мое знойное лето

хёнджин лежал на мягкой траве, жмурясь от солнца и чувствуя, как лицо щекочет слабый летний ветер. по его щеке прошлась божья коровка, а на сердце так неприятно, будто по нему пару раз прошлись, даже не удосужившись спросить все ли в порядке с ним. не видеть сынмина у себя за столом утром было так непривычно странно. не то, чтобы он был падок на быструю привязанность, но просто, это такое непонятное чувство, которое его юное сердце не может объяснить. джем с хлебом в горло не лезло, а чай с мятой остался не тронутым. дело не в завтраке и отсутствии аппетита, а в нужде видеть перед собой чистюлю соседа, который чуть что тянется за салфеткой, если его пальца коснется варенье. — киснешь тут, как свежий лимон. ты знал, что в твое ухо может заползти червяк и твои визги услышит вся деревня? не верится. это все будто сон, в котором сынмина никогда и не было, и что он придумал его только потому, что был очень одинок. ведь так внезапно люди не появляются и не исчезают, не так ли? но сынмин прямо тут, рядом с ним. сидит на корточках в милой клетчатой рубашке и шортах цвета сегодняшнего голубого неба. у него волосы небрежно расчесаны, но так блестят из-за солнца, что хочется коснуться этих отросших волос. это обязательно нужно сделать, когда будет закатное солнце. тут думать не нужно, почему именно закатное, хёнджину просто хочется коснуться горящего солнца в живую. стоит ли тут говорить, что у солнца есть соперник? — ты за два дня разучился разговаривать, лимонка? — я думал, что с ума сойду, когда не смог позвать тебя гулять. ты… ты даже представить себе не можешь, что я надумал у себя в голове. думал уже, что ты как в чертовых дорамах уедешь с отцом на следующий день и я никогда больше тебя не увижу. хёнджин сам не заметил, как он привстал и схватился за хрупкие плечи младшего, слегка тряся его над землей. у сынмина это все вызывает громкий смех, который он старается прикрыть своими руками, чтобы не дразнить и не обнажать белый ровный ряд своих зубов — привычка с детства. это не из-за того, что он стесняется своей улыбки, над ним и его улыбкой шутили — нет. дело в том, что он насмотрелся дорам, вот и руки машинально касаются лица. порой это стыдно признавать, даже самому себе. руки старшего падают с плеч и нежно касаются мягких рук младшего, смотря на его застывшую улыбку. — не закрывай свою улыбку. я так соскучился по ней. нельзя было сказать, что эти слова были сказаны впустую или для очередной шутки соседа. ким взаправду зацепился за этот неловкий момент в их жизни и будет прокручивать в голове еще много раз, но пока он с улыбкой кивает, обнимая за шею. так странно чувствовать тоску по человеку, когда тебе нет даже восемнадцати. странно, возможно, потому, что непонятны эти чувства грусти и теплоты в груди. такое редко можно прочувствовать к своему другу, а тут сосед вызывает множество чувств, в которых можно просто затеряться, как в огромном лесу позади дома бабушки кима. люди все-таки странные, раз бросаются в бездну этих мимолетных ощущений. — дядя рассказал мне, что тут неподалеку есть поле одуванчиков. мы можем как в прошлый раз пойти туда с твоим великом. ты будешь ехать медленно, а я идти рядом. как тебе идея? — супер! я только сбегаю за ним и предупрежу маму. папы, кстати, нет в деревне. уехал вчера в город за инструментами. захвачу лимонную воду и сразу же прибегу к тебе. ким даже не успевает открыть рот, как хван без традиций отряхивать белые штанишки, убегает в дом, громко зовя миссис хван. снова хочется смеяться и улыбаться, потому что этого всего так не хватало. стыдно думать о таком, но ему намного комфортнее в саду чужих людей. наверное, это и есть жизнь, когда ты находишь себя не в своем родном городе, а где-то в другом, там, где очень далеко и твоим прошлым не пахнет. потому что, легко говорить о мыслях, что беспокоят и доверие выливается из тебя, как будто ты правда значишь что-то. небольшой сад греет больше, чем руки родной бабушки на спине. хочется навсегда запомнить каждый запах этого сада, каждую трещину в чужом доме с солнечным флагом на крыльце, каждый смех соседа, который не дает ему стухнуть тут. так не хочется забывать свое детство, в котором ты по-своему счастлив.

***

и все же плохая это была идея идти в час дня на поле. солнце узнав о своем главном сопернике, решило показать им, кто выиграет в этой борьбе. хёнджин крутит педалями медленно, как только может, потому что майка становится мокрой, а ветра как назло никакого нет. сынмин шел рядом с ним, иногда подбегая к нему, когда старший случайно уезжал вперед. лучшим вариантом было бы развернуться обратно домой и отлежаться под небольшим вентилятором, но в детстве ведь все думают не тем местом, верно? — не пей так много! мы еще не дошли, а ты свою бутылку осушил всю, — ким отбирает холодную ярко-зеленую бутылку и кладет в небольшой отсек багажника спереди руля. — если я умру здесь, будешь сам тащить меня обратно домой, — хёнджин дышит еле, вытирая ладонью свою потное лицо, — не забудь мой велик взять. сынмин на это только закатывает глаза. у них ушло ровно сорок минут, пока они дошли до того поля. побежать бы им, как в рекламе с духами в это поле одуванчиков и улыбаться ярко-ярко, посмеиваясь точно так же, как модели. но они оба бросаются под огромное дерево и вздыхают громко. киму сны снятся очень редко, но они порой пугают своей реалистичностью. он уже видел кого-то с косичками в своем сне и вот ему снова снится чужое размытое лицо. в ушах звенит звонкий смех, а вокруг все такое не родное. понимание приходит только, когда они останавливаются возле какого-то фургончика с едой и это все кажется таким чуждым для него, что рот открывается в немом вопросе. ему этот кто-то протягивает что-то очень мягкое на ощупь и фруктово-сладкое на вид. все так странно обрывается, когда они уже сидят в доме, на фоне идет фильм, который ему не удается понять, потому что язык совершенно другой. и когда осознание только-только стучится в дверь, сынмин просыпается, испуганно смотря на хёнджина, что развалился на его плече. сердце бьется очень быстро и он чувствует, насколько вспотел, когда дыхание выравняется, а тело соседа кажется до жути липким. он с уверенностью может сказать, что ему снился хёнджин, потому что никого раньше с косичками и светлыми волосами он не видел. у его одноклассниц даже таких косичек нет, что уж тут говорить о мальчишках. рука сама по себе тянется к волосам хвана, на что старший причмокивает во сне и хмурится. — люди даже не понимают, какой ты красивый. как-то раз учительница по корейской литературе задала эссе на тему красоты. тогда пришлось долго ломать голову, чтобы о чем-то искусно соврать, ведь так все делают, верно? этому можно научиться, когда впервые задают написать сочинение «я и моя семья». не станешь ведь писать, что твоя сестра ненавидит отца, а родители в последнее время часто ругаются. врешь, когда пишешь о любящей бабушке и любимом питомце, которого нет и не будет скорее всего, потому что у мамы аллергия на кошек. сынмин собак боялся до дрожи в коленях и быстро бьющегося сердца. виной всему огромная собака с цепями в доме дяди — старшего брата отца. он, кажется, не нравился всем. грустно было осознавать, что он и его жена были крестными кима. — сынмин, ты так на обезьянку похож, — засмеялся дядя, с отвратительной улыбкой смотря на шестилетнего мальчика. а что бы он написал прямо сейчас, когда у него спросили бы, что для тебя есть красота? солнечные лучи падающие на чужие блондинистые волосы и соседский домик с множеством цветов на террасе, наверное. может, еще подсолнухи у других соседей и то поле одуванчиков. тут же надежда загорается, чтобы у них спросили, как они провели свои летние каникулы. вот тут бы сынмин впервые без вранья исписал бы не позорную одну с лишним страницу, а даже целых пять или шесть, как пойдет там уже. все делается лучше, когда это искренне. — у тебя такой умный вид, будто ты решаешь теорему пифагора, — сонный хёнджин пугает не на шутку застывшего в своем мирке и мыслях сынмина. — квадрат гипотенузы равен сумме квадратов катетов, — гордо приподнимает свою голову и краем глаза замечает, как хёнджин закатывает глаза и привстает. — ты такой зануда! — могу даже продиктовать формулу, если так сильно хочется, друг мой, — сынмина забавляет, как хёнджин игнорирует его и бросает взгляды по типу «с ума сошел?». оба лежат какое-то время, прижимаясь спинами к старому дереву. смотреть на чистое небо все еще непривычно, ведь в пусане всегда куча облаков. они пышные и так близки к земле, но чистое голубое небо намного лучше. — ты в следующем году вернешься? хёнджин играется с травой, запуская свои пальцы в мягкую зелень и отрывает несколько штук, бросая на ветер, которые уносит их. привычка от него передалась походу, потому что как можно оправдать то, что киму захотелось пошутить это избитое: «а что, скучать будешь и хочешь увидеть меня снова?». но его самого тревожит этот вопрос. он то вот сам к бабушке в деревню приехал в четырнадцать лет. не может даже быть уверенным с ответом, чтобы пообещать или отшутиться. сынмину вообще кажется, что он ближайшие пару лет не вернется сюда. но кто ведь знает? — конечно, — это прозвучало настолько неестественно, что у хёнджина смешок вырвался, а сынмин улыбнулся этому, — но я правда хотел бы вернуться. как я могу не вернуться к такому, как ты? и ясное дело из хёнджиновых уст чуть не вырвалось «а какой я?», сынмин бы наверняка нахмурился, потому что так думается легче, как ни странно. пришлось бы правильные слова подбирать, чтобы не вышло странно и глупо. ему хотелось сказать как можно больше хороших слов, но они оба сидят, смотря кто куда. хёнджин уже копался возле велика и посматривал на поле, сынмин же смотрел на него. на подрагивающие ресницы и вьющиеся у висков волосы, на своего веселого соседа, который был сейчас грустным. хотелось бы верить, что ему всего лишь кажется. — пойдем поближе к полю? кажется, жара немного спала. когда они идут по узкой тропинке вниз, кажется, что время застывает. в сердце колется, а ладошки потеют. сынмин уверен, что если бы произошло еще что-то, хёнджин разрыдался на фоне огромного поле одуванчиков. будто не хватает того, чтобы он споткнулся, разодрал свои колени в кровь и заплакал так, чтобы даже утята с того пруда услышали его плачь. но спина хёнджина напряжена, уши горят необъяснимо почему, а он все молчит и молчит. сынмин вспоминает песню из одной дорамы, которую мама смотрела совсем недавно. нашумевшая дорама, которая потрясла всю корею. он отчетливо помнит всю песню наизусть, там пелось: «причина, по которой я продолжаю плакать, когда смотрю на тебя, в том, что я не знаю, почему на самом деле». и теперь ему становится еще грустнее. маме было очень больно, раз она слушала это часто. ему даже, кажется, что он разревется сам, но так нельзя. ему нужно быть сильным хотя бы для него. — эй, хёнджин-а! мальчишка с соседнего синего дома останавливается, как только слышит свое имя. держится крепко за руль велосипеда и оборачивается, замирая. ему в нос тычется одуванчик, протягиваемый младшим. сынмин натягивает широкую, такую яркую улыбку, которая точь в точь горит как солнце. но для хёнджина сынмин выигрывает, как бы солнце не обижалось, но солнце у него одно, ярко горит и согревает. — загадай желание, джинни. и сынмин не светится, потому что так отчаянно не улыбаются, как в последний раз. сынмин горит, не жалея и отдавая всего себя. и что, что солнце за спиной его пылает, окрашивая небо в золотистые и светло розовые облака. завтра будет солнечный день, а сынмин не сгорит никогда.