три
24 июня 2024 г., 11:53
Воздух накалён до предела. Феликс чувствует фантомное жжение в лёгких, когда делает очередной вдох, и прячется в тени высокого мангового дерева. Крупные зелёные плоды, выглядящие увесисто даже просто на вид, чудом держатся на тонких стеблях и торжественно покачиваются из стороны в сторону всякий раз, когда сухой Вест-Индийский ветер с редкими промежутками стремглав бросается в их сторону. Что из этого хуже — невыносимое полуденное солнце, которое прожигает кожу даже через тонкую полоску ткани, или потенциальное сотрясение мозга от недоспевшего манго — Феликс не уверен, но из двух зол выбирает второе.
Пластик под влажной ладонью тёплый. Вода в бутылке по температуре едва ли уступает чуть подстывшему кипятку, а потому проку от неё ещё меньше, чем от китайского веера из бамбуковых лучин, который Минхо купил за три с половиной доллара в туристической лавке. Брат, конечно, не признаёт, отмахиваясь тем, что экономия — мышление бедных, а деньги любят, когда их тратят, но Феликс-то знает, что виной всему Стокгольмский синдром покупателя, который привила ему маменька — страшная любительница красивой, но по большей части бесполезной посуды.
Он с важным видом ходит вслед за туристической группой, обмахивая веером лицо и гоняя туда-сюда душный сухой воздух, и корчит важные невозмутимые мины, словно хоть что-то в речи экскурсовода — коренного высокого ямайца — ему понятно. Хотя не всегда понятно даже Феликсу, который целый семестр второй парой по пятницам посещал диалектологию. Патуа сам по себе не сложный, но проскальзывающие в чужой речи испанские словечки знатно раздражают — это, как минимум, исключительно не профессионально для экскурсовода.
Феликс скучающе ковыряет пальцем дерево и краем уха слушает, как всего за два дня до концерта «Smile Jamaica» дом Боба Марли обстреляли неизвестные. Минхо кивает раз, затем два — для пущей убедительности, — а после открывает переводчик.
— Ты даже не любишь регги, — закатывает глаза Феликс. — Что мы вообще здесь забыли?
— Это называется социокультурная эрудиция, мелкотня необразованная.
— Супер, — равнодушно говорит Феликс, сдувая со лба влажную прядку. — С таким английским ты наверняка сильно продвинулся в своём культурном обогащении, да?
— Это моя гражданская позиция. Я не учу английский, потому что отказываюсь прогибаться под Запад, — брат пару раз взмахивает веером, сосредоточенно пялясь в экран телефона. — Ты знал, что у Боба Марли было одиннадцать детей от семи разных женщин?
— Да. Гид сказал это минут десять назад.
Минхо бросает на него недовольный взгляд.
— Мужское блядство нужно внести в МКБ, честное слово.
Очередной порыв горячего ветра поднимает мелкую песчаную гальку в воздух. Феликс морщится, прикрывая лицо ладонью, и упрямо игнорирует странное напряжение в груди, которое не покидает его на протяжении всего того времени, что они находятся на острове.
Это чувство не было ново: Феликс любил зацикливаться на разных вещах и тревожиться по глупым поводам — особенности его подвижной психики, которые он не мог контролировать, даже если головой понимал безосновательность собственного беспокойства. Он учился — правда учился — жить с этим много лет. Кажется, ещё с момента рождения, когда оказался в этом огромном незнакомом мире и когда осознал, что этот огромный незнакомый мир — опасное место, которое заживо проглатывает тех, кто не умеет адаптироваться, эволюционировать. А Феликс не умел. Хотя, скорее, просто не хотел. Взращённый в безопасном стерильном пузыре, который для него воссоздали родители и старший брат, он до некоторого времени (внушительного времени, потому что взрослел Феликс медленно — и головой, и телом) и вовсе не видел жизненной необходимости покидать его пределы и учиться приспосабливаться к жизненным обстоятельствам, самому справляться с трудностями.
Феликс тоже эволюционировал. Ничтожно медленно в контексте человечества, но колоссально быстро в контексте самого себя. И там, где для кого-то был едва заметный, жалкий сдвиг с места, для Феликса был шаг.
— Боб Марли умер от меланомы, — говорит он, лохмача влажные волосы на затылке. — Это ирония, хён. Король чёрной музыки умер от болезни белых.
— Как это вообще возможно?
— Его папаня был британским военнослужащим. Приехал следить за плантациями, обрюхатил шестнадцатилетнюю девчонку и умотал обратно, — пожимает плечами Феликс. — Мужское блядство в самом деле нужно внести в МКБ.
— Вот это папаша удружил, — хмыкает Минхо, прикладывая сложенный веер к подбородку. — Кому-то от родителей на день рождения машина, а кому-то рак.
— Кстати, о раке. У меня на спине появилась новая родинка. Мне в срочном порядке нужно проконсультироваться с моим врачом.
— Откуда ты знаешь, что новая. Вдруг старая. Тем более, что она на спине.
— Я веду подсчёт всех своих родинок, хён.
— Ты ненормальный.
— Это эйблизм, хён. И это грубо. Я невротик.
Иногда Феликсу было интересно, каково это: жить в безопасном мире. Не в его хрупком подобии, держащимся на чьих-то жертвах и прикрытом тонким тюлем, сорвать который может очередной порыв ветра — даже не самый сильный, незначительный, потому что чаще всего для того, чтобы разжечь всепожирающее пламя ненависти, достаточно одной лишь искры. Этот мир, в котором Феликс жил — который он боялся, но любил не меньше, потому что все дорогие ему люди были гражданами этого места, его частью, — казался ему слишком искусственным, слишком притянутым за уши. Все делают вид, будто всё нормально, будто бояться нечего, и словно только один Феликс осознаёт всю зыбкость, всю шаткость.
Как много нужно сделать, чтобы построить мир, но как мало надо, чтобы разрушить его.
Казалось, что место, в котором живёт Феликс и место, в котором живут остальные люди — это два разных измерения, параллельные, непересекающиеся Вселенные, лишь внешне напоминающие друг друга. Мир Феликса был страшным местом. И в нём с хорошими людьми непременно случались плохие вещи — извращённая аксиома, бесконечное математическое уравнение с разными слагаемыми, но всегда с одним ответом. Так всегда было. Так есть. Так будет.
— Ты маленькое ноющее дерьмо.
— Напоминаю, что мы буквально вылезли из одной женщины.
— Моя яйцеклетка была круче твоей, — Минхо очень по-взрослому показывает язык. — Ладно, сваливаем отсюда.
Феликс приободряется.
— В отель? — с надеждой спрашивает он, отрываясь от мангового дерева.
— Ага, разбежался. Я хочу прошвырнуться по магазинам.
Так они оказываются в торговом районе Кингстона. Феликса хватает ровно на двадцать минут шатания по магазинам, прежде чем он обессиленно заваливается на пластиковый стул ближайшей террасы и всем своим видом говорит, что не сдвинется больше ни на сантиметр.
— Никуда не уходи, — командует Минхо своим не терпящим возражений братским тоном и вручает Феликсу какой-то лимонад со льдом. — Я зайду ещё в пару магазинов и поедем в отель. Я серьёзно, даже не вздумай дать дёру.
— Мужик, даже если прямо сейчас сюда упадёт ядерная бомба, — Феликс постукивает пальцем по пластиковому столику, за которым он расположился, — я и не подумаю сдвинуться с места. Кстати, я не советую заказывать напитки со льдом в странах третьего мира. В каком-то там году была вспышка дизентерии, потому что в напитки добавляли лёд, замороженный из грязной воды. Затем она таяла и…
— Как же, блять, сложно быть тобой, — качает головой Минхо.
— Просто невыносимо, — соглашается Феликс. — Ладно, я выпью это. В любом случае, даже если я умру от дизентерии, я сделаю это, принимая заботу моего любимого, чуткого старшего брата.
В качестве доказательства Феликс обхватывает губами трубочку. Холодная сладость тут же приятно оседает на языке.
— Где-то наши родители конкретно провалились в воспитании, — обречённо вздыхает Минхо, а затем уходит, чтобы опустошить парочку бутиков.
Феликс растекается всем телом на не особенно удобном стуле и наслаждается долгожданной прохладой. Он допивает лимонад раньше, чем сомнительного происхождения лёд успевает растаять, а затем складывает руки на груди, собираясь вздремнуть. Но прежде чем он успевает сделать это, кто-то резко дергает его за плечо.
— Какого хрена! — кричит Феликс, распахивая глаза. — Что вы!..
Резкая боль отдаёт в лопатках, когда его валят на землю. Затем двое незнакомых мужчин выворачивают ему руки, вдавливая лбом в землю, и крепко до боли перевязывают запястья грубой холщовой верёвкой. Феликс испуганно брыкается и заряжает кому-то ногой, прежде чем его снова как щенка вздёргивают за шкирку и начинают волочить по земле.
— Пустите! Помогите! Кто-нибудь! — что есть сил кричит Феликс. — Минхо! Хён! Хён!..
Панический страх взбухает в груди до размеров огромной раковой опухоли, не позволяющей дышать полноценно. Глаза застилает тонкая мутная пелена слёз, когда Феликс продолжает беспомощно дёргаться, пока незнакомые люди в неряшливых чосонских одеяниях тащат его за собой, грубо пихая в спину. Их одежды (грязные паджи и криво заштопанные местами рубахи) — выглядящие как в исторических дорамах, которые Феликс часто смотрит с мамой, когда на выходные приезжает в родительский дом погостить, — это первая рациональная мысль, за которую он хватается, пытаясь справиться с подступающей панической атакой. Затем он смотрит по сторонам, едва успевая переставлять ноги, и видит вокруг низкие ханоки вроде тех, что можно до сих пор увидеть в жилом районе Чонно. Испуганные люди вокруг во всё тех же традиционных одеждах жмутся друг друга, пока Феликса ведут вперёд по песчаной дороге, а из-за спины то и дело доносится среднекорейский, с отчётливо различимым кэсонским диалектом:
— Колдун!
— Чародей!
— Злой дух!
— На костёр его!
Феликс понимает, что происходит, ещё до того, как те же мужчины привязывают его к деревянному столбу, и это понимание едва ли улучшает его положение. Осознание происходящего только усугубляет ситуацию: отодвинутая на задний план истерика с новой силой захлёстывает его, когда Феликс пытается пошевелить связанными за спиной руками.
— А ты не особо везучий парень, да?
Громкие рыдания исчерпывают себя в ту же секунду, когда Феликс слышит этот голос снова — впервые за несколько тревожно спокойных дней, которые, как теперь понимает он, были всего лишь затишьем перед бурей. Где-то глубоко внутри Феликс знал, что они встретятся вновь — не могут, чёрт возьми, не — и ждал эту встречу с ужасом и, что уж врать, надежно спрятанным нетерпением. Хёнджин намертво врезался в его голову в ту же секунду, когда они впервые столкнулись глазами в тесном салоне самолёта или, может быть, немногим позже, когда Хёнджин сжимал в своих мучительно тёплых руках его лицо и заставлял Феликса дышать. Или ещё позже, но уже окончательно, сокрушительно, когда вполне реальный жар его губ выбил из Феликса весь страх, всю тревогу и оставил за собой лишь приятную, долгожданную пустоту.
— Ты, блять, — хрипит Феликс больше испуганно, чем яростно, глядя на привязанного к соседнему столбу Хёнджина, — я тебя ненавижу!..
— Ладно, оплошал, согласен, — покорно кивает Хёнджин, растягивая разбитые губы в обворожительной улыбке. — Но обещаю, что следующее наше свидание пройдет в более спокойной обстановке.
— Только дай мне выпутаться — и я собственными руками придушу тебя!
— Да ладно тебе, детка. Всё не так плохо, как могло бы быть. Однажды мне довелось побывать в газовой камере в Освенциме. Вот это было по-настоящему неприятно. А тут что? Воздух свежий, природа красивая…
— Не считая того, что нас сейчас сожгут, — сквозь зубы цедит Феликс.
Хёнджин расплывается в привлекательной, плутовской улыбке, и Феликс заранее хочет ударить его за то, что он сейчас скажет.
— А ты, случайно, не ведьма в самом деле? — и подмигивает, мразь. — Меня-то приворожил.
Вычленить что-то одно из всего того, что Феликс чувствует в данную минуту, почти невозможно: вся гамма разнообразных эмоций сливается в один большой ком, застревающий камнем поперёк глотки, и в следующее мгновение Феликс обнаруживает себя ревущим. Ну потому что задрало, бля.
— О боже, только не плачь! — испуганно прикрикивает Хёнджин, пугая собирающихся вокруг горожан, что пришли посмотреть на сжигание ведьм. Феликс припоминает, что в эти века это самое долгожданное событие недели. — Прости идиота! Феликс, пожалуйста, всё будет хорошо! Я вытащу тебя отсюда, только не плачь!
— Я слишком молод, чтобы умирать так, — всхлипывает Феликс, плохо различая что-либо из-за застилающих глаза слёз. — Я не хочу умирать девственником!..
— Ну секс переоценён, в общем-то, — вяло бормочет Хёнджин, что мало чем похоже на утешение. — Ну моментами это прикольно, даже хорошо, особенно, когда…
— Мои накопления в банке!.. Мои денежки!
— Так, ладно. Хорошо. Феликс? Феликс, — зовёт его Хёнджин. — Посмотри на меня, пожалуйста.
Феликс не хочет смотреть на него. Он хочет, как черепаха, втянуть голову в плечи, обрасти по кругу плотным, непробиваемым панцирем и остаться так на долгое, долгое время. Но вместо этого он против воли смаргивает крупные слёзы, стекающие градом по щекам, и поворачивается к Хёнджину лицом, потому что есть в чужом голосе что-то такое магнетическое, что-то одновременно мягкое и твёрдо приказывающее — то, что нужно Феликсу как якорь всякий раз, когда он, как сейчас, теряется в своих удушающих тревогах.
Мир — небезопасное место, но есть в нём безопасные люди. Те, к кому можно приткнуться мокрым от слёз лицом в надёжное плечо, сжать дрожащие пальцы на спине и рассказать о самых потаённых страхах.
Феликс смотрит на Хёнджина и видит в нём неизвестную опасность, мирскую тайну, которую во благо следует держать под семью замками. Он — небезопасное место, шкатулка для загадок и секретов, и он же — безопасный человек, даже если головой Феликс понимает, что это не так. Он глядит в чужие глаза, как было приказано, в эти тёмные глубокие зеркала, которые очень похожи на ницшевскую бездну — ту, что смотрит в ответ, — и чувствует, как прожорливый страх отступает далеко на задворки сознания, как будто Хёнджину достаточно лишь пару взмахов длинных ресниц, чтобы прогнать всех чудовищ.
Это странно, это необъяснимо. Это — реальность, в которой Феликс находит метафорическую землю в аккуратной, уверенной улыбке, которую Хёнджин дарит ему и говорит:
— Всё будет хорошо, обещаю. Я заберу тебя отсюда.
— Как? — сипит Феликс хриплым из-за слёз голосом. — У тебя руки связаны, идиот.
— Но мой умелый, дипломатичный рот всё ещё свободен, — хмыкает он весело.
Феликс не может сдержать клокочущее в груди раздражение.
— Я сильно сомневаюсь, что он умеет что-то, кроме как болтать глупости.
— О, это ложное утверждение. Мой рот очень хорош во многих вещах. Например, соса…
— Сжечь! Сжечь! Сжечь! — его возмутительную речь прерывают крики кровожадных горожан.
Феликс обречённо стонет, наблюдая за тем, как ранее волочившие его мужчины обкладывают столбы сеном и ветками. Это даже не смешно, хотя Хёнджин продолжает улыбаться, как будто стать жертвой инквизиции — это его давняя сексуальная фантазия, которая теперь наконец воплощается в жизнь. Феликс нервно дёргается больше из-за сложного и упрямого характера, чем из реальной надежды ослабить плотные путы, и специально зло глядит в глаза собравшимся не чтобы воззвать к совести, а чтобы присниться в кошмарах.
— Так как ты, говоришь, будешь нас спасать? — уточняет Феликс.
— У меня есть напарник. Он вытащит нас, — уверенно говорит Хёнджин.
— Твоему напарнику лучше поторопиться, — Феликс крупно сглатывает, наблюдая за тем, как крупный жилистый мужчина поджигает стог сена. — Сейчас здесь станет жарковато.
— Это всё из-за тебя, — как ни в чём продолжает флиртовать Хёнджин. Феликсу интересно: он тупой или очень тупой. — Ты незаконно горяч.
— Знаешь, какая-то часть меня хочет остаться и увидеть, как тебя сожгут к чёртовой матери.
— И кто тогда поведёт тебя на свидание?
— Дай бог, никто.
Тревога вспарывает грудину с новой силой, когда Феликс видит, как неспеша, но уверенно начинает разжигаться сено, а затем внезапно вспоминает:
— Ты поцеловал меня.
Хёнджин, до этого носком кроссовка мелочно раскидывавший сено вокруг себя, резко поднимает голову, а затем какого-то чёрта робко улыбается.
— Понравилось?
— Тебе повезло, что ранее я вытошнил всё, что можно, — хмурится Феликс.
— Ауч. Так меня ещё не отшивали, — Хёнджин, будь его руки свободны, наверняка бы картинно схватился за сердце. — Честно говоря, меня до этого вообще не отшивали.
— Всё бывает в первый раз, — Феликс судорожно выдыхает, чувствуя запах дыма. — Что-то твой напарник не сильно торопится.
— Он не самый надёжный человек, — признаётся Хёнджин с виноватой улыбкой.
В какой-то момент Феликс начинает сожалеть о всех когда-либо принятых решениях в своей жизни, в частности об этом блядском отпуске, который он мог с таким же успехом провести в безопасности родной кровати. Вряд ли бы в его подушке внезапно образовался портал во временную петлю и вряд ли бы он оказался в такой ситуации, где чужая улыбка выворачивает наизнанку внутренности. Феликс крепко жмурится до белых пятен и пытается делать то, что он никогда не делает в обычной жизни: доверять. Выходит из рук вон плохо, паника душит хуже поднимающегося в воздух сизого дыма, но всякий раз, когда Феликс чувствует, что вот-вот сорвётся, глаза как примагниченные возвращаются к Хёнджину.
По крайней мере, он не один.
По крайней мере, Хёнджин выглядит, как человек, который знает, что делает.
— Всем стоять, салаги! — орёт на всю округу незнакомый голос, и Феликс слышит, как Хёнджин облегчённо-радостно вздыхает.
В их сторону, разгоняя испуганных селян по углам, мчится грузовой мотоцикл самой отвратительной расцветки, какую Феликс когда-либо видел. Кислотно-лиловое чудовище летит на высокой скорости по плохой песчаной дороге, явно не предназначенной для таких гонок, и в ту же секунду Феликс думает, что они не умрут, сожжённые инквизицией, только потому, что колёса мотоцикла раздавят их раньше. Вероятно, Хёнджин думает о том же, потому что, когда водитель чудовища бьёт по тормозам, поднимая в воздух клубы пыли, и замирает в опасной близости от столбов, он с нервным смешком хвалит водителя:
— Ты не перепутал газ и тормоз. Молодец, дружище.
Водитель чудовища выглядит гордым, воспринимая сомнительный комплимент как личное достижение, а затем ловко соскакивает на землю, прихватывая с кузова биту.
— Мы с малышкой поладили, — он приязненно хлопает по сидению мотоцикла ладонью. — Можно, мы оставим её себе?
— Всё можно, Джисон. Только освободи мне руки, бога ради.
Феликс находится в глубокой, истеричной прострации, пока наблюдает за тем, как Джисон — очевидно, напарник Хёнджина, а также по совместительству ещё один чудик, который водит кошмарного цвета мотоцикл и неиронично носит кигуруми лисы во временных петлях (десятка за конспирацию и ноль за чувство стиля) — ловко освобождает Хёнджина, разрезая толстые верёвки перочинным ножом, а затем принимается размахивать битой и распугивать горожан.
— Бу-у-у-у-у, я злой, могущественный дух, — заходится в мрачном смехе он. — Я кицуне, который пришёл в вашу деревню за данью! Несите мне всё вино и девственниц! Бу-га-га!
— Твой напарник, да, — уточняет Феликс зачем-то, пока Хёнджин, ногой отбросив горящее сено, принимается разрезать верёвки.
— Он немного дурачок, — признаётся он с виноватой улыбкой. — Но мы неплохо ладим.
— Интересно, почему.
Это похоже на какой-то провалившийся дерьмовый ситком с уклоном в мистику. Минхо любит смотреть что-то такое после тяжёлого рабочего дня и говорит, что это отлично помогает разгрузиться, но прямо сейчас Феликсу хочется то ли истерично рассмеяться, то ли вмазать Хёнджину по носу, когда этот обаятельный ублюдок дольше положенного трогает его за бёдра, разрезая верёвки.
— Итак. Свидание, — говорит Хёнджин, когда они оба больше не связаны.
Феликс смотрит на него с сомнением, потирая травмированные запястья.
— Скажи только честно: тебя в детстве случайно не роняли?
Хёнджин улыбается так же, как взрываются сверхновые. Это нельзя услышать, но можно увидеть и обжечь к чёртовой матери роговицу. Ему даже не нужно отвечать, потому что Феликс и без того знает: роняли, раз десять, головой и об бетон. Какое-то странное ощущение, смутно напоминающее притяжение, словно Хёнджин — магнитное поле, а Феликс — груда дряхлого металла, распирает грудь почти болезненно, когда он вцепляется пальцами в предложенную ладонь.
Она тёплая и отвратительно надёжная.
— Джисон, уходим.
Хёнджин помогает ему забраться в кузов мотоцикла, а затем запрыгивает следом. Феликсу не нравится способ передвижения, вроде этого, особенно, когда за рулём человек в кигуруми, но предложенный выбор не то чтобы очень широк, поэтому он делает глубокий вдумчивый вдох и что есть сил вцепляется пальцами в железные бортики прицепа, собираясь проделать в нём пару дыр при необходимости. Джисон вжимает газ в пол и смеётся при этом так радостно, так счастливо, что кишки скручивает от тревоги, грозясь вывернуть наружу завтрак со шведского стола. Феликса резко швыряет вбок, когда мотоцикл движется задом, разворачиваясь, и только сильные руки Хёнджина на плечах спасают его от сломанного носа.
— Держу, — говорит он на ухо, грудью прижимаясь к спине.
— Себя, блять, держи, — Феликс ненавидит, как дрожит собственный голос от этой не случайной близости.
— Не волнуйся, — ухмыляется придурок. — Я смогу удержать нас обоих.
Джисон, тем временем, набирает скорость, заставляя людей в ужасе разбегаться в стороны, и громко, почти в экстазе вещает:
— В девяноста седьмом будет дефолт! Правоконсервативная партия выиграет выборы! Скинни джинсы снова войдут в моду! В две тысячи двенадцатом не будет конца света! Джастин Бибер и Селена Гомес расстанутся! Южная Корея возьмёт золото на Олимпиаде по фигурному катанию в две тысячи десятом! Илон Маск выкупит твиттер!
— Что он, чёрт возьми, делает? — бормочет Феликс, неосознанно плотнее прижимаясь к Хёнджину.
— То, из-за чего Чан оторвёт нам головы, — обречённо вздыхает Хёнджин.
Феликс не думает о том, как хорошо и правильно чужие руки ощущаются на коже. Он также не придаёт никакого значения тому, как напряжённо сжимаются внутренности, когда Хёнджин рассеянно поглаживает его по плечу, успокаивая то ли Феликса, то ли самого себя. Он тёплый, но не горячий; он твёрдый, но не жёсткий. От него пахнет копотью и гарью, но больше морской водой и уже знакомым одеколоном, который въелся Феликсу в слизистую ещё при первой встрече. Хёнджин производит впечатление совершенно бестолкового, загадочного придурка, который всё всегда сводит к юмору и флирту, но внезапно — что тогда, в самолёте, что сейчас, прижимаясь спиной к широкой груди, — Феликс чувствует себя самым защищённым человеком на свете.
Феликсу хочется испугаться, но не получается.
— Я ожидаю пять звёзд и чаевые по окончании поездки, — весело щебечет Джисон, выезжая за пределы деревни.
Дорога жуткая, ухабистая и вся в кочках. Феликса трясёт так, что завтрак в самом деле начинает медленно подбираться к горлу, но он мужественно терпит, выкручивая Хёнджину длинные пальцы на правой руке от тревоги. Это, наверное, не очень-то приятно, но Хёнджин молча терпит.
— Замётано, — кивает он. — Только увези нас отсюда.
— Доставлю в целости и сохранности!
— Так как, говоришь, выбраться из временной петли? — спрашивает Феликс на будущее.
Глаза Хёнджина таинственно сверкают.
— Это немного неловко. Нужен поцелуй. Ну, знаешь, как в тот раз в самолёте, когда мы…
Договорить он не успевает, потому что Феликс резко дёргает его за воротник дурацкой расписной футболки и врезается губами в губы. Они у Хёнджина такие же тёплые, как он весь сам, и немного сухие, но приятные. На вкус, как морская соль и космическая пыль. Феликс не хочет получать удовольствие от этого вынужденного, неловкого поцелуя, больше напоминающего смущающий первый чмок с симпатичной девочкой в начальной школе, но мягкая дрожь всё равно неконтролируемо пробегает по предплечьям вниз к кистям и дрожащим пальцам. Это похоже на взрыв — крошечный в контексте Вселенной, но бесконечно разрушительный в контексте Феликсова мира.
— Ну, — требовательно говорит он, оторвавшись от чужих губ.
Но вместо портала обратно в их временную петлю Феликс видит кое-что более диковинное. Краснеющий Хёнджин, который смущённо шепчет:
— Это шутка была.
Феликс считает, что острым локтем под рёбра он получает более чем заслуженно.
— Шутник сраный, — сквозь зубы цедит Феликс. — Да я твои шуточки…
— Извини, — Хёнджин выглядит искренне виноватым, сгибаясь пополам от боли. — Просто тебе это может не понравиться.
— Что может быть хуже? — закатывает глаза Феликс.
Ответом ему служит обрыв впереди дороги, и Джисон, вдавливающий газ в пол.
;;;
Феликс резко подрывается на пластиковом стуле, тем самым пугая сидящую за соседним столиком парочку. Полный ужаса крик застревает в горле, когда он как наяву видит летящий с обрыва грузовой мотоцикл отвратительного кислотного цвета, а ватные ноги обессиленно подгибаются, проваливаясь в бесконечную пустоту. Он заваливается обратно на стул, чудом не ломая неустойчивые ножки, и потерянно пялится на растаявший лёд в прозрачном стакане, пытаясь отдышаться. Именно в таком состоянии и находит его Минхо. — Я оставил тебя буквально на пару минут, — говорит он, ставя на стол пакеты. — Так почему ты выглядишь, как жертва средневековой инквизиции? Смешок, который Феликс издаёт, совершенно точно истерический.
