мое знойное лето

— сынмин сказал, что никогда не собирал смородину, — японец громко визжит, когда кореец бежит за ним, пытаясь маленькой ладошкой закрыть его рот. — тогда, может, сынмин поможет тебе с этим? он уже хочет придушить этого наглеца, потому что ему в руки суют зеленую ведерку, подталкивая к нему, чтобы научился заниматься такими делами. сынмину было интересно, зачем такому учиться, если это элементарно: просто взял ведро, собрал все необходимое и пошел обратно к себе. нет, взрослым нужно обязательно настоять на том, что что-то жизненно необходимо знать и этому стоит научиться, ведь никто за тебя на базар не будет ездить, а картошку нормальную надо покупать. перерасти бы это время, чтобы не нервироваться каждый раз с таких наставлений. — хмуришься, значит злишься, — хёнджин выглядывает из-за куста, ловя раздражение в глазах младшего, что косо смотрит, — вы корейцы так быстро беситесь и злитесь на каждого, — он посмеивается, качая головой, — чуть что, так вена на лбу вздувается и из рта летит одна брань да проклятия. — я просто не умею заниматься вот этим, — указывает на свое ведро и пару ягод внутри. — не можешь или не хочешь? и опять же уметь тут нечего, ловкость рук, да и все. желание должно присутствовать везде, но здесь его нет. вопрос с подвохом по типу: ты любишь маму или папу? смотришь в растерянности на двоих, ответа не можешь дать, разочаровывая родителей. — ни то, ни другое. возвращаться в голубой домик является самым лучшим вариантом, когда солнце начинает печь, а руки шипят от веточек. мама хёнджина рассказывает о чем-то незначительном, как она вчера повздорила с кассиршей, которая не хотела пробивать ей больше положенного сахара. интересно, они тоже будут потом такими же? иногда, только совсем иногда не верится даже, что хёнджин старше, потому что его пальцы вечно в абрикосовом варенье и трава путается у него на голове. может дело в том, что сынмин это перерос, а может дисциплина говорит о нем многое, но младший кривится, подавая салфетку старшему. — кем работает твоя мама, сынмин-и? — в университете, она преподает английский язык. раньше я часто ездил с ней на работу, когда она не могла оставить меня дома одного, а в детском саду не было свободных мест. — ты хорошо знаешь этот язык? — у матери хвана кудрявые волосы и ямочки на щеках, добрые и озорные глаза, как у младшего хвана, она сидит в цветочном легком платье и пьет чай с молоком, пока двое мальчишек уплетают яблочный пирог, — я вот никак не могу заставить хёнджина взяться за английский. — да зачем мне этот английский нужен? сынмин впервые слышит недовольство хёнджина. — в целом да. она частенько разговаривала со мной на английском, пока купала меня в детстве. так что, к семи годам я уже мог рассказать, что люблю и чем обычно занимаюсь. хёнджин тянется большой палец вверх, показывая «класс». походу завидовать эта семья не умела, ведь до этого он всегда слышал либо усмешки, либо завистливые комментарии. это удивительно. потому что женщина не забрала конфеты со стола, все также сидит, улыбаясь и покачиваясь из стороны в сторону слушая какую-то американскую песню по радио. сынмин впервые так комфортно есть с кем-то за одним столом. — а давай с разбегу запрыгнем на качели? — ты что, их же только починил твой папа! веревки не оторвутся снова? — почему ты всего боишься, сынмин-а? пусть хоть разорвутся к чертям, под низом ведь все равно трава, не умрешь! все-таки в хёнджине было что-то такое, во что хотелось верить. когда хёнджин наконец нацепив на свои ноги потертые сандали, он ринулся вперед, крича что-то о том, что сынмин черепашка. — так нечестно! пока младший выбегает из небольшого дворика в сад, он замечает, как стоит на качелях хёнджин, раскачиваясь сверху. его волосы красиво разливаются на солнце золотом, а улыбка становится только шире от того, что тот щурится от солнца. это бы все запечатлеть на камеру, но его телефон не славится хорошей камерой, да и он где-то валяется в доме, все равно толку никакого заряжать его, интернета же нет. — черепашка — ким сынмин! черепашка, — японец показывает язык и взвизгивает, когда мальчишка взбирается на шину и раскачивает качели. — умереть хочешь?! — нет, но это рано или поздно случится, черепашечка. хёнджин крепко держится за веревки и слегка опускается назад, наслаждаясь легким летним ветром и лучами солнца. сынмин только сейчас понимает всю корейскую литературу, в которой описывают ярко-зеленую траву и необычно красивое солнце, так вообще можно говорить? все мигом застывает, ведь он чувствует родной запах соседа, его косички расплетаются и волосы приятно щекочут кожу на лице сынмина. младший даже не замечает, куда падают цветные резинки, их ведь потом еще искать нужно будет. когда сынмин случайно ловит взгляд хёнджина, он дергается, резко двигая ногами вперед, тем самым шатая дерево. одно смущение и неверное движение и они валяются на мягкой зеленой траве. — айщ, вот же дерьмо, — шипит сынмин, пока трет свои ладошки от грязи. — ты так мило смущаешься. — что?! — мило смущаешься, — хёнджин трет свои покрасневшие коленки и шею, думая, что вечером тело точно будет болеть, — что же тебя так заставило раскраснеться? сынмину хочется закричать или накричать на мальчика, пока не поймет, что таким прямолинейным нельзя быть. ким только шипит от боли в пояснице, жмурит носик и смотрит на хвана, солнце за которым сжигает его волосы и готовится спрятаться за горизонтом. пора поменьше читать литературу. — вау, твои волосы буквально блестят. эти слова вырываются неожиданно для них двоих и сейчас краснеет уже хёнджин, а из груди сынмина вырывается смешок. но больше всего маленького японца шокирует, когда чужая рука аккуратно касается его волос. если бы у кима получилось описать это чувство, что крутилось вокруг них, он бы указал на горящее солнце на фоне смущенного хёнджина, на мягкие волосы, словно касаешься кусочка облака или сладкой ваты в парке аттракционов. вот это все обещает остаться в памяти навечно.