мое знойное лето

по привычке рано проснувшись, сынмин плетется на кухню, не находя там никого. это даже поднимает ему настроение, ведь не придется сейчас о чем-то болтать и кого-то слушать, когда самое главное желание по утрам — молчать. ему бы молчать по десять часов, чтобы быть спокойным, когда играть в сложные уровни приходится, а то жалко бросать телефон на кровать, ведь падает случайно сразу на пол, отпрыгивая как назло. ему интересно как там дела у мамы с сестрой. хочется позвонить, но сети нет все еще, и на вряд ли будет когда-нибудь, раз за все время, что папа рос и не было, тут только одна вышка, к которой еще переться приходится. мама отдыхает, наверное, смотря дорамы по телевизору, который к ее счастью свободен от отца. сестра же тусуется со своими друзьями по ночам. отец не любил такое и порой запирал дверь, чтобы сестра перестала выходить на улицу, но такое разве поможет, когда душе хочется вырваться оттуда. — ты какой-то рассеянный сегодня. хёнджин руку протягивает из окна, пугая младшего. ким вздрагивает всем телом, двигая стол, что стоял возле этого же окна. — о боже, ты дурак что-ли? кто так делает? — прости-прости, — сосед смеется, сгибаясь пополам, что его почти не видно с кухни. сынмин привстает, чтобы увидеть раскрасневшееся лицо от смеха, — ты так задумался, что мне стало интересно, о чем таком ты думаешь. но твое испуганное лицо намного смешнее. — точно дурак, — сынмин качает головой, зовя к себе домой. хотя это ведь не его дом, а бабушкин, но все равно ведь никого нет, — присаживайся. хёнджин мнется немного у порога, а потом одним кивком переборов свою неловкость и смущение, которое нельзя было только что развидеть на чужом смеющемся лице. дома у бабушки сынмина все по-старому и менее уютно, чем у него самого. странно, что в доме ни одной фотографии членов семьи, а на кухне нет милых картин со свежими фруктами на них или же приклеенных рисунков самого младшего внука. — а где все? — я не знаю. складывается ощущение, что в этом доме больше несколько слов невозможно произнести, будто целиков все давит или это сынмин все еще не отошел от сна, а он, хёнджин просто не привык оставаться в такой обстановке. — хёнджин, — на кухне так спокойно и тихо, что можно расслышать, как курицы бегают по огороду, — ты когда-нибудь зажигал бенгальские огоньки? — бенгальские огоньки? — сынмин кивает, размешивая сахар в чае. он, кажется, только закинул четыре или даже пять ложечек сахара, если ему не показалось, — зажигал. на рождество, например. папа покупает очень много пачек, а потом мы в сеуле возле реки хан их зажигаем. бывает еще, если мы не забудем, то делаем это летом. редко, конечно, но мы зажигаем огоньки прямо в нашем дворе. есть какое-то определенное время, когда нужно прощаться со временем или людьми. ты слышал о таком? сынмин представлял у себя в голове, как мистер хван несется домой с пару пакетами этих бенгальских огней, чтобы поднять настроение их единственному сыну и жене, которая будет только для вида ворчать, что он на целый год купил целый запас. тоже хотелось бы зажечь их на реке хан, а вообще для начала оказаться там. интересно, а после этого они все вместе катаются на велосипедах? — нет, не слышал, — смотрит на блондина и ждет, когда он поделится историей. — в середине июля можно попрощаться с половиной каждого лета. это была традиция подростков, которые раньше здесь жили, но уехали в столицу, после вступительных экзаменов. так вот, пятнадцатого июля важно выйти во двор и под закат зажечь их. мы так делали пару раз, потому что я вынес мозги родителям. — ты так доставучий иногда. — эй! зато какие воспоминания, — хёнджин допивает свой чай и смотрит на вновь задумчивого друга, — а почему ты спросил? интересно, если он сейчас признается, что никогда не держал палочку от бенгальских огней, хёнджин засмеется? или подумает, что сынмин трус, который боится слабого огонька? страх огня, если честно присутствовал в его жизни, даже когда он смотрел мультик «аватар: легенда об аанге», когда показывали племя огня. но это же просто сверкающий огонек на палочке. бояться нечего. — я никогда не зажигал их. в канун рождества я пару раз пытался уговорить папу купить, когда мы как раз закупались в супермаркете продуктами, но он сказал, что это пустая трата денег и дело с этим может быть опасным. — что тут опасного? не в глаз же себе ты будешь им тыкать, да и не маленький ты. и то верно. сынмин думал точно так же. — хэй, ты куда? — как куда? спрашивать у родителей осталось ли у нас что-то от огоньков! — но сегодня не пятнадцатое, — сынмин цепляется за мягкую руку хёнджина, пока тот пытался влезть в свои пыльные кроссовки. — забудь о календаре, сынмин-а. мы будем переписывать все по-своему, ведь у нас не так много времени, верно? они вдвоем застывают в коридоре. по телу пробегается дрожь, кажется, что по дому гуляет сквозняк. хёнджин смотрит на старую полочку и опускает глаза, только сейчас почувствовав, как его держат на месте. чувство, что скоро все закончится, дышало прямо в затылок. — верно. у нас не так много времени. хёнджин улыбается, кивая младшему в знак недолгого прощания. он оставляет погрустневшего кима в старом доме его отца и с тоской закрывает калитку к их дому.

***

— стой-стой, хёнджин! куда ты меня тащишь? я даже не успел поздороваться с твоей мамой. а мальчик с косичками, чуть ли не бежал в сторону двора с качелями. кинул на траву два пакета непонятно с чем и коварно улыбнулся. медленно тянется рукой за шлангом, сынмин только хочет спросить зачем он взял это в руки, как чувствует, что его чистая желтая футболка намокает, а с волос прямо по лицу течет холодная вода. — умереть хочешь, хван хёнджин?! умереть точно нет, но получить видимо — да. потому что еще пару минут они бегают по всему небольшому дворику, пока не устают и не падают прямо на не высохшую траву. сынмин тяжело дышит и все-таки ударяет кулаком в плечо соседа. ложится на спину и наблюдает за движущимися облаками. летом даже смотреть на небо приятно и просыпаться в шесть утра тоже, кажется. сосед совсем стих, хоть находился рядом. не ложился скорее только из-за принципа, не хотел марать свои волосы, хоть они уже и намокли достаточно, чтобы начать расплетать косички. хёнджин смотрит на изменившегося сынмина с нежной улыбкой. тот больше не вздрагивал каждый раз, когда к нему прижимались, чтобы обнять или касались его плеча. мог спокойно взять руку хвана в свою и пошутить, если в голову лезла какая-то дикая шутка. — что это у тебя там в пакете? — все-то тебе скажи, — хёнджин хихикает, а сынмин хмурится, — там бенгальские огоньки. ты ведь их хотел зажечь, вот и я напряг немного отца. но ничего страшного, не начинай думать, у тебя плохо получается. — ты о чем вообще? — сынмин привстает на локтях и смотрит внимательно, немного кусая свои губы. — тебе бы дырку в голове, чтобы вылить все дерьмо, которое заставляет тебя думать много и, возможно, даже о плохом. сынмин ничего не отвечает. больше не смотрит на соседа и на пакет, интересовавший все время, пока они бегали по кругу друг от друга. по руке пробегает божья коровка, щекоча немного загоревшую кожу. у хёнджина лишь легкие покраснения на лице из-за загара и сгоревшие плечи, с прошлого выхода на поле одуванчиков. этот дворик стал таким особенным за такое короткое время, что аж даже думать не хочется, что все скоро закончится. ему сказали, что не очень круто столько думать для человека, который даже не учится в старших классах. может это все заложено с самого детства. не можешь говорить, потому что услышат. и начинаются мысли в себя и всегда. тут пахнет мокрой травой и это не очень приятно, потому что кроссовки стали зелеными. мама хвана принесла холодный лимонад со льдом, но взяла с них обещания, что те не проснуться завтра с болью в горле. отец хвана принес тарелку с арбузом, которую они опустошили за пару минут. цветы же на клумбах красиво плясали под напор летнего ветра. — ты говорил, что твой отец будет ругаться, — скорее утверждает, чем напоминает киму об этом, шурша пакетом и вытаскивая несколько пачек и спичек, — раз запрещает — значит не узнает. и это даже не начало подросткового максимализма. или все-таки оно? раз хёнджин с ехидной улыбочкой делится с ним новой пачкой и бурчит четкое: этому старому хрену что, запрещали веселиться? по-любому, творил дела похуже наших. сынмин даже не обижается на оскорбление в сторону своего отца. в какой-то степени он заслужил. интересно, каким хван будет через пару лет? они ведь встретятся в следующем году? он наверное станет выше, ким в этом уверен точно. не думает, что тот будет тусить в какой-то плохой компании, ему ведь ни в чем не отказывают, значит, если тот попробует первый в своей жизни алкоголь, то сделает это обязательно с родителями. а первую сигарету стрельнет у отца, пока будет помогать ему в гараже чинить очередной бампер. сынмин не берется за спички, передавая это слишком уж уверенному и храброму соседу. тот без слов приступает к делу и после нескольких неудачных попыток зажечь спичку, слышится шипение. хван передает младшему два бенгальских огонька и хлопает в ладоши, пока свой пытается зажечь. — не боишься? хёнджин забавлялся детской радостью сынмина. у сынмина волосы кудрявые от воды со шланга, а еще трясущиеся руки, крепко держащие бенгальские огни. у него в глазах мириады звезд, будто целые галактики взрываются, пока глаза неотрывно пожирают этот горящий свет. — я не боюсь, потому что не сгорю здесь. хёнджин очень бы хотелось дотянуться до космоса. такого далекого, тихого и невероятно захватывающего своей красотой. хотелось бы дотронуться до различных планет и увидеть сияния разного света на своих ладонях. где-то там миллионы и миллиарды звезд, которые давным давно погасли, но горят для каждого из нас. хёнджин бы хотел дышать этим, зная, что задохнется, как только покинет землю. но он тянется к сынмину, накрывая своими губами чужие, в детском, неумелом поцелуе, в порыве чувств. «невиданные проявления отваги и доблести тоже случаются именно тогда, когда вся энергия человека концентрируется в настоящем моменте, — ибо страх рождается только в момент, когда мы переносим прошлое в будущее. пребывая в текущем моменте, мы абсолютно бесстрашны, поскольку не осознаем ни прошлого, ни будущего.»