мое знойное лето

бежать от гусей так пугает, но смешит, когда за младшим кимом бежит хёнджин, убегая от одного назойливого гуся каких-то соседей. сынмин не хотел знакомиться с другими соседскими детьми, с которыми хотел познакомить его дядя, ему хватало присутствия хвана. выбежав на неизвестную улицу, сынмин пугается, когда видит проходящих мимо коров. он, конечно, видел их по картинкам в старом компьютере, но не так, чтобы вживую смотреть на них и трястись, что те смогут растоптать его. — не бойся же ты, они тебя не тронут, — легко говорить, когда привык к такому, поэтому сынмин фырчит, сжимая крепче руку друга. — ты так и не сказал, куда мы направляемся. мы идем почти час, нас не будут искать? — даже если и будут, ничего страшного, — хёнджин ловит вопросительный взгляд и чувствует напряжение чужой ладони, — мы ведь все равно вернемся. — и не боишься, что на тебя накричат? — а ты только этого и боишься? ох, сынмин отпустил чужую руку и пошел вперед быстрыми шагами, думая о чем-то своем. хёнджин кричит вслед, что тот снова слишком много и громко думает, но его не слышат. за собой сынмин поднимает пыль, а камушки разлетаются по узкой дорожке. приходится ловить того за локоть и услышать чужое шипение с привычным раздражением в глазах. — мне жаль, что на тебя кричат за такую глупость, как опоздание и гулять вдали от дома, но мы ведь все еще дети, наши родители были такими же и их тоже ругали. это такая забота, я думаю? не уверен, если честно. — да что ты вообще такого знаешь? — шепчет сынмин, замечая что-то перед собой. — то, что родители были бы намного рады, если бы ты вернулся живым, даже если и поздно. по себе знаю. сынмин удивленно открывает рот и хочет спросить о чем говорит вообще хёнджин, но его тянут вперед, все также за локоть, что младший едва шипит и брыкается. хван кидает что-то вроде «ты такой колючка, прямо как кактус у кассирше на подоконнике», и отпускает, пряча руки в бежевые шорты. идя по свежей траве, чувствуется детство. сюда бы еще покрывало, чтобы кинуть на мягкую траву и лечь сверху, чтобы смотреть на бескрайнее голубое лето, без единого облачка. хёнджин по привычке ловит стрекоз и показывает ему их блестящие крылья. — как будто на них высыпали все блестки мира! эти блетски не сравнятся с тем, как глаза хёнджина блестели, пока он держал этих стрекоз в руках. солнце все же медленно опускалось, снова сжигая волосы японца. сынмину это даже нравится, видеть как солнце греет кончик его носа и золотят волосы соседа. надо обязательно спросить, когда у хёнджина день рождения, чтобы подарить ему какую-нибудь красивую заколку. ким не совсем уверен будут ли держать его тонкие волосы какая-то побрякушка, но хочется услышать тихий смешок и почувствовать крепкие объятия хвана, который делает это по привычке, когда благодарит кого-то. он обязательно об этом спросит, но это пока не так важно и срочно, поэтому забывается сразу же в голове, когда сынмин видит небольшой пруд с лилиями и маленькими утятами. — о боже, о боже, — как в бреду шепчет сынмин, когда хёнджин протягивает ему маленькое желтое чудо и если бы до знакомства с ним, он бы сказал, что это чудо напоминает ему его лучшего друга, что остался в его городе где-то очень далеко, то сейчас киму кажется, что хван такой же, как этот утенок, сидящий спокойно в его ладошках. — я был уверен, что тебе понравится. в городе такого не увидишь, да и не надо, чтобы какие-то дикари знали об этих прекрасных существах, верно? сынмин кивает, кивает, кивает. он впервые ощущает мягкость земли, когда падает коленями в траву, чувствуя жжение на них и только посмеивается, когда замечает, что весь измазался и вещи стали слегка зелеными. это очень мило, прелестно, чудесно. как это еще можно описать, чтобы вы смогли понять чувства кима? он носом трется о маленькую мордашку утенка и всхлипывает, чмокая носик, который щекотно тычется в его щечку. — ты малышу тоже нравишься, — хёнджин поклясться готов, что почувствовал в своем сердце что-то необычное, когда сынмин захихикав, кивнул ему и заглянул в глаза с вступившимися слезами на глаза, — хэй, минни! я тебя сейчас зацелую, не будь таким милым. — а я знал, что ты любишь поцелуйчики. — с чего это ты вдруг? — ты каждый раз перед тем, как прибежать ко мне на крышу, просишь миссис хван тебя поцеловать в губки. этот паршивец! хёнджин краснеет только одной мысли, что сынмин мог хотя бы раз увидеть то, как он попрошайничает и просит у матери поцелуй. тут нет ничего постыдного, но хёнджин не детсадовец, да и девчонки себя так не ведут. все равно стыдно перед другом. поэтому, когда сынмин аккуратно отпускает утенка в воду, хёнджин гонится за ним по полю, ловя в свои объятия и взбираясь на него сверху. — ким сынмин, как вы можете говорить о секретах вслух? вас стоит наказать! — ой-ой, а кого ты еще здесь видишь или утят постеснялся? неужели, хван хёнджина что-то смогло смутить? — дурак! сынмин только сейчас чувствует, как резко задул прохладный вечерний ветер, будто будя ото сна. младший задерживает дыхание, когда всем телом чувствует чужой вес на своем впалом животе и теряется в обиженных медовых глазах, в которые попадают едва падающие в их сторону лучи солнца. об этом чувстве неловкости и романтичности пишут в книгах? мальчик не чувствует, как его затапливает нежность в груди и губы не хотят коснуться чужих пухлых и искусанных от волнения. ким чувствует неприятную тяжесть и дыхание на своем лице, а чужие руки крепко держат его две руки прижатыми к траве. краем уха можно услышать, как сердце соседа бьется быстро, будто он снова пробежал целую улицу от назойливых гусей. утята все также плавают в пруду и только запоздалая реакция двоих парней, заставляет напрячься все поле. — солнце почти село! хёнджина знатно трясет и он встает с младшего, протягивая свои потные от волнения руки. сынмин не разделяет это все и молча поднимается, пока его тянут вперед. — ох, черт. одежда кима вся грязная и хвану впервые хочется заплакать из-за этого, потому что младший, кажется, слишком напугал своими рассказами старшего. сынмин касается острого плеча и успокаивающе приобнимает, шепча, что ничего не произойдет и все будет в порядке. — подумаешь, это же просто одежда, верно? — хёнджин раскрасневшимся лицом кивает по-глупому, вызывая дорожку мурашек по позвоночнику и вовсе это не холодный вечерний ветер, — я их постираю и все будет как новое. сынмин делится тем, что он живет в пятиэтажном кирпичном домике. рассказывает, что помнит маленькие лужи возле подъезда и лягушек сидящих на камнях. это все так странно сейчас воспринимать, когда живешь в пусане и город как бы ничуть не отстает от сеула, но он с трепетом вспоминает каждые рассказ родителей, что маленький сынмин засыпал только в коляске напротив кукурузного поля. грустно, кажется, всем, когда не находится ни одной фотографии с этим полем, ведь у кимов лишних денег на подгузники не было, не то, что иметь цифровую каферу в двухтысячных года. иногда сынмину кажется, что никакого поля и не было, и луж с лягушками. из памяти почти вылетают ежики, которых они ловили во дворе и прятали от других хулиганов детей. младшего кима еще тогда волновало все это и он заботился о каждом найденном существе. хёнджин слушает, как сынмин с друзьями кормили котенка и находили ему все новые и новые коробки. рюджин, так звали девочку с его двора, частенько выносила молоко котенку, хоть и не любила животных, в особенности кошек. но она также кормила печеньями в виде яблок соседского пуделя. когда они узнали, что их дружелюбный дружок пудель умер, плакали во дворе все. - это была единственная собака, которую я не боялся. так то, я терпеть не могу их из-за сумасшедших собак дяди. когда они бегут обратно в деревню, хёнджин крепче сжимает руку спокойного сынмина, который всё для себя принял. ему не стоило предлагать сбежать под вечер, они бы не задержались и они бы не видели, как сердитый отец подбегает к ним с фонариком в руке. — сынмин, какого черта?! я разве разрешал уходить куда-то? младшего больно тянут за плечо и это замечает хёнджин, хныча под нос и загораживая мальчика собой. ему страшно, до трясущихся колен, потому что он никогда не видел столько злости в чужих глазах. даже в глазах его обидчиков не было такого, что плескается в глазах родного отца сынмина. хёнджину очень жаль, что сынмин смирился со всем этим, ведь он ничего из этого не заслуживает. не заслуживает, чтобы на него смотрели, как на что-то неправильное и чужое. так на своих детей не смотрит, так почему его отец..? — это все из-за меня! прошу простить его, — хёнджин опускает голову, терпя горящие слезы на щеках, — не ругайте сынмина. это я его заставил, ну, пожалуйста! сынмин ладонью гладит чужую дрожащую спину и сам хочет расплакаться, но перед ним разозленный отец, с осуждением подглядывающий дядя и пару любопытных противных соседей. младший слишком гордый, чтобы разрыдаться от всего происходящего, поэтому только с напускным раздражением подглядывал на всех. на крики прибегают родители хвана и притягивают его к себе, непонимающе, смотря на кимов. если по сынмину заметно, что ему жаль, то по отцу ничего и не скажешь, он кланяется и хватает того за руку, ведя за собой в дом. его даже пару раз толкают вперед, от чего у младшего вырывается шипение, а хёнджин трет в очередной раз покрасневший нос. — мам, это я во всем виноват. он ведь не просто со мной этим делился, — его обнимают крепче, качая на одном месте в стороны, — я хотел, чтобы он пошел против всего этого, но когда.. когда я увидел эти грустные глаза и услышал слабый вздох, я понял, что все потеряно. он даже не пытался бежать, плелся как можно медленнее и говорил со мной, так много говорил, в то время, когда у меня из горла слова не вылезали. сынмин знал, что его ждет и он к этому так привычно шел! мама, я бы бросился обратно в лес, чтобы утонуть в том чертовом пруду, чтобы не видеть то, что произошло пару минут ранее! неужели все нужно решать таким образом? хёнджин, кажется, впервые чувствует неприязнь, ненависть к человеку, который обходится так жестоко со своим родным ребенком. его слезы не прекращают литься, даже когда он зарывается носом в свое одеяло. он обязательно завтра попросит прощения у сынмина. ему правда жаль и он отдаст хоть все свои игрушки и банки шоколадного джема, главное, чтобы вновь почувствовать чужие объятия. в ушах все еще звенит оглушающее: "ты что, на помойке шлялся?!", а одеяло сжимается в кулаках хвана. хочется, чтобы поскорее наступил рассвет. как только он увидит поднимающееся солнце, он выбежит из своего дома и побежит в сторону дома кимов. ему нужно дотерпеть до утра, поспать пару часов и снова увидеть его, чтобы расспросить о его самочувствии, в порядке ли он, кушал ли, не хочет ли джема или объятий.. это все должно дождаться утра и хёнджин непонятно для себя засыпает с тревожными мыслями и слезами вокруг глаз. перед тем как лечь, мальчик молился богу, чтобы все обошлось без наказаний младшего. у него правда была малейшая надежда на то, что отец сынмина не такой уж и плохой человек. с кем не бывает, все злятся, это же не значит, что нужно кричать на своего ребенка за единственную оплошность? - прошу, будь в порядке, черепашечка, - шепчет перед тем, как окончательно отключиться после такого волнительного, чересчур эмоционального и напряженного дня. но сынмин, живущий по соседству в доме своей бабушки, не выходит на улицу на следующий день. сколько бы хёнджин не крутился у их забора, все без толку.