Я здесь. Я рядом / Клуб романтики: Покоряя Версаль.

Никакая земная музыка не может сравниться по сладости своей с биением любящего сердца. Генри Б. Уорд

Мыло, сладкий чай с корицей и ваниль. Смесь запахов, которая стала такой привычной и родной. За весь изнуряющий день Рене, наконец, удалось расслабиться. Несмотря на неловкость и смущение, девушка с головой окунулась в приятное, одурманивающее чувство, которое она не испытывала, даже проживая в отцовском доме в Париже. Ощущение это трудно поддавалось описанию. Спокойствие? — Не совсем то. Легкость? — Нет, точно не это. Безопасность? — Уже ближе, но не оно. Может быть, умиротворение? — Не то. Название вертелось в голове, такое понятное и простое, но неуловимое. — Вам как обычно? — Александр одарил Рене своей теплой улыбкой, которая предназначалась только для нее. Девушка была уверена, что никто и никогда не был награжден такой. — Да, пожалуйста. — Мадемуазель де Ноай вдруг поймала нужное слово и, наконец, поняла, что ощущает. Да, это определенно, совершенно точно оно — Я чувствую себя дома. — Я не надеялся, что Вы посетите меня в ближайшее время. Но сливки заказал заранее. — Необычайно приятный голос камердинера разлился по едва освещаемой камином и парой свечей комнате. Одним лишь своим голосом Александр может успокоить после любого кошмара, ослабить любые страх и напряжение. Девушка мягко улыбнулась. Несмотря на их витиеватую игру, на маску, которую вынуждена была держать Рене, чтобы эту игру продолжать, несмотря на все его секреты, удивительным образом она ощущала предельную честность между ними. Он знал ее, знал всю ее подноготную, все ее темные и неприглядные стороны. И принимал. Как и она принимала его. Наверное, мадемуазель де Ноай никогда не узнает всего, что скрывает месье Бонтан. Должность и положение, занимаемые им, просто не позволят этого. Но тех крупиц, о которых девушка была в курсе, вполне хватало, чтобы осознать, что он не такой плохой человек, каковым сам себя считал. На самом деле Александр чуткий и участливый. Рене расположилась в его мягком кресле, подперев голову рукой. Девушка уже многажды имела удовольствие наблюдать за тем, как камердинер заваривает чай. Но всякий раз эти волшебные действия намертво приковывали ее взор. Мадемуазель де Ноай внимательно наблюдала за всеми его точеными движениями, за его ловкими длинными пальцами. В отсвете камина его черты казались еще острее и величественнее. Александр посмотрел на девушку. Она должна была опустить взгляд — таковы правила. Но мадемуазель де Ноай этого не сделала. Рене продолжала молча и открыто любоваться им, его позой. Камердинер смутился и отвернулся, делая вид что помешивает угли в камине. — Иногда я чувствую себя чужой. — Неожиданно и с грустью произнесла девушка. Александр обернулся на ее голос и мягко, выжидающе на нее посмотрел. Он молчал, чтобы дать ей высказаться. — Придворные, — неуверенно продолжила Рене, — Они живут беззаботной и праздной жизнью, смеются, веселятся, не думают о том, что ждет их завтра. Иногда я чувствую себя лишней или даже… самозванкой. Мне бывает тяжело, почти невозможно расслабиться. И я никак не могу назвать это общество родным. Я не была рождена такой, подобной им. Полагаю, это самонадеянно с моей стороны, но бывает у меня проскальзывает мысль, что я как будто тоньше понимаю этот мир, его сложности и глубину. Мадемуазель де Ноай в своей внезапной откровенности была такой уязвимой. Девушка поделилась абсолютно искренними переживаниями, она не была рождена в роскоши и с детства имела серьезные, взрослые заботы. Александр опешил. Она озвучила его собственные мысли о себе самом. Конечно, он был чужим. Но Рене до невозможного стремительно и идеально вписалась в версальское общество, быстро снискала славу, он и не предполагал, что девушка испытывает временами те же чувства, что камердинер ощущает постоянно. — Вокруг столько людей, но никто по-настоящему не способен понять меня. Мужчина передал ей ее чашку. Он лично распорядился заказать эксклюзивный набор чайной посуды из двух пиал и сахарницы, во взгляде пожилого слуги тогда отразился подозрительный, но радостный блеск. — Я и не предполагал, что Вашу прекрасную голову посещают подобные мысли. Я считал, что Вы хорошо вписались в мир Версаля, но тем не менее, умудрились не раствориться в нем. Вас не пропитала его гниль. — Александр ухмыльнулся, — Хотя Вы уже успели обзавестись друзьями. — Бросьте, — Рене склонила голову на бок и ласково улыбнулась. — Окружающие полагают, что знают меня, но мы-то с Вами понимаем, что никто на самом деле не сможет узнать меня. Никто, кроме Вас. Только Вам дарована такая честь. — Вы правда так думаете? Означает ли это, что мы близки? — Камердинер очень тепло и тихо рассмеялся словам своей протеже. Рене поцеловала край чашки и прикрыла глаза от удовольствия, которое ей доставил глоток вкусного чая. Методом проб и ошибок Александр добился идеального для нежного вкуса девушки сочетания травяных листиков. Камердинер наблюдал за ней и искренне наслаждался тем, что Рене, наконец, понравился вкус чая. Он помнил, как она плевалась от чрезмерной крепости напитка. — Разве это не так? — Спросила мадемуазель де Ноай. — У меня много секретов, Вы не можете меня знать. — Его теплая улыбка померкла, и во взгляде отразилась глубокая печаль. — У Вас может быть сколько угодно тайн. Но Ваша сущность от меня не ускользнет. Мне хватает того, что я о Вас знаю, чтобы понять, что я вас знаю. Для этого мне не нужно быть в курсе абсолютно всех деталей Вашей жизни. — Вот как? — Его тоска испарилась также быстро, как и появилась. Александр снова мягко улыбался. — И что же вы обо мне знаете? Сердце Рене пропустило удар. Этот вопрос был контрольным, испытательным. Он ждал ответа. Девушка понимала: слова, которые сейчас сорвутся с ее уст, невероятно важны для него. Если она ответит не так, неправильно, камердинер опять уйдет вглубь в себя туда, куда не достучаться. — Я знаю, что Вы преданный человек. Верность сподвигает Вас играть в бесчисленные игры при дворе, лгать, заниматься шантажом и прочими менее лицеприятными вещами, о которых мне знать вовсе не нужно. Александр пытливо изогнул бровь. — Вы внимательный и чуткий. Мужчина вдруг стал серьезным, пристально вглядываясь в лицо Рене. Он пытался понять, действительно ли девушка так считает, или это проявления ее изощренного чувства юмора. — И очень заботливый. На последней фразе камердинер не выдержал и от души рассмеялся. Но Рене видела, насколько значимы были для него услышанные слова. — Вы точно говорите обо мне? — Александру потребовалось несколько секунд, чтобы успокоиться. В его взгляде отражалось веселье, — Вы понимаете, какой я человек? И чем я действительно занимаюсь? Я совершал поистине ужасные вещи... — Понимаю и да, — лицо девушки озарила озорная улыбка, — вид у Вас плохой, печетесь слишком Вы о благах мира. — Я мир считаю, чем он есть. — Ответил камердинер своей собеседнице тем же. — Мир — сцена, где у всякого есть роль. — Моя — грустна. Смех Рене и Александра слился в звонкую симфонию и прошелся по комнате, эхом отразился от стен. Они утопали в нежной и ласковой атмосфере, которую создали. — Я повторюсь, Вы делали и делаете ужасные вещи из верности. Это ваш долг. И мне совсем необязательно знать все. Мне достаточно того, что мне уже известно. Александр смотрел на нее с нескрываемой, всепоглощающей нежностью. Он чувствовал себя так, словно на его ноющие душевные раны наложили швы. — Вы единственная, кто может так обо мне думать. Иногда мне кажется, что только Вы способны разглядеть во мне человека. Однако же для меня остается загадкой, как я смог снискать подобное Ваше расположение? — В тоне камердинера отражалась ласка и признательность, он будто обнимал девушку своим голосом. Мужчина полусидел, облокотив бедра о свой письменный стол. — Отчего же? Вы дали мне возможности, о которых я и не могла мечтать. — Но каким путем. — Взметнул бровь вверх Александр. — Но ведь нельзя сказать, что Вы заставили меня. Воровала я сама и давно. Вы лишь заметили мои изначальные качества, обточили их, придали им форму, сделали и делаете из меня идеального шпиона. — Она лукаво улыбнулась. — Я не знал, что Вы воспринимаете это именно так. — Какой жизнью я бы жила, если бы Вы не поймали меня тогда за воровством? — Еще больший вопрос, какой жизнью бы жил я, не появись в ней Вы! — Камердинер тихо рассмеялся. Затем помотал головой и посмотрел Рене в глаза. — Вы удивительны. Я уверен, что более такой, как Вы нет и никогда не будет. Рене опустила голову, смущенная: — Что бы Вы ни говорили, что бы Вы ни думали — я чувствую Вас. В их беседе было столько тепла и искренности. Камердинер доселе и близко не испытывал ничего подобного. Несмотря на все тайны, он был полностью самим собой. Эта девушка дарила бесконечную теплоту. Рядом с ней он чувствовал себя цельным. Неисчерпаемая ненависть к себе, пустоты в его душе, все утопало в ее бесконечной мягкости и теплоте. И все же, мужчина совершенно не понимал, чем заслужил такое отношение. Рене в нерешительности бросила смущенный взгляд на Александра. — Вы всегда были один? Камердинер озадаченно посмотрел на девушку. — Я Вас немного не понял, мадемуазель. Что Вы имеете в виду? Румянец коснулся ее щек. Она нервно переминала ткань платья под пальцами. Месье Бонтан, анализируя поведение своей протеже, кажется, понял ее вопрос. Но все же решил убедиться в своей догадке. — Вы хотите спросить, были ли у меня… дамы? Рене непроизвольно поморщилась, услышав это слово во множественном числе. Внимательно наблюдавший за ней камердинер с удовольствием про себя отметил это короткое движение ее мимики. — Да, мне весьма интересно, всегда ли Вы были таким. — Каким? — Камердинер игриво склонил голову набок, его идеальные, шелковые волосы рассыпались по плечу. — Отстраненным и неприступным. — Да, всегда. В моей жизни и в сердце было место только служению королю. — Но… — Рене отвернулась, борясь с румянцем. — Вы все же обладаете неким… мастерством. Щеки Александра тоже густо залились краской. Он смущенно улыбнулся, обрадованный тем, что ему удалось впечатлить мадемуазель де Ноай той ночью. Он нерешительно заговорил, властность в его голосе испарилась. — Как Вы знаете, я всегда был близок к королю… А Вы уже догадались, что часто здесь любят использовать кого-то, чтобы добиться желаемого, к примеру, употребить преимущества моего положения себе на благо. Некоторые дамы… — Камердинер упорно смотрел на танцующее пламя в камине. — Были очень настойчивы в достижении своих целей. — И много их было? — Рене едва ли удалось скрыть досаду в своем тоне. Лицо Александра, казалось, слилось с бордовыми занавесками. — Не то, что бы… Я никогда никого не принуждал, это было… — Он нахмурился, пытаясь подобрать слово, — взаимовыгодно. Однажды я чуть было не поверил в искренность одной такой особы, но, конечно же, затем меня ждало разочарование. В свое оправдание скажу, что тогда я был еще юн. И все же я не мог позволить своим чувствам мешать выполнять мне свой долг. — Кроме того… — Немного погодя добавил камердинер, — есть особые заведения. Мужчина опустил голову, разглядывая узоры на ковре. Александр, казалось, хотел провалиться сквозь каменный пол, раствориться в воздухе. Девушка решила сжалиться и отойти от темы любовного опыта своего покровителя. — Так значит Вы были абсолютно непробиваемы? — Непринужденно заметила она, хитро состроив вопрос. — Да. Был абсолютно и совершенно непробиваем. — Утвердил он с некой гордостью в голосе и самодовольно усмехнулся, но почти сразу же спохватился. Александр пристально и шутливо посмотрел на девушку. Рене спесиво улыбалась. — Интриганка! — Рассмеялся мужчина. — Попались. — Победно заключила девушка. Он смиренно склонил голову. — Был. До встречи с Вами, конечно же. Рене отставила кружку и медленно поднялась с кресла. Прошлась по комнате, сделав зигзаг от кровати камердинера до его стола, на который он опирался. Мужчина беззвучно следил за ее перемещением. Рене остановилась напротив него. Он был так притягателен и красив в этом полумраке. Но девушка помнила свою предыдущую провальную попытку сближения. Ей вдруг стало неловко, и она решила переключить свое внимание на рабочую тему. — Я не обманула Вас, когда обещала решить проблему за сутки. Камердинер всмотрелся в лицо Рене, его поза стала напряженной, глаза загорелись профессиональным блеском. Их головы были на одном уровне из-за того, что мужчина не стоял ровно, опираясь бедрами о стол. — И как обстоят дела? — Ваша догадка, как и всегда, была верной. Тайна принца связана с запретом короля и носит мнимый угрожающий характер, но угрозы в ней нет. Камердинер привычно поднял бровь так, как когда в чем-либо сомневался. — Я поговорила с ним напрямую. И завтра же Филипп Орлеанский развеет сомнения короля лично. — Что же за такая серьезная тайна, мне уже давно не терпится узнать. — Александр улыбнулся, но улыбка скорее была не личной, а рабочей. — Боюсь, что расскажу Вам после их разговора с королем. — Вот как? Вы мне не доверяете? — Камердинер все также продолжал улыбаться, но его улыбка из профессиональной плавно перетекала в особую, частную. — Доверяю. Почти как себе. — Повторила она его фразу, сказанную им же ей днем. — Возможно, Вы поступаете крайне неосмотрительно, оказывая мне такое доверие. Рене подошла к нему ближе, дотронулась до его рубашки, будто поправляя ворот. Он смотрел на ее лицо, отсветы камина отражались на нем, лаская нежную, фарфоровую кожу девушки. Крупный огненный локон выбился из высокой прически и небрежно сползал по плечу, будто дразня мужчину тоже прикоснуться к нежным изгибам девушки. Александр протянул руку, чтобы заправить выбившийся локон за ухо Рене. Ее полные губы распахнулись, бледную кожу обдало жаром. Камердинер вдруг наклонился и поцеловал девушку. Крепко, жадно и нетерпеливо. Мадемуазель де Ноай даже толком не успела ответить на этот пылкий поцелуй — мужчина также неожиданно отстранился. Девушка мгновенно почувствовала опустошение и в растерянности уставилась на него. На лице Александра отражалось, помимо страстного желания — раздражение. — Ни мой разум, ни тело не поддаются никакому контролю рядом с Вами. — Он отвернулся. — Мне это не нравится. Я не понимаю этого. — Но ведь это совершенно нормально. У всех есть чувства. — Я не хочу этого. — Это же не вредит нам никоим образом. Зачем отказываться от абсолютно безвредной вещи, которая нравится нам обоим? — Рене. Мы... – он бросил неуверенный взгляд на свою протеже. — Я не привык к такому. Точнее, мне это незнакомо. Между нами… эта связь, что у нас есть. Я очень ценю ее. Признаюсь Вам, своими необдуманными действиями я боюсь разрушить то, что между нами сейчас есть. Вы действуете на меня совершенно непонятным мне образом. Эти чувства, что вы вызываете во мне… Я их не понимаю. — Камердинер опустил голову, испытывая какую-то тянущую тоску в груди. — Пусть лучше сердце от вина горит, чем стынет от тяжелых вздохов? — Попыталась разрядить обстановку Рене и поддержать мужчину. Девушке с трудом удавалось случайно не закатить глаза в потолок от раздражения и досады. Слишком уж ей надоели эти глупые игры и метания. Он вымученно улыбнулся на знакомые строки. — Чувства, которые я испытываю к Вам, они мне несвойственны. Я не знаю, что с ними делать. Еще и Вы не испытываете того же. Мне неловко. Девушка похолодела. Ваши чувства взаимны… Мне прискучила эта проклятая игра. Мне опротивело лгать ему, я устала от того, что он заставляет меня его отталкивать. Неожиданная мысль придала ей уверенности. Сейчас или никогда. Рене ощутила готовность признаться в своих чувствах. — А что, если бы Ваши чувства были взаимны? — Произнесла мадемуазель де Ноай чуть громче, чем полагалось от своего волнения. Александр посмотрел на свою протеже, в его взгляде отразились печаль и негодование. — Вы снова издеваетесь надо мной? Рене, пожалуйста. Это нечестно… это ниже Вашего достоинства. — С чего Вы решили, что я издеваюсь? — Рене начала закипать. Какой же он непонятливый. — Вы же сами сказали, что у Вас нет ко мне чувств. — Не имеет значения, что я говорю. Важно, как я это говорю. Вы не следуете своим же урокам, месье Бонтан. — Что Вы хотите сказать, мадемуазель? — Все тело Александра вытянулось, как струна, от внезапно нахлынувшего напряжения. — Я хочу сказать, что полагала, что Вы проницательнее. Камердинер отвел взгляд в сторону. Он не хотел продолжать этот разговор. Но ему нужно было спросить, убедиться. Мужчина боялся ответа, не только потому, что не понимал, что будет с этим всем делать, но еще и по другой причине. Девушка, которой он доверял не почти, как он сказал ей, а полностью… манипулировала и играла с его самой уязвимой стороной. Немного погодя и все также отказываясь смотреть в лицо Рене, Александр спросил прямо. — Вы солгали мне? Рене нервно сглотнула. Но пусть он лучше сочтет меня вероломной лгуньей, чем заставит продолжать играть в эту бестолковую, глупую игру. — Да. Я вас обманула. — Голос девушки дрожал, — Но я не могла поступить иначе. Вы не дали мне выбора. — Простите, что Вы сказали? Не дал Вам выбора? Вы играли со мной! — Камердинер не мог уловить, что именно он чувствует. Всеобъемлющую ли радость от того, что его чувства оказались взаимны, или же эйфорию и желание немедленно наградить девушку самым страстным поцелуем, на который он был способен, или же боль от обмана, гнев, снедаемый его изнутри. Ярость победила. Рене играла с ним, использовала его самую беззащитную часть, в которую он сам боялся заглянуть. Это он играл, это он был искусным манипулятором и интриганом. Он обманывал и придумывал ложь. Мужчина жил этим. Досада от того, что его провели как мальчишку, смешалась с горечью от того, что именно она ему лгала. Его Рене. — Подумайте, что было бы, если бы я призналась сразу? Юная, глупая девушка влюбилась в слугу, хоть и высокопоставленного! Вы бы потеряли ко мне всякое уважение. — Грудь Мадемуазель де Ноай прерывисто вздымалась от сбившегося дыхания. — Вы бы поступили со мной гораздо хуже, чем я с Вами. Вы бы выказали мне полное безразличие, холодное и опустошающее! — В самом деле? — Александр почти угрожающе воззрился на девушку. — Я знаю, какой я человек. Но вы… Из-за Вас я не предпринял никаких действий. Я думал, что Вам все равно, и … вот как это повлияло. Я не хочу любить! Это бессмысленно, это уязвимость! Ненужная, целиком пустая трата времени. Вы, — камердинер сжал кулаки, — Вы украли у меня самообладание. Я не хочу иметь ничего общего с влюбленностью в Вас. В уголках глаз Рене собрались хрустальные капельки. Это было худшей реакцией на ее признание. Она научилась носить маску спокойного равнодушия в его присутствии, но сейчас, когда она открылась ему, и он отреагировал подобным образом… ее маска треснула будто от пощечины. Так вот, что он на самом деле думает о чувствах ко мне. — Никак не предполагала, что любить меня настолько ужасно. Камердинер поднял на нее глаза. Он увидел ее едва поблескивающие слезы. Александр ранил ее, но в данную минуту мужчина ощущал себя чуть ли не униженным. Та, которой он всецело доверял, воспользовалась его слабостью. По щекам девушки уже в полной мере прозрачным ручьем потекли слезы. — Думаете, любить меня мучительно? Я Вас разочарую. Любить Вас — вот, где настоящее проклятье! — Я не просил меня любить. Рене пошатнулась и оперлась рукой о спинку кресла. — У Вас все так просто! — Мадемуазель де Ноай прожигала его взглядом. Девушка опустила голову вниз и прислонила ладонь к лицу. — Мне что-то дурно. — Произнесла Рене уже приглушенным, едва различимым голосом. Камердинер нервно рассмеялся. — Прекратите этот спектакль, мадемуазель! — Совсем недавно он ласкал ее словами, теперь же обжигал. Она не видит границ в своей наглости! Она снова имеет дерзость потешаться надо мной! Рене провела ладонью по лицу и, когда отняла свою кисть, обнаружила на ней следы крови. Девушка взглянула на Александра. В ее ушах нарастал гул. В глазах начало стремительно темнеть. Все вокруг приняло размытые очертания. Все, кроме его лица. Камердинер был совершенно скептически и даже сатирично настроен. Но его умонастроение вмиг сменилось паническим, животным страхом. Ядовитая ухмылка сползла с лица, глаза округлились, губы непроизвольно приоткрылись. Он замер. — Похоже, Вы и правда глубоко ранили меня, месье Бо... — Сознание резко покинуло ее. Прежде, чем она упала, Александр успел подхватить свою протеже на руки. — Что с Вами, черт возьми, такое?! Рене! Пожалуйста! Из носа и рта девушки текла алая жидкость.

________________________________________________

Ночь Филиппа Орлеанского к разочарованию его приближенных проходила спокойно. Темное время суток принц коротал только в компании одного шевалье. Де Лоррен сидел на полу в ногах Филиппа между его бедер и лениво нашептывал какие-то пресные дворцовые сплетни. Принц не слушал. Он сидел на своей постели, глубоко погруженный в свои мысли, и, будто в трансе, сосредоточил все свое внимание на упругих спиралях волос шевалье, прыгающих от каждого его движения. Возлюбленный принца Филиппа крайне редко наблюдал такое состояние брата короля, даже, можно сказать, не наблюдал вовсе. Он искренне переживал за принца. И даже не знал, каким образом лучше реагировать. Знал он только одно, что виной состоянию Филиппа Орлеанского — разговор с мадемуазель де Ноай. Что она могла сказать ему такого, чтобы вызвать его подобную реакцию? Шевалье ощутил как неприятно кольнуло где-то в области груди — ревность. Он и Филипп в отношениях уже около семи лет, но де Лоррен не обманывался — принц никогда не будет принадлежать только ему. Слухи о предстоящей свадьбе Филиппа Орлеанского ранили. Шевалье дорожил каждым мгновением, проведенным со своим любимым человеком. Хоть де Лоррен и был настоящим дьяволом во плоти, хитрым, высокомерным, но сердце его замирало всякий раз, когда в поле его зрения или слуха попадал брат Людовика. Шевалье приник губами к его колену. Принц вышел из своего транса — из фокуса его внимания исчезли мелькавшие кудри. — Вы как будто не здесь, мой принц, и смотрите не на меня, а словно сквозь. Что Вас терзает? Принц Филипп запустил руку ему в локоны и принялся нежно поглаживать. — Это связано с Рене? — Настаивал Шевалье. — Нет. Де Лоррен поцеловал его колено еще раз. — В таком случае я не понимаю, что Вас тревожит. Я бы хотел успокоить Ваше сердце. — Вы не в силах. — Принц вздохнул. — Меня тревожит мой брат. Но это не важно. Де Лоррен испытал негодование. Вот, кто истинная причина терзаний моего любимого. Он считал, что Людовик крайне несправедлив по отношению к своему брату. И честолюбие Шевалье подсказывало ему о хорошей возможности вселить веру в Филиппа Орлеанского. Мужчина был уверен, что принц может затмить собой хваленое Солнце. — Ваш брат недостаточно внимателен к Вам и совсем не ценит Вас. Рука принца замерла в шевелюре шевалье. — Вы достаточно сильны, у Вас даже есть последователи, чтобы… Принц Филипп сомкнул руку и больно оттянул волосы любовника, чтобы взглянуть тому в глаза. — Чтобы что? — Оскалился брат Людовика. Шевалье изумился внезапной его ярости, но не испугался. — Я говорю то, что думаю! И думаю об этом не только я. — И что же Вы думаете? — Филипп продолжал сжимать волосы шевалье. — Из Вас выйдет гораздо более сильный и способный правитель! Вы чувствуете людей и их нужды! Людовик же зациклен только на себе и своей власти. Глаза принца Филипа сверкнули молниями, он резко встал, поднял шевалье на ноги и рукой больно сдавил его горло. — Никогда, слышите, никогда не говорите таких слов о моем брате! Не смейте, просто не смейте! У Вас нет никакого права на это! Филипп Орлеанский толчком своей руки с силой отшвырнул его от себя на кровать. Шевалье одарил его прожигающим взглядом. Не проронив ни звука, встал, взял свой расшитый кафтан со стула и вышел из покоев принца, хлопнув дверью громче, чем того требовали приличия. Принц Филипп измученно опустился на край кровати. Мысли и чувства когтями рвали его сердце на куски. Было поздно, но он сильно сомневался, что Людовик сейчас спит. Филипп больше не мог выносить эту агонию.

________________________________________________

Как и полагал Филипп, король не спал. Принц бесцеремонно вошел в королевские покои. Людовик, собиравшийся развязать ленты корсета мадам де Монтеспан, удивленно обернулся на шум. — Брат? Почему Вы пришли так поздно? — Нам нужно поговорить. Король бросил взгляд на возбужденную маркизу. Затем перевел на Филиппа. — Быть может, отложим этот разговор? — Нет, это срочно. Франсуаза-Атенаис насмешливо и снисходительно посмотрела на Филиппа Орлеанского. — Король занят, разве Вы не видите? — Вы обращаетесь к его брату, мадам. Следите за своей речью. — Процедил Филипп с несвойственными ему твердостью и оскалом. Людовик с серьезностью воззрился на брата. — Франсуаза, оставьте нас. — Но, сир… — Вы не слышали своего Короля? Выметайтесь отсюда! — Принц вперил взгляд в Атенаис. Женщина обомлела. Она не знала, что Филипп Орлеанский способен разговаривать подобным образом. Король окинул ее быстрым взглядом, не требующим возражений. Пристыженная, она вышла. — Почему ты водишься с ней? — Какое тебе дело? — Людовику было неспокойно на душе. В его покоях должна была быть сегодня мадемуазель де Ноай, но когда он царапал в ее комнату — никто не ответил. Поэтому Франсуаза пришлась весьма кстати. Ее остроты и дерзкое поведение немного скрашивали его одиночество. — Так зачем ты пожаловал? — Брат. — Филипп сделал несколько импульсивных шагов к нему и положил руку ему на плечо. — Я чувствую, что ты не доверяешь мне. Людовик пристально посмотрел на него. — И с чего ты это решил? — Брось! Я знаю это. Чем я заслужил недоверие? Я всегда был и остаюсь подле тебя. — Я доверяю тебе. — Нет, это вовсе не так. Если бы это было так, ты бы позволил мне хотя бы учиться. — Ты не понимаешь. Для того, чтобы править, нужно идти на жертвы. В тебе течет королевская кровь! — Ты боишься меня? Луи, ты видишь врагов там, где их нет. Король не ответил, продолжая неотрывно смотреть ему в глаза. — Тогда зачем я тебе здесь? Зачем? Ты не даешь мне ничего решать, не даешь мне должности, достойной меня. Я представляю из себя придворного шута! — Филипп был не в силах сдержать ярость. — Ты живешь так, как мечтает король! — В самом деле? — усмехнулся принц. —Быть безвольной марионеткой — так вот, о чем твои великие мечты! — Ты не знаешь, что такое носить королевский титул! — И не хочу знать! Я никогда не хотел править. Я лишь хочу уважения. Знаний, влиять хоть на что-то! Людовик горько ухмыльнулся. — Я несправедлив? — Да, черт его дери, да! — Такова воля твоего короля. Принц рассмеялся. — Так значит я уже ее нарушил! Я умею читать, братец! Что, испугался? Повесишь меня как пример непослушания? Людовика будто ударили по голове дубиной. Последняя фраза принца Филиппа оглушила его. Он ошеломленно взглянул на него. — Ты думаешь, я способен на такое? — Кто может знать? — лицо Филиппа Орлеанского исказила кривая усмешка, —Помнишь, как в детстве мы подрались? Ты первый ударил меня, я лишь ответил. Но кто же был наказан? — я. Ты ударил брата, а я поднял руку на Короля Франции. Людовик вскипел. Он хотел было возразить, но дверь в его покои, казалось, сейчас вылетит от того, с какой силой по ней колотили. — Что за дерзость! — Прорычал король, он ненавидел, когда по дверям стучат. Дверь распахнулась. В покои короля вошел, нет, вбежал пожилой слуга месье Бонтана. — Ваше Величество! Необходимо Ваше присутствие.

________________________________________________

Александр будто провалился в иную реальность. В ушах стоял низкий гул. Все вокруг стало каким-то ненастоящим, игрушечным. Он готов был поклясться, что может пройти рукой сквозь этого лекаря, который монотонным голосом оповещал о состоянии мадемуазель де Ноай. Все происходящее словно искусственная действительность. Я вижу сон? Людовик раздраженно ворвался в покои месье Бонтана. Камердинер даже не позаботился о том, чтобы перенести Рене в ее покои — его рассудок был полностью затуманен. — Состояние в крайней степени критическое. Мы промыли ей желудок. Мадемуазель была отравлена сильно действующим ядом. Мы вовремя подоспели, иначе обнаружить, что это отравление было бы почти невозможно — яд изготовлен искусным мастером. — Механически отчеканивал врачеватель. — Что Вы говорите? Кто осмелился пронести яд во дворец?! — Король был в полном бешенстве. — Сначала похитили моего сына у нас из-под носа, теперь кто-то травит моих придворных прямо у меня во дворце! Что происходит?! Бонтан, Вы слышите меня? Займитесь этим немедленно! Голос Людовика сорвался на крик. Он стоял посреди покоев своего камердинера и орал, беспомощно размахивая руками. — Как это возможно? Что за дерзость! Кто посмел?! — Говорите тише, сир, это должно оставаться в тайне. — Слуга месье Бонтана осмотрительно предупредил короля. Камердинер неподвижно и безмолвно стоял. Тяжелая пелена застилала ему глаза. Весь его мир сосредоточился вокруг беспомощно лежащей на бордовых простынях огневолосой девушки. На фоне этой картины эхом слышались шум, голоса. Отравлена. Ядом. Дерзость… Слова обрывками долетали до него. — Я не понимаю, кто мог протащить яд во дворец? Что с Рене де Ноай?! Я требую объяснений сию же минуту! — Действие отравляющих компонентов оказалось слишком сильно, Ваше Величество. Состояние очень плачевное. Но девушка борется за жизнь. Состояние. Плачевное. Борется. Эхом отдавалось в ушах Александра. — Что она делала в Ваших покоях, месье Бонтан? Камердинер не слышал вопроса Людовика. Его разум абсолютно не способен был мыслить. — Я не могу обещать положительного исхода, сир. — Лекарь поник, опустив голову. — Будем уповать на волю Господа нашего. Не могу. Положительного исхода. Слова стрелой врезались в его голову. Александр вдруг схватил лекаря за одежду на его груди. — Сделайте все, что нужно! Иначе я выпотрошу вас и всю вашу семью! Людовик опешил. Впервые за всю жизнь он видел своего первого камердинера в таком состоянии. Даже пребывая в бешеном гневе, месье Бонтан всегда сохранял поразительное хладнокровие. Извечно спокойный, холодный и рассудительный. На висках била жилка. Александр отгородился от всего, что было вокруг. Все в одночасье перестало иметь какое-либо значение. Власть, долг, служение, король. Все пустое. В глазах темнело. Сознание мужчины сузилось до шелкового платья, ярких рыжих волос и нежной кожи. Я непременно выясню, кто сотворил это с тобой.