Множество сущностей

Раньше бессонница донимала его постоянно. Беспокойные дни, проводимые в страхе за хлипкими стенами разрушенного особняка, делали свое дело год за годом, подтачивая его и так не крепкие нервы. Паника, отсутствие сна, потребность не выходить из дома неделями – все это преследовало Фенриса Создатель знает сколько лет. В какой-то момент он осознал, что даже не помнит жизни вне страха. Это чувство всегда было с ним: и в рабстве, и на мнимой свободе. Каждая бессонная ночь сопровождалась истерикой, вспышками гнева и ярости. Он ломал оставшуюся мебель в особняке, колотил в стены руками, несколько раз напивался и падал с балкона второго этажа прямо на твердую каменную стружку на полу. Потом приходилось идти к Андерсу и выдумывать истории о том, как он положил целое стадо охотников за рабами ночью. Эльф так и не понял, верил ли ему одержимый, но тому и дело никакого не было до лириумного воина. А вот Хоук… Перед ним Фенрис вообще старался не мелькать, пока не пропадут с тела и лица видимые признаки ночных безумств. Хоук всегда отличался какой-то не совсем здоровой потребностью защищать близких ему людей, даже если это им было не нужно. Вероятно, сказалась потеря отца, сестры и матери, которых он не смог в свое время спасти. И теперь старался укрыть от опасностей всех, кто у него остался. Фенрис не мог его за это винить, и в какой-то мере забота Хоука даже грела сердце, но при всем желании эльф бы не смог объяснить товарищу, от чего именно его нужно спасти. Ведь он и сам не знал этого. Его мучило одиночество, холодом проникавшее в глубины его и так израненной души, сковывало сердце болью и тревогой. Он не мог никому довериться, не мог никого впустить в свою жизнь, ведь это означало собственноручно вручить Данариусу способ снова накинуть кандалы на испещренную лириумом шею. Одиночество порождало одиночество. И, наверное, это бы его и убило, если бы не Лэсси и ее почти человеческая глупость. Или все же хитрость? Фенрис тогда был на скрытом утесе на Расколотой Горе, который они с Хоуком отыскали еще год назад по странному стиху. Строчки на бумаге, что лежала в одном из сотен сундуков в пещерах, говорили то ли о кладе, то ли о золоте, но ничего такого на утесе найдено не было. Фенрис уверился, что Варрик и в этот раз оказался прав — чаще всего стихи – это просто стихи. Но на этот утес он приходил постоянно с тех пор, находя под порывами ветра странный покой и отдых, хоть и ненадолго. И в тот день все было так же, пока он не открыл глаза и не увидел свесившуюся через край обрыва Лэсси. Всё случилось слишком быстро. Фенрис даже не успел ничего понять, а уже рванул вперед с лириумной силой и схватил собаку за ошейник, в один рывок оттащив нерадивую мабари от верной смерти. Лэсси была отчитана и отругана прямо там, на месте. И за то, что «совсем из собачьего ума выжила!», и за то, что сбежала от хозяина, потому что Хоука поблизости видно не было. Лэсси слушала недовольства Фенриса, повесив голову и прижав уши к голове, как будто действительно стыдилась своей неосторожности. Но летающий во все стороны хвост с головой выдавал эту умелую актрису. Вся в папку. Пришлось вести мабари домой. Фенрис был уверен, что Хоук даже не заметил пропажи Лэсси, так как она часто бывала на самовыгуле и спокойно возвращалась домой до темноты. Но каково же было его удивление, когда маг кинулся к ней почти со слезами, с такой силой и эмоциями, будто успел уже похоронить свою боевую подругу. Как оказалось, Лэсси не возвращалась домой три дня. Где она была и что делала – так и осталось загадкой. Фенрис рассказал Хоуку, где конкретно нашел ее, впрочем, умолчав о том, что собака чуть не сиганула на острые скалы Недремлющего моря. Не исключено, что маг бы не выдержал такой информации без разрыва сердца. В благодарность Хоук предложил эльфу остаться на ужин. И тот остался. Они долго говорили, обо всем и ни о чем одновременно. А потом разговор пришел к той роковой для обоих ночи год назад. И Фенрис, выдержка и стойкость которого были прижаты к полу вином и тяжелой собакой под боком, рассказал все. Про все, что гложило его тогда и сейчас. Про бессонные приступы. Про страх и тревогу. Про Данариуса и его умение отнимать самое дорогое для достижения собственных целей. Хоук слушал молча, он лишь иногда подливал в кружку эльфу горячего глинтвейна, давал ему выговориться и разделить свою боль хоть с кем-то. А потом предложил Фенрису остаться на ночь. И тот остался. Эту ночь они провели в теплых объятиях друг друга, не умолкая, наверное, ни на минуту. В ту ночь Хоук узнал обо всех ужасах, что Фенрис пережил в рабстве. А Фенрис узнал о том, как жестока была судьба к магу и его семье еще с начала Мора. И в первый раз бессонная ночь не была наполнена отчаянием, страхом и одиночеством. Были только теплые руки, обнимающие его, тихий шепот и шум возни Лэсси где-то в ногах. А под утро Хоук попросил Фенриса не уходить. И тот не ушел. Он до сих пор иногда не может уснуть ночью. Часто он просто лежит и слушает, как рядом мерно дышит Хоук и сопит с другого бока Лэсси. Ему не страшно, что кто-то застигнет их врасплох: Лэсси почует незваных гостей еще до того, как откроется дверь дома. Он не боится, что Данариус навредит Хоуку, ведь это не удалось даже Аришоку. Фенрис не дергается от каждого шороха, потому что чувствует себя в безопасности. Он просто смотрит в потолок, потирая руками плечи, пока Хоук, заботливый даже во сне, не накинет на него теплое одеяло. А Лэсси не положит тяжелую голову ему на живот. Тогда глаза начинают закрываться сами собой, и Фенрис проваливается в спокойный сон. Без кошмаров. Без одиночества.