Ты носишь её лицо, её имя, — выдыхает как-то опечаленно и почти поражённо. — Её силу и её веру… да только и тебя, девочка, ни к чему хорошему они не приведут. Скарлет чувствует, что знает, о ком ведает ей старый дракон. Она часы, недели и месяцы провела в бесплодных поисках тех, кто хоть что-то мог поведать ей о Драгнове. О чёрном и гнетущем прошлом. О доме, которому когда-то принадлежала она по праву рождения, но который никогда бы не смог, давно сгинув в бесконечности веков, принадлежать ей. Она объездила весь Фиор и собрала сотни книг, что бесполезно полнились старыми сказками, вшивыми легендами и никчёмным вымыслом, – так вероломно! – не имевших под собой твёрдых ног реальности. Но нашла лишь одно: ветхий, запыленный и почти изодранный в клочья журнал, ведший счёт всех королевских особ её, канувшего в лета́, рода; годы их правления, если те ещё не истёрлись от старости, жизни; да ничтожную перепись дел, словно не стояла когда-то настоящая её фамилия во главе Мира. Эльза Драгомир. Первая… Потому что второй – честь быть выпала ей. — Это было восемьсот лет назад, — выскребает наждаком из горла Алая сухо, ведь впервые от всего этого престранного разговора становится до неуютного не по себе. — Она желала мира между нами и людьми, — говорит Алдорон с прежним презрением, как будто бы одна только мысль о мирном сосуществовании двух превосходящих видов вызывала в нём чувство презрения. — Ты ведь знаешь, девочка, что Драгомиры на самом деле были драконами? Правда, которую с таким трудом пыталась она отрицать, прошивает Эльзу разрядом, очень схожим по своей непозволительной жестокости с тем, которыми ещё пару часов назад изрядно награждал её Лаксус: боль скрючивает в три погибели и корёжит шлифовкой по оголённым нервам; по изломанным рёбрам и грудине змеями склизкими ползёт ток, спирально закручивается, впитываясь в сухожилия, вгрызаясь в мышцы, как если бы мясо её сдирали прямо с костей. Новый вдох теряется где-то в горле, и от недостатка свежего воздуха лёгкие подвывают протяжно, всё ещё как будто парализованные. В той далёкой, позабытой реальности по праву сильного правили древние ящеры. Они несли в себе изначальную, первобытную силу самой Природы, и разве представлялось возможным, чтобы что-то настолько мелкое и незначительное, как этот бесславный человеческий вид мог противопоставить свою мощь тем, кто на крыльях своих нёс невероятную мощь, происходящую от Божественной? Впрочем, и среди людей находились бесстрашные смельчаки, создававшие невиданное оружие. Или просто тёмные маги, что не гнушались с головой окунаться в чёрные пучины Мерзости, развращающей и искореняющей на своём пути всё живое. В жестокой сущности своей люди от злосчастного момента зарождения их маленькой роковой нации стремились к захвату и порабощению всех известных форм жизни и, неограниченно порождая новое население, спешили занять всё больше земель и ресурсов, преобразуя до неузнаваемости прекрасную и хрупкую первобытность бытия: отстраивая новые деревни и засевая обширные поля при них искусственной культурой, возводя величественные города на сравнённых с плоскостью доисторических рельефах, вторгаясь без спроса в самое лоно дикой природы и нарушая своим беспощадным варварством целые экосистемы, губя зверьё, разрушая всю доступную им окружающую среду. Уничтожая с каждым проклятым своим шагом саму Жизнь. Но ни в грубой силе, ни в магии им было не сравниться с Высшим Разумом существа – драконами; а потому истинные дети Природы были единственными, кто не боялся отстоять своё Право. Эта кровопролитная война за власть началась почти тысячу лет назад. Создание единого государства людей и драконов под эгидой царствования Эльзы Первой Драгомир ознаменовалось принятием долгожданного мира с обеих сторон, и началом нового счёта времени, словно всё живое тогда жаждало воспеть безмятежное знамение. А как ещё заключается мир, если не браком? — Можешь ли ты представить себе союз человека и дракона? — вдруг снова обращается к ней Алдорон, и Скарлет по праву выглядит встревоженной. Человек и Дракон? Она может представить. Этот союз стал залогом её собственного рождения. — Верно, это привело к появлению вас – полукровок, — опережает её со всё той же гадостью в тоне Бог. — А коли брак этот был всего лишь государственным обязательством: любви в нём не было никогда. Мечница не сводит со своего внезапного рассказчика внимательных глаз, и всё никак уловить суть этого странного экскурса в собственную историю постичь не может. Божественный Древесный Дракон ненавидит её. Возможно, даже по большему количеству причин, чем она предполагала изначально. Но зачем тогда ему делиться с ней всем этим откровением? — Драконы – собственники, Эльза, и выбирают пару единожды за всю имеющуюся в их распоряжении вечность. — Будучи замужем за человеком, та Эльза уже любила кого-то? — едва проталкивает щекочущие, сухие слова через глотку. — Кого-то… — почти добродушно усмехается Алдорон, как будто бы это унизительное девчоночье незнание достаточно его веселит. А после объявляет серьёзно и угрюмо, как будто бы слова его несут рок и предзнаменование: — Она любила Короля Огненных Драконов, отца Игнила и деда Игнии. Эльза лишь мельком вспоминает похожие драконьи фигуры, что едва доводилось видеть ей только в высоте и гуще зверских боёв, но всё равно так и не ловит на себе внимательно-прищуренного взгляда, когда произносит Древесный Бог последнее имя. Заветное имя. Словно что-то оно должно значить. Как когда-то значило всё… — А он любил её. — Понимает. — Любил, — соглашается Господин, но теперь его голос – неподдельная горечь и яд, столь же терпкий, как и сила той давно погребённой под стылой пылью сожжённых в кровавый пепел городов и безвременьем стонущих в страхе столетий любви, что отравила собою весь Мир. — И что же стало итогом этой любви? — задаёт впервые правильный вопрос, но едва слышно, будто правда её волнует. Эльза догадывается – что. Такие истории не новость, а про королевские интриги она читала в избытке бульварных романов, чтобы чувства героев вместо сочувствия к их злосчастной судьбе вызывали скорее насмешку да безынтересное закатывание глаз. Короли приносят клятвы и не исполняют священных обетов. Принцессы отдают невинность и верность свою глупую тем, кто природное благородство их готов продать с молотка подороже, и с порочной нежностью держа за горло, жестокосердно окунает в бездны фитина. А бравые рыцари, позабыв в череде сладострастных грехов о доблести и о гордости, развязывают жестокие войны – одна смертоноснее другой. Но Эльза всё равно почти задыхается, когда слышит жестокий ответ, и, кажется, даже диск солнца, раскинувшийся первородным властителем за её спиной, на небе сереет. Что же такого ужасного стало следствием богопротивного и непристойного союза замужней Эльзы Драгомир и Короля Огненных Драконов? — Акнология.

*   *   *

Мира ловит её в череде преходящих моментов, что в неотложной срочности своей требуют незамедлительного разбора ситуации и мониторинга решений, самых приемлемых, учитывая злокозненность и абсурдность их сложившегося положения. Против своей на то воли, будучи беспечно подвязанными на рабский крючок искусного контроля разума, гильдия “Хвост Феи” оказалась далеко за пределами своих привычных ареалов обитания. Гилтена ощущается чужеродно: на вид и на вкус, на цвет и на запах. И люди здесь тоже чужие. Впрочем, незнакомые земли оказались благодушно гостеприимны, когда магам содружественного им континента понадобилась помощь. Вместе с многочисленными туристами Драсиля, тех из них, кому посчастливилось выжить во гневе Бога и кому не осталось прибежища, куда можно было бы прийти залечить раны, Хвостатые Феи нашли укрытие в маленьком городке Драмиле, что стоял всего в паре километрах от лежбища Древесного Бога Дракона, и, кажется, даже несмотря на сверхчувствительную подозрительность военнослужащих к их не распробованным на вкус персонам, городок был весьма приветлив. Ровно для тех Хвостатых, кто этих самых излишних подозрительности и отчуждения решил смело не замечать. — О чём ещё мы должны лгать этим людям? — почти равнодушно цедила сквозь зубастую улыбку Мираджейн, всего парой завышенных в тоне гласных передавая соратнице своё недовольство участием в этой неразберихе их Гильдии, пока гилтеновские солдаты вели допрос в особо вежливой, но всё ещё подозрительной форме. У них не осталось возможности избежать неприятных процедур очевидной гражданской предубедительности: гилтеновские туристы щедро расписали об их вопиющей причастности к непостижимому падению самого Бога-Дракона Алдорона. На пока ещё понятное только ей одной недовольство Эльза отвечала столь же безразлично, уверенно встречая на себе пристальный взгляд приближающегося к ним военного, который, к его расторопной печали, так и не смог выдержать порабощающую силу сурового женского притязания: — Никакой лжи. — Едва размыкая губы, но достаточно различимо для ушей подруги. — Мы говорим абсолютную правду: что были обмануты и введены в заблуждение национальной преступницей, террористкой, которая спровоцировала, а позже одолела Древесного Бога Дракона, — скупо отрапортовала Алая, не обращая внимания на вытянутое – против воли, в чистом шоке! – в неприятном удивлении лицо беловолосой волшебницы. Однако Штраусс очень быстро уловила все необходимые интонации предупреждающего голоса и вместе с ним это многозначительное “МЫ”. — Мы были скованы её магией подчинения разума и не помним ничего о том, как прибыли на Гилтену, добрались до Драсиля и каким приказаниям подчинялись. Подчинялись. Как мерзко. Мира помнит, что подчинялись. Покорённые чужой, подавляющей волей, склоняли головы, словно рабы. Сознание её не принадлежало себе, покрытое фоновым белым шумом, слишком затягивающим, как зыбучие пески. Джейн хотела вырваться. И не смогла. Никто из них не смог. Но в  чём же была суть приказов Белой Волшебницы? Что за задание она им дала? Как так вышло, что под видом наивной, благодушной девчушки с довольно посредственной магией, ещё вчера страстно желавшей вступить в их гильдию и честно работать на благо людей под их знаменем, скрывалась опасная преступница? — Тоука – член “Хвоста Феи” вместе с её кошкой, — Скарлет хмурится мгновение, встав перед выбором. — Которую тоже зовут Тоука, — пожимая неуютно плечами из-за невозможности в давящей ситуации придумать достойное имя, продолжила неумолимо чеканить она на бессловесный поток вопросов собеседницы. — А вот куда скрылась Белая Ведьма мы не в курсе. Значит, они ничего не знают и ничего не помнят. Удобная позиция. Было довольно прозрачно видно, как с тем же невзрачным скепсисом их путанный, престранный рассказ выслушали и солдаты, пока Люси, эмоционально всплескивая руками и рассыпаясь перед толпой мужланов в истерично-припадочных рыданиях, верещала во всеуслышание о кознях зловредной Белой Ведьмы – так и скрывшейся в чарующе-комфортную неизвестность прямо с места преступления, – да о несчастной судьбе их славной, самой безобидной на всём Ишгаре Гильдии. Эльза – за неимением выдающихся театральных способностей – командным решением была допущена лишь до сухих кивков головой на каждую слезливо повышающуюся нотку в расстроенном монологе предприимчивой, талантливой блондинки, и в нужных моментах лишь также серьёзно подбрасывала мелкие, по сути своей бесполезные, но выдаваемые за невероятно интересные, факты. Штраусс оставалось только поддакивать опечаленно да играть испуганное неведение. Военные допрашивали их в течение не менее полусуток с того момента, как Алдорон был побеждён и как Феям была возвращена воля. Измученных и смертельно уставших, даже под эгидой святой невинности, которую строили они из себя с таким трудом, гилтеновские армейцы отпустили их слишком нехотя, как раз до ближайшего к Драсилю городка, с кучей оговорок не покидать материк ещё как минимум несколько дней, до выяснения всех обстоятельств; надеялись, что по итогу разрушения чар, околдовывающих сознание, Хвостатые вспомнят хоть что-то о своём пребывании на Алдороне. Все оговорённые условия, конечно же, были приняты во внимание. Но в действительности вспоминать что-либо вряд ли бы кто-то стал, а уж когда Эльза благосклонно кивнула в ответ на чью-то из стариковских просьбу промочить горло для поднятия всеобщего духа и в качестве приветствия за долгожданную встречу (несмотря на то, что распрощались они посредством такой же попойки едва ли хоть двумя неделями ранее), вспомнить прошедшие уникальные в своей неизвестности несколько дней уже никто бы и не смог. А вот Мираджейн докопаться до правды, не в пример всем, не терпелось. — Договор запрещает мне распространять информацию о деле, — в конце концов, отвечает Эльза, без привычной помощи магии пытаясь сбросить с себя штаны от доспеха “Одеяния Чистого Сердца”. В раннем вечеру гильдия добралась до приличной гостиницы, по многочисленным заверениям одной из лучших в Драмиле, в долгожданной надежде очиститься от стойкой грязи осевших на коже битв, набить до отвала желудки и завалиться в итоге спать, чтобы переварить эти странные дни. — Значит, всё произошедшее связано со Столетним Квестом? — продолжает давить в своей манере Мира. Да, общеизвестно, что договор запрещает сообщать непричастным лицам об истинных целях Задания, тем более столь древнего и сложного, но любой натруженный маг знает, что правила всегда можно безопасно и тонко обойти, не нарушая установленных в контракте границ. — Но это касается Гилтены, — вновь заговаривает Дьяволица после раздумий с минуту. — Белая Ведьма достала нас на Ишгаре. Скарлет отрывается от своего скрупулёзного отдирания ткани штанов с присохших корок ран и натужно вздыхает, пространственно читая невысказанный посыл: На Гильдию напали прямо на её территории. Одной единственной волшебнице удалось в кратчайшее время втереться к Феям в доверие, завербовать насильно в свою религию, переправить на малоизвестный континент и заставить беспрекословно следовать аморальным приказам, с чётким намерением покушения на убийство. На несколько убийств, если совсем уж придираться. И это значило, что дома больше не было безопасно. Будь оно всё проклято! — Мы выясним всё о ней и её планах, когда она очнётся, — только и может предложить Алая, так и не желая вступать в открытый контакт. В данный момент у неё есть проблема посерьёзнее: снять с себя доспех, причиняя и без того едва держащемуся в тонусе телу как можно меньший ущерб и не желая по новой останавливать кровь, на самом деле. Мира хмурится и приподнимает бровь, недовольная оказанным сопротивлением. Сколько ещё вражеских напастей им предстоит пережить, прежде чем Титания сподобится говорить откровенно?.. — Следует ли по возвращении нам ждать ещё гостей, что обманом бы вступили в гильдию, а после мастерили из нас своих живых марионеток? На такую очевидную несдержанность Эльза рычит ответно: — Не моя вина в том, что ты приняла новых волшебников, не узнав всего об их прошлом! Вот оно. — Ох, извините! — язвит, взвиваясь Штраусс. — Я не ждала, что на нашем пороге появятся столь странные личности, имеющие зуб на это ваше Столетнее Задание, ещё до того, как вы бы к нему приступили! Раздражение. Злость. Обвинения. — Что ж, в следующий раз это будет тебе уроком. То, что волшебницы носят с собой уже слишком долго, и, естественно, вылили друг на друга при первом же убойном прорыве плотины договорного лживого перемирия. — Ты не можешь винить меня в незнании, — выплёвывает Дьяволица угрюмо, от неумеренного в груди раздражения вёртко бросаясь к двери занимаемой ими с Эльзой постоялой комнаты, чтобы волшебной ручкой начертать на ней руны тишины. Неприлично будет, если их мелкую ссору услышат гильдийцы, и хорошо бы было сохранить некоторые секретные детали, которые Мира ещё надеется затронуть, в обещанной тайне. — Не в незнании… — поясняет мечница, с помощью – из последних сил – призванного магией кинжала соскребая с особенно кровоточивой раны на левом бедре кусок красной ткани. “Одеяние Чистого Сердца” не является доспехом в его распространённом понимании и не несёт в себе какой-то особенной магии, но ткань штанов и утягивающих бинтов более чем хороши в своём эластичном, не обременяющем движений удобстве, а также зачарованы уменьшать и смягчать напор наносимого в битвах урона. Теперь когда, а главное – где, на Гилтене ей искать достойную им замену? Честное слово, не шить же вручную?.. — Я виню тебя в неосмотрительности, — заканчивает девушка, когда приличный кусок бесхозной, изодранной в клочья ткани, покидает её ногу. Вместе с частицами зарубцевавшегося подсохшего струпа, из-под которого по новой начинает кровить. Да бля-ять… Бестолковые солдатишки! не могли они устроить своё безмозглое дознание чуть покороче? Приступи она к очистке пораньше, ей бы не пришлось сейчас вскрывать уже свернувшиеся раны. — Я и себя виню, — произносит Алая вдруг устало, чувствуя готовность оппонентки разразиться скандалом. Новую ругань она вряд ли выдержит. — Всё это Задание – одна сплошная глупость. Оно не стоило того, чтобы оставлять гильдию без защиты. Мира замолкает, тоже снедаемая жаром вины. Отягчается сожалением. Что ж, она и вправду была неосмотрительна. И до жалкого слаба, неспособная противостоять какой-то вшивой Ведьме. Когда угроза ходила перед самыми глазами. Когда в опасности была её семья! А ещё Старшая Волшебница!.. — Уж если даже Мастер, Джерар и Лаксус подверглись её колдовству… — начинает она с сомнением, не зная, как ещё облегчить их общую с Титанией совесть, но Скарлет взбрыкивается и обрывает строго, чувствуя, что злость подруги на неё тает: — Это не показатель! Эльзе не нужно это тупое смирение. Они могли, и они не сделали. Вот это – провал! — Мастер стар, болен и слаб; Лаксус ощущает над всеми своё превосходство и потому его легко одурачить; а Джерар… — в бессилии прерывается она, усмехаясь грустно. Горько. — Можно на пальцах пересчитать те дни, когда он НЕ был под чьим-нибудь контролем разума. Мира морщится от неприкрытой жестокости слов. — Это правда! — плюётся мечница, даже если подруга и не обвиняет её в этом. С громким шипением сдирает с мяса очередной гнойный нарыв и, наконец, стаскивает оставшиеся ошмётки штанов с бёдер, оставаясь посреди гостиничной комнаты в одних трусах и всё ещё прилипших к коже верхних бинтах, укутывающих грудину, бросая с громким обрывочным звуком излишне злобно кинжал на рядом стоящий стол. Запрокидывает голову на спинку стула измождённо, и под исхудавшим горлом чётко проступает маленький кадык, что судорожно дёргается вверх и вниз, когда девушка насилу заставляет себя держать стоны боли в горле. — Я видела тебя в то время, что ты была под контролем, — через минуту прихождения в себя говорит Эльза в пустоту витающей меж ними тишины, пока Мира собирает окровавленные лоскуты одежд в пакет, намереваясь его сжечь. — Ты не была полностью под её властью, тебе была противна её навязываемая воля. В отличие от них всех, — открыв глаза и повернув голову к подруге, продолжает с не затаённым сожалением. — У меня почти получилось вернуть тебя в сознание… Если бы только я изначально была рядом… Как же это в стиле Титании: скорбеть об упущенной возможности, которую она не могла не предостеречь, не предугадать. Можно ли, в самом деле, винить хоть кого-нибудь в том, что не имел возможности предотвратить по причине собственного незнания? Разве можно было хоть на секунду подумать, что угроза так легко просочится в простой и незначительный жизненный уклад их гильдии, чтобы хитроумно пустить корни и отравить собой почву? Разве можно было ожидать врага в лице улыбчивой незнакомки с довольно прозрачными намерениями, о которых та заявляла во всеуслышание? Конечно, можно. Ведь незнание закона не умаляет ответственности, что человек обязан нести за него. И как могла Мира позволить себя провести, когда это её единственная, святая обязанность – стеречь безопасность их общего дома? В этой ситуации она была виновна не меньше, пусть Алая и пыталась так неизящно перетянуть на свою и без того затруженную персону неуплаченную весомость их общего долга. — Ты могла оказаться в ловушке разума вместе с нами, — предполагает Штраусс миролюбиво, с долгим выдохом пытаясь прийти к содружественному соглашению. Чем эти пустые разговоры помогут им сейчас? Когда худшее уже свершилось. И в угрызениях совести их нет никакого смысла. — Все формы магии гипноза воздействуют на меня лишь наполовину. Я бы вытащила тебя, чтобы вместе выступить против Ведьмы. Беловолосая красавица мнётся, прежде чем закончить эту пакостную тему справедливой ничьей: — Может быть. Эльза смотрит на её снизошедшее спокойствие и тоже сдаётся: — Может быть. Мираджейн отставляет пакет с отходами на противоположный край стола и придвигает ближе аптечку, услужливо предоставленную персоналом гостиницы. Венди тоже изранена и предельно истощена, потому никто из Хвостатых не посмел просить у малышки приёма врачевательной терапии в этот вечер; Полюшка, к сожалению (а, может, всё же к счастью) осталась на другом континенте, потому единственными сподручными лекарями у Фей были только они сами. — Прямо сейчас мы должны думать на опережение, — зачинает по новой девушка, смачивая сложенный в несколько раз обрывок ваты каким-то безобразным антисептиком (что по запаху напоминает скорее разбавленный водою спирт) и помогая подруге обработать повреждения. — Стоит ли нам ещё ждать тех, кто пожелает посредством гильдии вмешаться в Столетний Квест, и как нам от них защититься? Рана на левом бедре самая большая и кровящая, однако, не столь глубокая, чтобы её встала необходимость зашивать. Поэтому Мира обильно льёт на неё обеззараживающим, наблюдая, как с неприятными хлюпами, пузырясь, шипят, шкворчат и свариваются травмированные края на вскрытом мясе, пока Титания захлёбывается очередным криком. В носу стоит вонь коагулянта и гноя, которым начали исходиться вспоротые участки мышц за неимением вовремя оказанного ухода. Тошнотворная прогорклость застывает во рту с недостатком слюны, которая уже даже не пролезает в глотку. Каждый сантиметр кожи пропитан потом и грязью, отчего собственное тело мечнице кажется чем-то скверным и противным. Не её как будто бы даже. Чужое. С каждым днём становящееся только более чувствительным. С каждым днём ощущающееся слишком маленьким, тесным. С каждым днём всё больше и больше представляясь жестокой и проклятой клеткой для того, что все эти годы так сладко спало внутри неё. Больше засыпать ОНО не собиралось. И в этом – главная проблема. — Мне стоило сначала помыться, — вместо ожидаемого поддержания очень важного разговора, раздумывает Скарлет недовольно, намереваясь встать со своего стула. — От меня воняет, как от стада вулканов… — Если бы, — с иронией замечает Мираджейн, останавливая непрофессиональную попытку к бегству едким тоном, и смотрит раздражительно-предупреждающе. — Ты вообще ничем не пахнешь, — заключает недовольно. — И я серьёзно. Это заметила не только я. — Склоняет голову к плечу, звуча настороженно. — Раньше твой запах можно было ощутить хотя бы слабо, но сегодня… ни я, ни драконоборцы вообще ничего не почувствовали. Скарлет понимает предъявленное без дальнейших пространственных намёков. Нежданные изменения её тела начали прогрессировать уже давно. По-нечеловечески обострённые зрение, слух, обоняние и осязание были с ней с самого детства. Для маленькой Эльзы не было чем-то диковинным в играх в мяч с друзьями из родной деревни Розмарин находить главный предмет игры среди леса высокой травы, куда даже взгляды проворной Кагуры и резвого Симона не доставали; слышать за спиной едва различимые шепотки взрослых уже тогда рассуждавших, что эта безродная сиротка – сильный маг, самая первая из младшего поколения, что были в деревне; разбирать запахи целебных настоек на составляющие, даже если компоненты их ей были доподлинно неизвестны; и осязать… как в спину бьёт ветер, подгоняя игриво; как путаются его течения среди тонюсеньких алых волосков на руках, меняя направление и маня идти за собой… Идти, бежать, лететь! Как если бы была она птицей, могучей расправить сильные крылья и оторваться от земли в полёте – долгожданном и сказочном, – о котором она всегда – всю свою жизнь! – только мечтала. Попав в среду волшебников, конечно, малышке стало понятно, что её природные способности и для них ненормальны. Они были естественны, ведь маги чувствовали и осязали больше, чем когда-либо могли обычные люди, но всё ещё сравнительно меньше, чем постигала она. Когда Полюшка восстановила утраченный глаз с помощью магии и создала его на подобии человеческого, Эльза о явном несоответствии предпочла смолчать. Как  молчала и обо всех этих странных способностях, постоянно из-за них чувствуя себя ненормальной. Другой. Не такой, как все. Изгоем. Она и сейчас им была, когда в минуты опасности белую кожу её оскверняло древнее наследие её матери. Чешуя дракона. И она сама – дракон. — Хватит, Мира. — Устало. Потому что начинается старая песня: — Ты думаешь, что в гильдии мы все – дураки сидим? — начинает допрос Штраусс, сегодня твёрдо намеренная разобраться в происходящем. — Все видят, что с тобой что-то не так! Все видят, что твоё поведение весь этот год – ненормально! Ты плетешь интриги у всех на виду и хранишь непонятные секреты, — обвиняет заслуженно. — Ты ищешь что-то… или пытаешься с чем-то разобраться – я не знаю, но вижу, что у тебя это не получается. Я думала, ты найдёшь ответы здесь, на Столетнем Квесте, но вижу, что всё стало только хуже. И теперь мне кажется, что я зря позволила тебе это, — с каждым словом всё только повышая голос, звучит волшебница всё неукротимее и строже. — А теперь это загадочное “что-то” ставит под угрозу безопасность нашей гильдии! — кидает с упрёком. — Что бы ты ни делала, ты не можешь продолжать “это” в одиночку! — Мира, нет, — также грозно, но больше всё-таки измученно, срывается голос аловолосой волшебницы, что всё ещё пытается отстоять себя. — У тебя больше нет права на подобный ответ! — С грохотом ставит на стол наполовину опустевший бутылёк антисептика и откидывает в раздражении к нему же вату. — Я не могу объяснить сейчас, — качает головой Скарлет, с ненужным остервенением обтирая одну из ран уже на правом бедре. В области большой подкожной вены вследствие малого кровотока кровь накрапывала не так быстро, но всё же не желала хоть чуть-чуть успокаиваться. Возможно, здесь целесообразным было бы наложить давящую повязку? Если она начнёт сейчас шить, рискует растревожить досадное увечье только больше. — Потому что теперь это связано с Заданием? — никак не желает отстать от неё с этим докучливым расследованием Дьяволица. — Задание здесь не при чём. — Тогда, наверное, при чём то, что твоё настоящее имя – Эльза Драгомир?! И в комнате воцаряется вакуум. У мечницы буквально перехватывает дыхание, когда во все глаза следит она за подругой, буквально огорошившей своим беспощадным признанием. Поганой, неприятной правдой, которую она знать никак не может. Не должна. Ей просто неоткуда! Но девушка жестоко даёт понять, что столь важный секрет, который так долго Титания старалась охранить ото всех, уже и не тайна вовсе. — Ты не посмела… — сипит Эльза с болезненным выдохом, от сковавшего грудь ужаса нажимая в аффекте на ту самую бедренную рану, чувствуя, как от сжатия перевязочные стерильные бинты пропитываются кровью в обилии. Скарлет и сама-то с великим трудом раздобыла эти ничтожные факты о своей семье, перелопатив в поисках все библиотеки Фиора. Вся информация, что ещё существовала на этом белом свете, – тот проклятый журнал, древняя рукопись, что от существенной старости своей покрылась плесенью, и не подлежала восстановлению даже посредством магии, иначе был предательски огромен шанс просто уничтожить одну из последних исторических ценностей давно уже несуществующего Драгнова. Резкая боль пронзает нервы до самого позвоночника. Но не отрезвляет совсем. Дьяволица Штраусс возвышается над ней с прежней горделивостью и самодовольством, враз понимая, что эта битва – за ней. И без должного страха заявляя, что в действительности посягнула на запрещённое древнее знание. — Ты не посмела!.. Прокрасться в её дом, покуситься на свято охраняемую собственность! Как низко! «Боже! А если она видела алтарь?!» — Ты не оставила мне выбора, пока играла в эту свою дешёвую молчанку!  — взвивается Мираджейн ответно, и пока противница её так гадко ослаблена прошедшими боями и этим подлым неожиданным предательством, не скупится раздавать нарекания заместо желанных пощёчин, что куда действеннее могли бы привести Алую в чувства. — Чего ты так боишься, скрывая это от нас? Что мы в один миг переменим о тебе мнение? Что посмеёмся над происхождением? Ну, посмеялся бы Лакс над тем, что у тебя есть королевский титул, подумаешь! невелика беда. Как будто бы ты не привыкла к его тупым подначкам в детстве! — всплёскивая экспрессивно руками, рассуждает несдержанно девушка. — Или ты решила, что мы будем относиться к тебе как-то иначе? Да даже этого странного Драгнова нет уже сотни лет, – никто бы не стал над этим сквернословить! Или ты побоялась жалости? Эльза, это ведь всё ещё ты! Не хочешь: никто и слова тебе не скажет по этому поводу. Но молчать! — застопоривается в вымученной попытке набрать хоть лишок воздуха в лёгкие, так и не позволяя самой подсудимой вставить и слово. — Но продолжать молчать месяцами и в тайне от всех делать какие-то свои непонятные дела – это не выход, Эльза! — Я знаю, — пытается втиснуться в колею безостановочных рассуждений мечница, но поднятый вверх в заведомом предупреждении указательный палец останавливает эти смехотворные тщетные попытки отвертеться. — И толку-то от твоего знания?! — импульсивно взвизгивает Штраусс. — Что ты сделала на пути к тому, чтобы поделиться этим с нами? Разве года на всё про всё было недостаточно? Разве мы не твоя семья, готовые пройти вместе и горе, и радость? Разве мы – разве Я! – недостойны знать правды!? — Какой правды, Мира?! — прерывает столь душевный монолог Скарлет через силу и мысленно благодарит находчивость беловолосой зазнобы за ранее нанесённые на комнату шумоподавляющие руны. Иначе бы на их по-девичьи несдержанные истерические прения слетелись не только все гильдийцы, но и весь Драмиль. — Какой правды ты от меня ждёшь? — спрашивает требовательно, взглядом не менее разъярённым пригвождая мельтешащую оппонентку к месту. — Что я только несколько месяцев назад узнала, что моя настоящая фамилия – Драгомир? Что я принадлежу королевскому роду давным-давно несуществующего государства? Что моя мать служила Тёмному Волшебнику и едва не прикончила всех нас в той бессмысленной войне? — Замечает, как в ужасающем осознании широко распахиваются блестящие синие глаза на ту самую правду. — Что она почти убила тебя, при этом едва не запытав до сумасшествия? Какой правды ещё ты хочешь, Мира? Наверное, всё же той самой, что так и не посмела сорваться с уст. Застряла упрямой костью в горле, царапая до раздражения слизистую трахеи, но даже в через силу сжатом горле так и не прошла дальше. Колола в хрящи и мягкие ткани, вызывая эту вёрткую, противную щекотку, что единственной связной мыслью в голове было только хлёсткое желание забраться в горло по самый локоть и расчесать до крови там всё изнутри. Эльза откидывается на спинку сидения совершенно неаккуратно, разом едва сама не сходя с ума от боли, пронзающей насквозь переломанную мозаику костей в грудной клетке, одновременно – так унизительно – давясь так не вовремя набранным вдохом в повреждённые лёгкие. За грудиной, по центру солнечного сплетения, воет и мечется нечто большое, необъятно болезненное, которому всё ещё предательски мало места в её изломанном теле. Всё ещё смертельно больно в своей законной живой клетке. Нечто, сходящее с ума прямо под её контролем. Но неизбежно. — Так Ирен Бельсерион – твоя родственница? — Ирен Драгомир, — исправляет Алая важно, воспроизводя из незнакомого прошлого настоящее имя матери, от которого та отказалась так легко и бесцеремонно, как отказалась от собственного ребёнка. — Королева Драконов, — вспоминает титул, что был дан столь великой волшебнице королевскими летописцами в непознанной ею давности. — И последняя правящая Королева Драгнова… — замолкает сухо, — … моя мать. Удивительно, как со всех ног стремясь убежать от своего прошлого, Ирен сполна одарила им своё собственное дитя. Вместе с проклятием крови передала и родовое имя, стремясь сохранить в последнем члене династии память предков. Зачем только? Эльзе они были неведомы... — Так… — запинается на полувдохе, — … поэтому ты ведёшь себя так всё это время? — спустя минуты позволительной благоговейной тишины спрашивает Мира осторожно. — Тебе пришлось убить свою мать… Грубо. Неотёсанно. В корне неверно. Но гильдийцам из их скудных с Венди рассказов так и не было известно о родственности уз двух – на удивление – аловолосых волшебниц. Слишком жестока и совершенно не к месту была правда, что в лице смертельного врага Королева Фей обрела свою мать. Что рождена была в длящемся испокон веков сумасшествии и почти убита ещё будучи всего лишь младенцем в ненависти той, что по законам Природы обязывалась быть самой родной на Свете. Что эта десять раз презренная жизнь её была оплачена последней, самой искренней родительской жертвенностью. Именно той, в которой беззаветно матери любят своё дитя. — Это никак не связано с этой женщиной, — отрезает с привычным холодом. Лжёт жалко и неискусно самой себе, делая козлом отпущения только объединяющую с клятой Алой Ведьмой их кровь. — Она была врагом Гильдии. — Местоимения вместо настоящих имён. Потому что произнести его снова кажется чем-то кощунственным. — И она мертва. И этот приговор та женщина сама себе подписала. Очевидно, не забыв напоследок черкнуть пару ласковых на некрологе и для самой Эльзы. Иначе, почему ещё мерзкое преступление матери против самой Природы настигло мечницу так неизбежно и скоро?.. — Но ведь от этого только больнее, — гранью шёпота рассекает воздух меж ними в непрошенной поддержке Мираджейн, а сама потирает в болезненной привычке те места, куда однажды пришёлся гнев столь устрашающей женщины. Закрытые, зажившие, зарубцевавшиеся раны. Пестрота навязанных шрамов, что даже спустя целый год этой выстраданной победы протяжно и горько стонут под кожей стоит воскресить в памяти – иногда совсем мимолётно – образ волшебницы их оставившей. — Прости меня, — верно истолковывая отголоски так и не ушедшей боли в девичьих глазах, просит Эльза с непозволительным опозданием. — За все муки, что она принесла тебе. — Ты не должна просить прощения, — противится Мира. — Дети никогда не должны нести ответственность за грехи родителей. — Не должны, — усмехается Алая грустно. Но она всё равно несёт. В крови – проклятие матери; на теле – россыпь увечий, что заслужила в неравном бою; и в мыслях… каждый день и каждую минуту в мыслях – образ того несуществующего прошлого, которое этой малюсенькой семье так и не посчастливилось создать. Которое было не суждено прожить никогда. Так какая разница, сколько грехов ещё она возьмёт на свою душу, если и без того она у неё – кровавое решето? — Но это не значит, что я не могу принести тех извинений, в которых ты нуждаешься. Это казалось правильным. Как ничто другое в этом мире, попытки вымолить желанное прощение всегда облегчали тот вес обязанности, что она несла за весь Мир. Скарлет была приучена к этому с детства: на всякое неудобство и зло, что не знаючи, нехотя она доставляла людям, их прощение её прегрешений казалось единственно верным решением. Решением, что не позволит любимым людям её покинуть. Снова. — Или ты нуждаешься в прощении, — догоняет её стрелки Мира, возвращаясь к подруге и беря её сухие, израненные руки в свои – гладкие и нежные. — Только не в моём ведь, Эльза. Ведь Титания сама себя винит. Выносит приговор. И никогда не ищет послабления. Неужели, в конце концов, не устала она собирать за всеми своими близкими их пороки и возлагать чужой залог на собственные плечи? Остановить себя она не считала правой. — Я не дам тебе того прощения, о котором ты просишь, — вдруг ставит ультиматум беловолосая волшебница, когда понимает, что на её убеждающие речи мечница так и не откликается требуемым согласием. Хорошо. Так и быть. Лучше всего она умеет играть грязно. — Не тогда, когда твои шарады несут за собой беду для всех нас, — качает головой она, различая смятение в глазах фиалкового цвета. Удивительно, как они не поняли этого раньше. Как Гильдия – их семья – оказалась слепа. С какой удручающей простотой они были обмануты. Фиолет аметистов по золотистым стромам магической радужки да окровавленный рубин в волосах, расчёсанный самим солнцем… Редчайшие оттенки. Породистые. Принадлежащие во всей истории лишь одной семье, одному королевскому роду. Драгомир. Древнейшая царская ветвь правителей Ишгара, считавшаяся угасшей уже более четырёхсот лет. И вот перед Джейн сидит последний её представитель. Дитя последней королевы. Принцесса. Может, и права была Эльза, что не спешила рассказывать всю правду их гильдии? За её кровный титул Лакс бы высмеивал Алую ещё как минимум сотню лет. Но когда Титания так упорно продолжает молчать, несмотря уже на все представленные с успехом улики, Штраусс впервые задумывается, есть ли ещё какая-то грозная тайна, куда хуже предыдущей, что по долгу крови хранит в полном молчании последняя Драгомир? — Я терпела целый год, Эльза, — отпуская ослабевшие ладони, бросает Дьяволица чопорно, поднимается уверенно на ноги и поворачивается к подруге спиной. — Я позволяла тебе быть отвлечённой, я соглашалась со всеми странностями, что ты несла за собой. Я снабдила тебя этим Заданием, наивно думая, что ты, наконец, найдёшь то, что ищешь! Но посмотри: всё стало только хуже. Сразу после того, как вы приступили к Квесту, в гильдию затесался человек, преследующий личные алчные планы. Я пустила врага в наш дом! — резко оборачиваясь, чтобы поддержать зрительный контакт, повысив голос, срывается девушка. — И сразу после этого мы оказываемся на незнакомом континенте, в чужой стране, в непонятном городе, что стоит на огромном драконе, и – что хуже всего! – мы втянуты в войны драконов! — Сжимая от собственной досады зубы, набирает грудь полную воздуха. — И наша семья едва не пострадала, Эльза! Здесь рушатся города, здесь гибнут люди! — С содроганием вспоминает о толпах туристов, что так и остались похороненными под обломками разрушенных мегаполисов. — И вы, очевидно, имеете к этому непосредственное отношение: ведь не может быть простым совпадением наличие на одной координате местности чёртового дракона и драконоборцев! — Мира, — просит Скарлет тихо, когда окончательно понимает, что спустя всего минуту благосклонной тишины уже назрел очередной конфликт. — Нет. Нет! Не смей! Я достаточно подыгрывала тебе и больше не стану! Я иду к Мастеру и прошу снять тебя с этого чёртового Задания! — непоколебимо разворачивается в направлении входной двери. — Я допустила непростительную ошибку, когда, будучи, зная о тебе… — запинается от обуревающих ненастным штормом её эмоции волшебница, на мгновение замолкая, чтобы перестроить предложение более связно: — Зная о твоей личной заинтересованности, я – Я! – позволила тебе взяться за Квест, потому что думала, что уж кто-кто, а ТЫ сможешь разрешить все свои вопросы с профессиональным подходом, но, очевидно, ты не смогла. Положив ладонь на ручку двери, Штраусс снова смотрит на подругу, пронизывая её горящим, искромётным бешенством и словами, выпущенными, точно отравленные стрелы: — Преследуя собственную корысть и продолжая в одиночестве лелеять тайны, ты не можешь оставаться достойным волшебником “Хвоста Феи” на таком ответственном Задании. — Рука её давит вниз, приоткрывая дверь. — Мираджейн, постой! — не слишком уверенно испробует новый протест Алая, но больше её просьбы не возымают должного эффекта. Дверь открывается нараспашку, и Дьяволица уже делает шаг в многолюдный коридор, когда при звуке пронзительного голоса в её сторону обращаются несколько взглядов их согильдийцев: — Ты отстраняешься от Столетнего Квеста! Эльза успевает заметить одномоментно стихших Леви и Люси, наверное, уже справившихся со своими травмами и направляющихся на банкет в пабе-ресторане при их гостинице, и в данный момент застывших посреди коридора с комично разинутыми ртами; видит заинтересованного Лаксуса, что, возможно, как раз направлялся в их с Мирой комнату в повторной отчаянно-бесплодной попытке разузнать всё о том, с каким же таким удивительным соперником прошёл их бой, что на пару они являются самыми потрёпанными после сражения; и совсем неподалёку, не видя её напрямую, разбирает испуганный вздох малютки Венди, услышавшей эти многострадальные крики разбушевавшейся Сатаны. Женский строгий голос вновь обретает силу: — Джейн! Свирепо и хлёстко. Подобно заклинанию. Сродни призыву. Потому что никому в целом мире не было позволено произносить это имя. Никому. Кроме Титании. — Джейн, останься, — уже мягче произносит мечница, наблюдая с замиранием сердца, как опасный гнев подруги снова сдерживается, и дверь с начертанной руной спешит к возвращению на место. Но по ту сторону коридора обеспокоенная Люси уже собирается броситься к ним для разъяснения ситуации, а тяжёлый разговор двух Старших Волшебниц требует обещания приватности. — Позже! — бросает без привычной лакомой улыбочки Мира, так и не подпуская Хартфилию ближе к их комнате, и запирая дверь окончательно. — Я жду. — Поистине милостиво даёт последний шанс. Эльза решается на него с добрую минуту, растирая в навязчивом волнении грудную клетку ладонью, чтобы хоть немного снизить напряжение сломанных костей и болезненных лёгких, и опираясь левой рукой о стол, в поиске мнимой поддержки. — Ты права, — всё ещё колеблется растревожено. — Мне нужна помощь, Джейн. Словно будит до того сладко дремавших демонов. Следующее, что хочет Алая сказать и о чём попросить не для нежных ушек Миры: всеобщей любимицы, добродушной и лёгкой феи, бессовестный флёр магии которой так искусно вводит в заблуждение и всех членов их гильдии, и любого проходимца, что захотел бы быть одарен манящим эфиром её светлого естества. Та мягкотелая болтушка в этом разговоре лишняя, и если Штраусс так жаждет всей подноготной правды, получит её только нужная её часть. Сейчас Эльзе нужен Сатана, которому давно она вверила свою душу. Ей нужен Дьявол, и она его призывает. Несмотря на предусмотрительно закрытую обратно дверь, ладони с ручки беловолосая провокаторша так и не убирает; наглядно демонстрирует, что что бы не хотела сейчас произнести мечница, в какой правде сознаться, попытка у неё только одна. Титания ещё с минуты подсчитывает риски: она решила признаться, да, ей придётся довериться, но и чтобы открыться так сразу… Это занимает время. Скарлет не привыкла быть слабой. Пасовать, уходить от обязанности, проигрывать. Она никогда не считала себя правой на это, никогда не смела отступиться. Если люди возлагали на неё надежду, если вверяли свои судьбы и жизни, если принимали простодушно и беззаветно, с нараспашку раскрытым сердцем, то кем она была, чтобы попрать их веру? Никем. Всегда – абсолютная никто. Младенец без семьи и прошлого по счастливому несчастью подкинутый в бедную деревеньку. Ребёнок без фамильного имени, похищенный среди чёрного огня ночи и закованный в цепи рабства. И никто никогда её не найдёт. Потому что искать – попросту некому. Маленькая девочка в доспехах, над которой потешались все дети гильдии за её одиночество. За то, что не сумела подружиться с ними. За то, что не захотела. Но разве младенца этого не подобрала такая же одинокая, позабытая своей семьёй старушка, воспитавшая на издохе сил малютку, как родную внучку? Разве в этом злачном плену синевласый мальчик не подарил ей имя и не научил сражаться, не дожидаясь спасения? Показал, что тем самым долгожданным своим спасителем может стать и она сама. Разве вконец оборзевший ледяной волшебник не стирал холодной рукой с бледной щеки её беззащитные слёзы, беря взамен клятву, что больше никогда она не заплачет? Разве шебутной розоволосый хитрец не дарил ей кулёчки с клубникой, дабы задобрить перед очередным уроком чтения, который обязательно закончится угрюмой детской потасовкой? Разве не рядом с Мираджейн, впервые цепляясь в такой необходимой поддержке за руки, стояла она возле мраморного кануна, возлагая среди десятка свечей две своих, за упокой детских душ, что старшие волшебницы не сумели сохранить? Разве имея столько всего, не было у неё, Эльзы, семьи? Была. И есть. И кому ещё, как не семье, алая мечница могла доверить свою слабость? — Что-то происходит, Джейн, — спустя долгое время раздумий, наконец, говорит открыто Скарлет, вставая со своего стула и принимаясь развязывать нить эластичного бинта, закрывающего верхнюю часть спины и грудину. — Что-то происходит со мной и здесь, на Гилтене. Это связано… но я не понимаю своей причастности… Мира отпускает дверную ручку, делая ближе шаг, когда становится очевидной во всей красе её вынужденная победа. Подруга поворачивается к ней спиной, продолжая распутывать последнюю часть доспеха, и Штраусс охотно принимается за необходимую помощь в разоружении, кое-где вытаскивая присохшие куски грязного бинта из ран или отдирая вместе с корками струпьев, снова травмируя больное тело. Ничего. Им всё равно нужно всё это безобразие обработать. — Она появилась внезапно… — подаёт голос Алая снова, но Дьяволица смекает суть разговора лишь несколько мгновений спустя, когда бинты спускаются с женских лопаток, и на коже волшебницы, между шестым и седьмым грудными позвонками, искрит, переливаясь магическим перламутром, эфирная метка. — Это Меркурий. Планета. Она проступила в виде татуировки совсем недавно. Сама… Я не знаю, откуда и как она появилась в итоге, но когда Меркуфобия её увидел… Боже… — ошеломлённо усмехается девушка, словно сама себе не веря, что говорит этот казусный бред всерьёз, тогда как Мира продолжает снимать бинты, выцепляя взглядом ещё одно нечто, — … мне кажется, он был в самой настоящей панике. И кажется, в самой настоящей панике продолжала пребывать сама Титания, потому что теперь, когда она, наконец, смогла открыться, правда лилась из неё чистым ручьём, полной рекой, больше не в силах остановиться. — И он сказал, что мне никому нельзя показывать эту метку, что я должна её прятать, особенно от света Луны, — неверяще продолжает подруга, болезненно шипя в ответ на попытку беловолосой волшебницы отодрать очередной кусок присохших к порезам бинтов. — Что это вообще был за приказ: прятать тату от Луны? Кто вообще занимается такой ерундой? Очевидно, сама Эльза и да, потому что все окна в их гостиничной комнате оказались плотно замурованы тканью штор, не пропуская и тени ночного Светила, в тот самый момент, как только гостьи вообще переступили порог своего номера. — Не знаю, может, он побоялся её магического значения, потому что эта чёртова планета появилась на мне после его проигрыша в битве? — снова безответно задаётся вопросом мечница, почувствовав, что Мира уже покончила с тканью бинтов и теперь только молча пялилась на её оголённую спину. — Это интересно, — только и комментирует представшее перед ней зрелище Штраусс, отступая от оппонентки на шаг. — Это то, о чём я и хотела попросить тебя, Джейн, — своевременно напоминает о своей просьбе девушка, скручивая изуродованный и бесхозный элемент доспеха в несколько раз, чтобы также кинуть в мусор. Эти несчастные вещи уже даже и не перешить на новый лад. — Я так и не поняла, чем вызвано беспокойство Меркуфобии на этот счёт, — продолжает ровно, и Мира выгибает бровь в праведном интересе: кто – чёрт возьми! – такой этот загадочный Меркуфобия? — Но мне нужно научиться скрывать это тату. Как минимум, пока я со всем не разберусь. Так что… научи меня магии перевоплощения. Скарлет чувствует себя поистине странно, обращаясь с такой дурацкой просьбой к подруге, всё также продолжая неловко стоять к ней израненной спиной. Эльза ненавидит эту шутовскую магию в самой её сути. Подобно иллюзорному наложению, магия смены облика вводит людей в заблуждение и нередко ставит в тупик, в мастерстве умелых колдунов повторяя оригинал максимально точно. Однако не вровень даже самым искусным иллюзиям, подобная магия имеет неслабое преимущество перед застрахованной от подобного рода обманок Титанией с её ненастоящим правым глазом; Эльзе даже подготовленной к этим идиотским фокусам трудно верно различать настоящую внешность человека от преображённой. Чтобы перевести своё положение в более удобное состояние, девушка намеревается повернуться к подруге лицом, но та держит её крепко за плечи, не позволяя исполнить задуманное. — То, что ты была такой странной весь этот год, вызвано ведь не только тем, что ты – Драгомир, верно? — хрипит собеседница из-за спины, нарушая хрупкую тишину. Алая напрягается в её руках, что и бессловно даёт оппонентке исчерпывающий ответ. Она хотела подступиться к этому позже. Просто в моменте безопасного незнания побыть чуть больше наедине со своей тайной, чтобы иметь возможность подготовиться, и окончательно открыться по-нормальному. По-человечески. “По-человечески”, если честно, уже больше ни черта у неё не получалось. Опершись о стол руками, Эльза побеждённо свешивает голову, ощущая, как с каждой проходящей в тяготении мрака секундой крепнет на плечах женская хватка. Мира держится за неё так, словно боится, что подруга вот-вот вырвется и сбежит на край света. Именно так поступить и хотелось. — Джейн. — Всё ещё мнётся. И предупреждает из щепетильной жалости к самой себе. Тот ли это секрет, который Дьяволица в действительности хочет узнать? Правильным ли будет вот так вот просто раскрыть его? Спустя столько месяцев молчания и опасений? Искренне страшась ответной реакции. Что это будет? Неверие? Испуг? Отвращение? Эльза не знает. Но кому ещё ей верить, если не собственной семье? — Джейн, я превращаюсь в дракона. Тихим-тихим шёпотом. На грани слышимости. Испытывая мельчайшую, эгоистичную надежду, что правда так и не будет услышана. Что голос сломается и осипнет на этом самом вдохе. Что слова её умрут в пустоте похолодевшего от признания воздуха. Что тайна так и останется неразрешённой загадкой. Секреты ведь вернее хранятся, когда один из вас мёртв. Неся на себе бремя целого рода, Эльзе хотелось быть той самой, чей пульс зачахнет в неприятно сгущающейся пустоте чужой гостиничной комнаты прямо сейчас. Но она была жива. И земля под ней не разверзлась, и геенна огненная её не поглотила целиком, в поруку, на столь трусливое бессилие. А стоило. Мираджейн слышит признание и только вдыхает несвободно в ответ, так и не снимая рук с девичьих плеч, потому что… Потому что так держать и держаться было легче. Потому что именно так они поступали всегда. — На твоей спине две планеты, Эльза, — обретает вновь голос Дьяволица, и под левой рукой её тело Титании каменеет. — Это – Меркурий, — шепчет, мягким касанием гладя переливчато-голубой эфирный кругляш. Но правая ладонь её спускается в направлении поясницы и в районе одиннадцатого и двенадцатого позвонков чертит новый круг, в преступно-нежной ласке обводя зелено-травяной перламутр. Понимание настигает Эльзу как рок. Как яснеющее в загадочном тумане гадалок провидение и жеребий, подкинутой ради смеха Богами, но закрутившейся на секунды дольше в толще горящего воздуха монетки: — А это – Юпитер.

*   *   *

Пустота возвращается к ней прообразами бесконечной Вселенной: в перипетиях звёзд, что рассыпаны в небе жемчужными бусами, сверкая переливами нежного радужного блеска; в расходящихся траекториях планет, что стройно путешествуют по орбите Светила; и даже в звуках гробовой тишины, что застилает Мир после знаменательных столкновений громоздких астероидов и горящих комет, разрушивших до основания очередную Галактику. Пустота… Манящая и желанная. Потому что именно в её толщах Эльза находит долгожданный покой. Тот самый, в котором растворяются мысли, где размягчаются сложные думы и кажутся больше совершенно ненужными все эти громоздкие, заковыристые планы, стремительность заданий и отчётность поручений. Здесь накатывает нега и приходит расслабление. Больше нет обязанности, как больше нет и долга; больше нет ответственности за судьбы и жизни. Скарлет так устала за них отвечать. После всего бремени, что без спроса возложила она на свои плечи, возможно, это и был её заслуженный Рай? — Интересное место, не правда ли? — разрезая эту великолепную тишину негромким баритоном, интересуется вдруг знакомый голос. Эльза не пугается его наличия, как должно бы было; она чувствовала его присутствие рядом с самого начала: кожей ловила резонанс обжигающего дыхания, что таяло на чувствительном эпидермисе вместе с погоней разволновавшихся мурашек, а острый слух отсчитывал чуть торопливое сердцебиение наравне с собственным, как если бы симфонию музыкального дуэта объединяла разомлевшая меж ними гармония; и разворачивается в сторону такого же гостя этого места, как и она сама, нарочито медленно. Мужчина перед ней давно не чужак: его образ преследовал её во снах, были те кошмарами багровой жестокости или сонной теплотой безмятежности; его голос был в каждом её видении, что мороком настигал наяву среди неумолкающего гвалта столпотворения; и эта насмешливая улыбка, в уголках которой сквозило, не таясь, неистовство, прилипла к её коже с тех пор, как его призрак настиг её молчаливым отражением в зеркале. Мечница раскрывает рот, чтобы что-то ответить, как если бы желала позвать по имени, которое – уверенна – ей известно, но так и не смеет потревожить единения тишины в мимолётности созерцания. Что бы там ни было – человек перед ней ей неизвестен. Как и неизвестно место своего пребывания, словно искусная ловушка, хитро захватившая в свои сети и захлопнувшаяся со щелчком капкана. Теперь Алая снова осматривает округу, уже не питая внутренне того обманчивого предубеждённого доверия, в поисках хоть какой-то зацепки, куда же её занесло и что вообще осталось последним в памяти. Последними – были объятия Джейн, по детской закоренелой привычке заснувшей с ней в обнимку и сегодня. Поддавшись никчёмной панике этих сумбурных дней, преддверие раннего вечера Титания встречала с горячечным ознобом, что хлёстко опутывал позвоночник и руки, душа удавкой посмертия. Холодил тонкие запястья, слишком мучительно вскрывая в травмированном сознании и все ненавистные воспоминания. О голодных ночах в лоне каменных стен. О беззвёздных небесах, что не желали смотреть на маленькое разбитое тельце в просторах моря. О пустоте вокруг совсем другого рода: о цепенеющей тишине рабских камер, в которых с каждым новым рассветом снова и снова умирало чьё-то дыхание. Слабовольно Эльза с тех пор боится спать в одиночку.

В ночном безмолвии и Смерть подкрадывается бесшумно.

Мира знает, какого это. Она никогда не смела насмехаться над этим и только молча грела предательски тонкие девичьи запястья в своих руках. — Впрочем, не столь интересное, как ты, — не получая обещанного ответа в итоге, снова заговаривает человек перед ней. — В прошлую нашу встречу ты сбежала быстрее, чем я успел узнать хотя бы твоё имя. Ты готова исправить это досадное недоразумение сейчас? Любезный мужской тон не предполагает никакого иного ответа, кроме как положительного. Противник (является ли он им?) уже начал безотлагательное наступление, и от самой Скарлет требовалось только следовать привычной конструкции честного – пока ещё – боя. И Алая бы могла подчиниться науськиваемой обстановке, но ведь и она не была дурой. А для знающего человека ищущий и настороженный взгляд мужчины был чересчур увлечён в поисках разгадки этого – тоже незнакомого ему – места. Чем бы не была эта прекрасная Пустошь – в ней соперник тоже был в клетке. — Кто ты? — требует Эльза со всей строгостью, и на мужском лице предупреждающе дёргается мускул, когда глаза его стекленеют. — И, возможно, что это за место? Не спросить было бы глупо. В конце концов, возможно, вся эта странная ситуация – очередная ловушка, призванная пошатнуть её равновесие, чтобы иметь преимущество, когда новая угроза нависнет над “Хвостом Феи”. Белая Ведьма за эти четыре дня, что гильдия гостила в Драмиле, так и не пришла в чувства. Мог ли человек перед ней быть её заядлым сообщником, что давно преследовал Титанию в надежде разузнать слабости и нанести решающий удар? — Ты отбираешь мои реплики, — через несколько секунд откровенного прихождения в себя, посмеивается снисходительно собеседник, но следующий шаг, который с показной ленцой он делает в направлении мечницы, она читает смертельно опасным. Словно разом сквозь мужчину прорвалась волна какой-то первобытной, кровожадной энергии, неумеренной мощи, и этот свирепый прилив окатил фею с ног до головы. Эльза стоит на месте благодаря одной силе воли. — Меня больше волнует, кем являешься ты? Быть смелее, чем есть на самом деле, и смотреть, не пряча взгляд, прямо на угрозу… — Я первая задала этот вопрос. … она это умеет. И играет на чистом фарте: — Мне и получать ответы первой. Лишь капля дерзости. Чтобы просто проверить почву. — Так что, кто ты? И где мы? Прямо сейчас он мог воспротивиться её самоуверенности. Мог озлобиться, призвать ту же странную силу, что исходила от него громовым раскатом цунами, облечь её в магию и подпереть нахальную гордячку к стенке. Он мог. Это была первая мысль его чудовищного намерения, когда янтарные глаза всполохом кровавого пожара уставились на оппонентку предупредительно, мажа с пугающей беспрецедентностью киноварь по всем слабым косточкам женского, хрупкого тела, чтобы сломить минеральной токсичностью неприемлемый напор. Он мог. Но не стал. Почему нет? И только расплылся в щеголеватой широкой ухмылке, что не скрывала за собой кончиков удлинённых резцов. Почти звериные клыки. Как у убийц драконов. Предчувствие с запоздалым зажиганием ползёт у Скарлет по спине, кусая за загривок до онемения. Аж руку сводит. Попытка призвать оружие становится феерическим провалом. Она определённо играет не в свои игры. — Не зная меня, ты слишком самонадеянна, — обличает женские опасения в сердобольное предостережение он. Кто он? Может ли взаправду колдовать в этой Неизвестности, в то время как её магия хоть и бурлит в крови распаренной горячкой, стуча вместе с сердцем в артериях задыхающейся трещоткой, но так и не откликается на зов с удручающим бессилием? — Может быть, я представляю для тебя опасность? И по достоинству оценив эту сердечную попытку её приструнить, Эльза неуклюже пожимает плечами, допуская комплимент: — Скорее всего, так и есть. — А после выражает свои наблюдения с затаённой предосторожностью: — Но, кажется, Здесь мы в равных условиях… — Что заставляет тебя так думать? — Иначе бы ты не затевал эту приятную беседу, — совсем немного лукавит девушка, словно и не она едва ли хоть минуту назад ощущала в воздухе прямую угрозу. — Для того, кто может быть опасен даже в этом странном месте. — Окидывает Пустоту над ними взглядом. — Ты слишком… мягок?.. И мужчина разряжается смехом: раскатистым и довольным, – как если бы только что прошла и выдержала она целое испытание, что доселе не удавалось никому. Эльза стойко выдерживает чужой смех над собой, так и не отводя глаз, не позволяя по лицу расплыться откровенным эмоциям. Она не станет давать слабину перед непонятным ей проходимцем, что ведёт себя так, словно проверяет её на прочность. Мужчина, отсмеявшись, смотрит на неё с беспечным озорством, и глаза его мерцают по-хищному, когда голосом, полным горячего мёда, что обычно ласкает кожу в даре нежащих поцелуев, он тянет: — Моё имя – Игния. Приятная тишина, что уже успела разморить все взведённые для боя рецепторы Алой, становится до ненавистного оглушительной, и в ушах волшебницы, слишком хлёстко, пугливой бабочкой трепыхается собственное сердце. Адреналин растекается по сосудам, выравнивая всё тело по стойке “смирно”, и Эльза не успевает задушить в себе это чёртово, выдающее с потрохами её удивление, когда в расширившихся зрачках индевеет, схватив за самое горло и перекрыв кислород, поражающее её понимание. Дракон по этим предательским глазам видит, что он ей известен. — И, очевидно, ты знаешь, кто я, — закладывая руки вальяжно за спину, констатирует всё также спокойно, теперь по праву строя из себя хозяина положения. — А я, в свою очередь, всё ещё пребываю в этом безынтересном неведении в отношении тебя. Давай же. — Снова шаг к ней, и отрывисто: — Имя за имя. В женском мозгу всё равно что-то коротит. Перед ней Божественный Дракон Огня. Враг по умолчанию. Цель Столетнего Квеста, что она – не меньше, как по глупости, – возложила на себя и свою команду. Скарлет чертыхается, как столь явная догадка не пришла к ней раньше? Ей уже доводилось видеть Игнию; издалека и мельком, конечно, но приходилось ведь! Как можно было не узнать в мужчине, столь диком и свирепом, – дракона, что уже снизошёл до них в самом начале Задания?! Какой бесконечной идиоткой надо быть, чтобы позволить столь ярой опасности подобраться к себе так близко? Застыть всевидящим оком на обратной стороне век. Пустить в свою голову, точно разжижа мозг; в свои сны, неосознанно разделяя ментальность и личность. Растечься кровавой лавой по лимфе, поражая собой, словно ядом. И Эльза, не знаючи, позволила себе отравиться… Смертельно. — Моё имя тебе ничего не даст. — Неизящно пытается уйти от ответа. Знает ли он её? Да и вроде неоткуда. Вряд ли он интересовался сплетнями Ишгара и хоть единожды в жизни слышал что-либо о “Титании”. — И ты всё равно пасуешь с тем, чтобы его назвать, — не спешит бросать дело на самотёк мужчина, так и не сводя с неё пристального взгляда. — Оно так важно? Но он знал, кто такой Нацу. Друг признавался, что и смел угрожать их друзьям. Тогда, вероятно, есть шанс на его излишнюю осведомлённость? Или для Огненного Бога они всё равно, что серая масса, всего лишь приложение к Драгнилу, не стоящие внимания в сравнении с мальчишкой – навязанным братом? А, впрочем, мало ли на всём белом свете “Эльз”? — Ничего особенного. Кто такая эта Эльза Скарлет? Одинокая сиротка с грязным прошлым рабыни. Волшебница гильдии “Хвост Феи”, чья команда, совместно с его младшим родственничком, пустились в Задание на запечатывание Драконов – Богов Гилтены. Попытается ли он испепелить её в жаре своего племени прямо сейчас? Сможет ли, пока они Здесь? Мечница лишь мгновение думает о том, чтобы солгать. Зоркому глазу дракона этого хватает с лихвой: — Не вздумай лгать! — предупреждает, словно, как и Алдорон, способен читать людские скрытые помыслы. — Терпеть не могу лжецов. Она, собственно, тоже. Поэтому и не умеет лгать. Знает ли он что-то о Драгомирах? — Моё имя – Эльза. Первое время собеседник просто сверлит её нечитаемым взглядом, словно усердно вспоминая, не слышал ли где – не дай, чёрт возьми, Бог! – не хотя представленное имя и открытый образ женщины, дерзко явившейся перед ним. И Скарлет по истечению времени уже практически отпускает напряжение, когда, в конце концов, в глазах цвета прогоревшего солнца золотом загораются искры понимания. Проклятье!.. — Подруга Нацу. — Последнее звучит с нескрытным пренебрежением. А после тонкие губы искривляются в усмешке, с кровью режущей её выдержку подчистую: — На деле оказавшаяся драконом. Это звучит не обвинительно, не жестоко. Просто констатация ненавистного Королеве Фей факта. Наверное, потому она и воспринимает его в штыки: — Я – человек. — На его манер, закладывая руки за спину, подбоченивается девушка, навязывая свою правду с достоинством и гордостью. Мелочным человеческим упрямством. Старший дракон же в ответ качает головой непритязательно, беззлобно показывая, что ей его не провести: — Я видел твоё истинное лицо. — Постукивает указательным пальцем по левой щеке, припоминая девчонке, что точно видел и посекундно помнит то их краткое пересечение на её поле боя. И Эльза только сейчас сопоставляет, что в тот курьёзный момент пространственного единения они также были в этой странной Пустоте. И точно также как и тогда, глаза мужчины пронизывают пониманием, а улыбка подсвечивает как будто бы невинным мальчишечьим лукавством. Титания не ведётся на браваду. Таким взглядом, обычно, выжигают сетчатку противника, а улыбку – вместо оскала – вонзают в межреберье и поворачивают на сто восемьдесят. — И ты участвуешь в этой гонке на уничтожение. — Не скрывает своего разочарования. — Против собственного же вида? Скарлет качает головой в непринятии. Алдорон уже пытался навязать ей эту чушь. Хотя, возможно, и не было в его негуманных словах неправды… Это ей ещё стоит проверить. — Я – человек, — повторяет нетерпимо. Но впервые думает о том, в чём признавалась совсем недавно Мире. В правде, которую возложил на неё Божественный Древесный Дракон. Она ведь и не “Скарлет” вовсе. Драгомир. А Драгомиры никогда не были людьми. — Или слишком сильно хочешь им быть, — клоня голову к плечу, в открытую насмехается над ней новый Бог. — С какой стороны не посмотри, это в крайней степени печально. Алая морщится в открытой неприязни. Этот парень начинает напоминать ей ещё более дотошную версию себя самой. Неужели, она и вправду такая тщеславная? — Мы продолжим эту дурацкую игру в перетягивание каната, или, наконец, сосредоточимся на том, где мы? — избегая этого бесплодного копания в её душе, меняет вёртко тему их разговора, отводя взгляд от оппонента, чтобы снова уткнуться им в пустоту пространства. — Это один из тех снов? — Каких? — уточняет, прищурившись. — В которых ты приходишь ко мне… Эльза поздно понимает, что сморозила глупость. Взгляд зверя, направленный на неё, становится лютым, и жадной тьмой застывший зрачок вытягивается в хищную вертикаль, которой пригвождает он её к месту. Делает шаг. — Ты видишь меня во снах? Теперь мечница знает, что видит его. Все те разы, когда в гуще снов на коже её осаждались соль и пепел, что скорбно оставляли за собой сожжённые им человеческие деревеньки; забивающие до отказа обонятельные рецепторы пламя и кровь, что проливались в беспощадном излишке, когда Огненный Бог вступал в сражения драконов; предсмертные хрипы с булькающим страданием в горле, когда по полям бойни непочтенно шла Старуха с Косой, собирая безымянные новые жертвы. Откровения пережитков прошлого, что каруселью цветастой с совершенно нетребуемой дотошностью юлили перед ней, со всей имеющейся в Драконе-Боге кровожадностью, заставляя смотреть, внимать и постигать. Погружаться беспрекословно в неумолимую душу хозяина этих снов. — Что, если так? — по-детски оттягивает момент настоящего ответа. Божественный Огненный Дракон – последний, с кем ей бы стоило откровенничать. Но ведь они застряли в этой кошмарной Неизвестности вместе, да? — Почему я не чувствую твоего запаха? До девушки только сейчас доходит, что дракон всё это время пытался просканировать её одним из своих усиленных звериных чувств. Хотел учуять её Дракона. И у него этого не должно было получиться. Она же не идиотка, в конце концов. И едва начав подвергаться трансформации, ещё прошлой осенью нашла лазейку, как не дать ни драконам, ни драконоборцам, которых развелось в их гильдии на один квадратный метр по десять штук, распознать истинную себя. Она была рождена человеком. Не драконом. И собирается им остаться навсегда. Ну, или хотя бы до своей смерти. — Потому же, почему и я не чувствую твоего? — искренне недовольная столь наглющей попыткой влезть в её частность, отбривает фея с неуместным к данному противнику сарказмом. Этот Игния со своими проверками может идти… лесом. Но в считанные мгновения подступаясь в направлении её ближе, мужчина оставляет между ними непростительно малое пространство, неожиданно возвышаясь на полголовы, что девушке приходится запрокинуть голову вверх, чтобы сохранить контакт. Зря. В оранжево-карих глазах искрящейся позолотой растекается… Нечто… Эльза со страхом понимает, что это же самое нечто в ней самой отвечает в задушенном трепете на его зов. И Божественный Дракон расплывается в торжествующей ухмылке, когда янтарный блеск его Первородного Огня зеркалится, заполоняя собой до отказа, в девичьей фиалковой радужке. — Знаешь ли, кто ты на самом деле, Солнце?