Портрет написанный болью

Ночной Бостон дышал мне в спину прохладой, но внутри всё еще полыхал пожар. В сумке, прижатой к боку, лежал конверт — четыре тысячи долларов наличными. Для кого-то в этом городе это была цена одних выходных в приличном отеле, но для меня это был вес свободы. Вес спокойного сна моей бабушки. Я влетела в наш старенький дом в пригороде, стараясь не шуметь, но половицы, помнящие еще моих прадедов, предательски скрипнули. На кухне горел тусклый свет торшера. Бабушка сидела за столом, в очках, склонившись над кипой счетов. Эта картина была моим личным кошмаром на протяжении последних трех лет: её хрупкие плечи, судорожно сжатая ручка и тихий вздох, который она думала, я не слышу. — Ба, — я подошла сзади и обняла её, уткнувшись носом в пахнущую лавандой шаль. — Закрывай свою бухгалтерию. На сегодня хватит. — Ох, Дженни, напугала, — она мягко погладила мои руки своими сухими, теплыми ладонями. — Опять ты так поздно. Работа в кафе тебя совсем изведет, деточка. Я вот тут прикинула, если мы немного ужмемся в следующем месяце… Я не дала ей договорить. Я просто положила конверт поверх её неоплаченного счета за налог на землю. — Больше не нужно ужиматься. Бабушка непонимающе посмотрела на конверт, затем на меня. Её дрожащие пальцы вскрыли бумагу. Когда она увидела пачки купюр, воздух в комнате будто застыл. — Джен… Откуда это? Ты ведь не… — Нет, ба, — я рассмеялась, и в этом смехе было столько облегчения, что я сама испугалась. — Это Джейс. Он выставил мои картины на продажу. Их купили. Все разом. Это честные деньги за мою «мазню», как ты её называла. Бабушка заплакала. Не горько, а как-то тихо и торжественно, прижимая деньги к груди, будто это были не бумажки, а лекарство от всех её бед. — Я всегда знала, что твои руки золотые, — прошептала она. — Я просто боялась, что мир этого не заметит. Радость была настолько плотной, что её можно было потрогать. Я не могла уснуть, адреналин гнал кровь по венам. Я поднялась на второй этаж, в комнату Тори. Моей тринадцатилетней сестренке всегда доставалось меньше моего внимания, чем мне хотелось бы, из-за моих вечных подработок. Но она никогда не жаловалась. Тори сидела на полу, окруженная комиксами и маркерами. Её хобби — создание собственных графических новелл — было нашей общей страстью. Я часто помогала ей с анатомией персонажей или подбором палитры. — Ты чего не спишь, мелкая? — я уселась рядом прямо на ковер. — Ждала тебя, — Тори подняла на меня свои огромные, полные доверия глаза. — Джейс заходил вечером, притащил пиццу и сказал, что ты теперь «большая шишка». Это правда? Мы теперь богатые? Я щелкнула её по носу. — Мы теперь спокойные, Тори. Это важнее. Давай, показывай, что ты там нарисовала. Мы провели за обсуждением её нового персонажа — девочки-тени — больше часа. Это были моменты абсолютного счастья. Я смотрела на Тори, на её увлеченное лицо, и понимала, что теперь смогу купить ей те профессиональные маркеры, о которых она мечтала. Я воспитывала её почти с пеленок вместе с бабушкой, и каждое её достижение ощущалось как моё собственное. В этом доме, среди старых обоев и запаха тостов, была моя истинная крепость. Спустя три дня состоялась наша вторая встреча с Эммой. На этот раз — в её офисе-студии в центре, где всё сияло белизной и пахло дорогим парфюмом и свежим холстом. Джейс был со мной, непривычно серьезный, в отглаженной рубашке, готовый защищать мои интересы. Эмма встретила нас, стоя у огромного панорамного окна. На ней был строгий брючный костюм, который подчеркивал её безупречную фигуру, но верхняя пуговица рубашки была расстегнута — деталь, которую мой взгляд поймал мгновенно. — Присаживайтесь, — она указала на кожаные кресла. — Джейс, я изучила охваты вашего поста. Вы молодец, выжали максимум из хайпа. Но теперь нам нужна стратегия. Эмма разложила на столе планшет с графиками и именами. — Джен, ваш стиль — это «эмоциональный экспрессионизм». Рынок сейчас пресыщен концептуальным мусором, люди хотят чувствовать боль, радость, настоящий надрыв. Мы не будем продавать картины по одной. Это путь в никуда. Она подошла ближе к моему креслу, опершись руками о спинку. Я почувствовала тонкий аромат её духов — сандал и что-то неуловимо острое. — Мы создадим коллекцию. Двенадцать работ. Одна тема. Через шесть месяцев мы устроим закрытый аукцион. Я привлеку трех ключевых критиков, которые напишут о вас как о «новом голосе потерянного поколения». Моя комиссия — тридцать процентов, но взамен я беру на себя всё: материалы, студию, логистику и, главное, ваше имя. — Тридцать процентов — это много, Эмма, — подал голос Джейс, пытаясь вернуть разговор в русло бизнеса. Эмма перевела взгляд на него, а затем снова на меня. Её губы тронула едва заметная, дразнящая улыбка. — Я продаю не просто холсты, Джейс. Я продаю бессмертие. Джен, вы ведь хотите, чтобы ваши работы жили вечно, а не пылились в чьих-то гостиных рядом с телевизором? Она наклонилась чуть ниже, так что я могла видеть искорки в её темных глазах. — Или вы боитесь, что не потянете такой темп? — её голос прозвучал почти шепотом, вызывая у меня стайку мурашек. — Я не боюсь работы, Эмма, — ответила я, стараясь, чтобы мой голос звучал твердо, несмотря на то, что близость этой женщины сбивала все настройки моего внутреннего компаса. — Я просто хочу знать, насколько далеко вы готовы зайти. — О, вы даже не представляете, Джен, — она на мгновение коснулась моей руки, будто случайно поправляя лежащий на столе буклет. Её пальцы были ледяными, но это прикосновение обожгло меня сильнее любого огня. Мы обсуждали детали еще два часа. Эмма говорила о контрактах, об эксклюзивности, о том, как важно сохранять ореол таинственности вокруг моей личности. Она была профессионалом до мозга костей: знала, как манипулировать мнением галеристов, как создавать искусственный дефицит. Но за всеми этими цифрами и терминами я постоянно ловила на себе её взгляд — изучающий, жадный и странно нежный. Когда мы вышли из офисного здания, Бостон уже окутали сумерки. Мы с Джейсом медленно шли к парковке. — Это безумие, Джен! — Джейс буквально светился. — Четыре тысячи были только аперитивом. Если она провернет этот аукцион, ты станешь легендой до того, как тебе исполнится двадцать пять! Я молчала, глядя на свои руки. Те самые руки, которыми Эмма восхищалась. — Джейс… тебе не кажется, что всё это как-то слишком идеально? Он остановился и посмотрел на меня. — В смысле? Тебе предложили контракт мечты, ты выплатила долги бабушки. Что не так? — Эмма, — я запнулась, пытаясь подобрать слова. — Она… потрясающая. Профессиональная, умная. Когда я рядом с ней, мне кажется, что я могу горы свернуть. От неё исходит такое тепло, такая поддержка… Но в то же время мне тревожно. Глубоко внутри, в самом низу живота, что-то сжимается. Будто я вхожу в клетку, прутья которой покрыты золотом. Ты не чувствуешь в ней чего-то… опасного? Джейс рассмеялся и приобнял меня за плечи, встряхивая. — Малышка, это называется «синдром самозванца». Ты просто не веришь, что заслужила этот успех. Эмма — акула бизнеса, да. Она хищница, но она — наша хищница. Она на твоей стороне. А твоя тревога — это просто страх перед большой сценой. — Наверное, ты прав, — я выдохнула, стараясь отогнать липкое чувство беспокойства. — Наверное, это просто глупые переживания. — Именно! — Джейс подмигнул мне. — Поехали домой. Завтра начинается твоя новая жизнь. Я улыбнулась ему в ответ, но когда садилась в машину, снова вспомнила холод её пальцев. Тепло и тревога. Лед и пламя. Я еще не знала, что интуиция никогда не ошибается — она просто иногда говорит слишком тихо, чтобы мы могли её услышать за звоном золотых монет.