Шутка

      Аль-Хайтам зашёл в таверну, чтобы купить спиртное и отдохнуть этим вечером.       Расплачиваясь, он почувствовал чей-то пристальный взгляд на себе. Секретарь обернулся и увидел его. Поняв, что на него смотрят в ответ, блондин отвернулся, но Аль-Хайтам увидел его взгляд. Такой пустой, такой разочарованный, такой одинокий, такой нуждающийся. Тяжело вздохнув, парень понял, что, увидев Кавеха в таком состоянии, стоять в стороне уже не сможет, ведь сердце невольно сжималось. Он видел насквозь этого активного, шумного, радостного и раздражающего парня, с которым сейчас явно всё было не в порядке.        Забрав бутылки, Аль-Хайтам направился к столу, за которым сидел старый знакомый. Кавех обратил на него внимание, только когда он приземлился на стул напротив. Блондин старался всем видом показать, что ему всё равно, но Аль-Хайтам увидел в алых глазах лёгкое удивление, а затем крупицу счастья.        — Чего тебе? — выпалил раздражённо Кавех, но за этим он пытался скрыть свои истинные чувства, которые пытались вылиться через край.        — Да ничего, увидел тебя и решил поболтать со старым другом, — Аль-Хайтам улыбнулся уголками губ, смотря прямо в глаза напротив.        — Если ты забыл, напоминаю — мы не друзья, — прошипел блондин и отвернулся, пытаясь скрыться от чужих проницательных глаз.        Секретарь проигнорировал замечание и налил вина в чужую тару. Кавех поморщился, недоверчиво смотря на Аль-Хайтама.       — Что? Пей, не отравлено, при тебе же покупал, — парень скептически посмотрел на блондина, сложившего руки на груди и нерешительно смотрящего на вино в посуде. На пару секунд он прикрыл глаза, обдумывая своё решение, после чего залпом выпил налитое вино и подставил пустую тару ближе к секретарю, молча прося налить ещё.       — Аль-Хайтам, — Кавех напряжённо взглянул в лицо своего «приятеля», — пообещай мне, что ни одна живая душа не узнает о том, что я тебе расскажу, — мольба во взгляде была направлена только на секретаря, и тот улыбнулся.        — Обещаю. Кавех-Кавех, рассказывай, что же с тобой приключилось, — с еле заметной улыбкой на губах ответил пепельноволосый, подливая блондину ещё вина.        И он рассказал. Рассказал обо всём. О том, как Сангема-бай, впоследствии оказавшаяся Дори, дала ему проект особняка. О том, что она позволила делать строение полностью на вкус блондина, а они оба: и Хайтам, и сам Кавех — знали, как это ценно, учитывая новые запреты академии. О том, как он трудился не покладая рук над дворцом, пытаясь создать шедевр. О том, как он не учёл положение в горах и быстро разрастающуюся Зону Увядания, из-за чего Алькасар-сарай распался, вместе с собой унося труды Кавеха. Рассказал о том, как унижался перед Дори, умоляя её дать ему закончить своё творение. С болью в глазах поведал о том, как ему пришлось продать всё, что имелось, чтобы покрыть расходы на восстановление особняка, но его денег хватило лишь на семьдесят процентов от нужной суммы, и теперь он должен Сангема-байе больших денег.        На этом моменте Аль-Хайтам предложил Кавеху выйти на улицу, потому что становилось душно. Конечно, это не было истинной причиной. На самом деле секретарь видел, что светоч Кшахревара может в любой момент сорваться и расплакаться, за что потом будет себя винить. Аль-Хайтам надеялся, что свежий воздух поможет блондину справиться со своими эмоциями.       Так и произошло. Кавех, уже немного подышав на улице и успокоившись, равнодушно заканчивал свой монолог, говоря о том, как пошёл напиться в таверну, только закончив Алькасар-сарай, а Ламбад, владелец этой самой таверны, сжалившись, разрешил ему остаться.        — Я помог Ламбаду обустроить зону отдыха на втором этаже. И вот, Я живу здесь уже две недели и не знаю, что мне делать теперь, — закончил свой рассказ Кавех, сидя на ступеньках перед входом в таверну.        — Тебе удалось воплотить в жизнь свои идеалы? — задал непростой вопрос секретарь.        Они погрузились в тишину ночи, нарушаемую лишь песнями сверчков. А ведь действительно, Кавех старался ради личных идеалов. И стоили они того? Он остался на улице совсем один и без единой моры в кармане. Но его идеалы не были ошибочными, просто этот мир не подходит для них. В Тейвате ничего не идеально и прекрасно, а в Сумеру и подавно не уважают искусство. Может быть, где-то в другом мире, они и могли бы существовать, но точно не здесь и сейчас.       Кавех дёрнулся от неожиданности и вышел из мыслительного процесса, когда Аль-Хайтам резко двинулся с места.        — Вставай, идём за мной, — ровно проговорил секретарь.       — Что? Куда? — воскликнул блондин, вскакивая с места.       — Ты будешь жить у меня, — ответил Аль-Хайтам, смотря строго в глаза, что означало: «Никаких возражений не принимается», и направился вперёд по дороге.        — Что? Так просто? — Кавех так и застыл на месте. Помощь? Жильё для него? Помощь с жильём ему от Аль-Хайтама? Но секретарь не остановился и продолжил медленно идти дальше. Блондин бегом преодолел расстояние между ними, и, только когда они поравнялись, пепельноволосый ответил:        — Конечно, нет. Тебе придётся платить за аренду.       Кавех хотел возмутиться, но быстро поумерил свой пыл. Да, он должен платить, он отказался тогда от своей доли вознаграждения, сам виноват.        — Сколько? — вздохнул архитектор.       — Учитывая, что тебе ещё долги выплачивать, а я не изверг, не настолько много. Не лишишься жалования с проектов, — ответил секретарь, даже не смотря на Кавеха.        — Но зачем тебе это? Я знаю, что ты ничего не делаешь просто так, — блондин был действительно озадачен, но Аль-Хайтам не ответил. Он сам не понимал, зачем помогает этому обанкротившемуся человеку, нарушая обещание, данное себе несколько лет назад.        В этой тишине они дошли до дома секретаря, и с этого момента началась их совместная жизнь. ****       Жить с Кавехом было… интересно.        Они были полными противоположностями, и Аль-Хайтам мог узнать чужую точку зрения, противоречащую его собственной. Иногда блондин говорил действительно стоящие вещи, требующие внимания, но чаще он всё же говорил ни о чём, лишь раздражая.        Жить с Кавехом было сложно. Он постоянно болтал, иногда оставлял свои чертежи в самых неожиданных местах и всё время терял заколки. Блондин настоял на том, что бы сделать полную перестановку в доме. Аль-Хайтам был против, но, не вытерпев постоянного капанья на мозги, дал добро. Архитектор светился и перевернул всё с ног на голову, словно это был его дом. Разумеется, платил за это всё секретарь, ведь у кое-кого не было ни гроша за душой. Но несмотря на возмущения Аль-Хайтама, Кавех проделал действительно хорошую работу, и жить стало удобнее. Не зря он прославился изначально тем, что мог создать архитектурное произведение искусства, которое было в добавок практичным и удобным.        Секретарь тоже раздражал архитектора. Он часто никак не реагировал на его слова, игнорируя. Раздражал своей рациональностью, словно был полностью лишён каких-либо чувств. Раздражал своей отстранённостью и нелюдимостью.        Но они оба понимали, что изменить друг друга нельзя.       Жить с Кавехом было удобно.       Он сам предложил свою помощь по дому, но позже абсолютно все дела свалились на него. Блондину это, конечно, не нравилось, но он не жаловался. Видимо, придавал этому какое-то своё значение.       Несмотря на то, что болтал архитектор часто, когда ему нужно было работать над проектом, он бросал абсолютно все дела, занимаясь только работой. Его чертежи были восхитительны, и всё из-за того, сколько сил он вкладывал в каждый из них. Аль-Хайтам очень уважал Кавеха за такое отношение к работе, да и в это время архитектор молчал, значит помимо денег, которые парень получит, можно было несколько дней наслаждаться тишиной, прерываемой лишь вскриками довольного своей работой блондина.        Первый раз, когда Кавех занимался проектом, оставляя все дела, секретарь возмущался и мешал ему, говоря, что тот сам согласился выполнять все дела по дому, а теперь только и сидит за работой. Блондин обещал соседу, что обязательно всё сделает, как только сдаст чертёж. Аль-Хайтам не поверил, но отстал от него до конца работы. А потом архитектор сделал всё, что от него требовалось, но на несколько дней позже.       Во избежание новых ссор, секретарь не приставал больше к соседу, пока он работал, а тот в свою очередь делал все дела по дому, отставая лишь на пару дней. Аль-Хайтам пустил это на самотёк, ведь таким образом и дела по дому сделаны, и архитектор меньше потом ворчал, и нервы его не тратились на какую-то ерунду.       Несмотря на то, что домашние дела полностью были на Кавехе, готовили они по очереди, не считая случаев, когда Аль-Хайтама не было в городе или он задерживался в академии, а также когда архитектор работал, тогда свободному приходилось готовить самому. Это было для секретаря до одури странно: приходить домой и видеть горячий или тёплый ужин для него. Было странно, но также до безумия приятно. От этого по груди растекалось тепло, а в животе порхали бабочки. Но это странное, незнакомое чувство Аль-Хайтам быстро подавлял. Он помнил про своё собственное обещание и, чтобы не сделать хуже себе, не подпускал Кавеха близко к своим чувствам и эмоциям.        Из-за их разных характеров эти двое не могли прожить ни дня без ссор. Ругались они часто, но, безусловно, уважали точку зрения друг друга. Они понимали, что являются очень разными людьми, но знали, что они оба по-своему гениальны. В разных областях науки, жизни, но всё-таки гениальны. Проводить дискуссии между собой и подливать масло в огонь подколами, стёбом и сарказмом нравилось и Аль-Хайтаму, и Кавеху. Но было одно правило, которое они ни разу не озвучивали, но оба следовали ему, не нарушая.        Не перегибать палку.        Ни одному, ни второму, несмотря на раздражение, направленное друг на друга, не хотелось повторить опыт прошлых лет.       Кавех сразу признал себе, что пережил это расставание тяжело. Было больно, обидно, неприятно. Повторять подобное он точно не хотел, хотя бы ради себя.       Аль-Хайтам же долго метался, и мечется до сих пор. Несмотря на то, что они стали общаться лучше — ссоры, хоть и случались очень часто, никогда не были серьёзными — секретарь, как и говорилось ранее, не подпускал к себе соседа. Это было сложно, ведь блондин постоянно пытался залезть в душу, узнать его мысли, планы, чувства, старался вывести его на эмоции. Кавех интересовался жизнью Аль-Хайтама, и второго это очень бесило, вызывая ярость. Какая этому блондину разница? Почему он интересуется? Хочет использовать это против секретаря академии? Вопросов много, ответов ноль. Доверять архитектору только для того, чтобы проверить одну из догадок? Безрассудно и глупо. Страшно. Аль-Хайтам игнорировал вопросы или отвечал односложно: «Всё нормально», «Тебя не должно волновать» и другие фразы, не дающие продолжения разговору.        Привыкали они друг к другу очень долго и муторно, и обоим казалось, что нормальное общение наступит очень не скоро. ****        Аль-Хайтам сидел на диване в гостиной и читал книгу. Сегодня ужин готовил он, хотя, честно говоря, Кавех готовил значительно лучше, но секретарь этого никогда вслух не признает. Сейчас же архитектор кряхтел над проектом, не выходя из комнаты.       Обычно это не занимало так много времени: около трёх-четырёх дней, и Кавех переодически выходил из комнаты, чтобы подкрепиться чем-нибудь. Но сейчас, видимо, работа шла тяжко. Блондин не выходил из комнаты на протяжении недели, постоянно работая. Через два дня, после начала проекта, даже Аль-Хайтам забеспокоился. В течение следующих пяти дней он приносил занятому архитектору бутерброды и чай, потому что боялся, что другую еду тот попросту уронит во время работы. Кавех был очень занят процессом, так что даже не замечал секретаря рядом, молча и усердно продолжая работать, но Аль-Хайтаму явно не хотелось найти позже труп, вместо соседа, поэтому продолжал носить ему еду. Не потому, что он заботится, вовсе нет.        И вот Аль-Хайтам сидит в тишине, не прерываемой даже довольным блондином, и читает. Сосредоточиться не получалось, голова забита разными мыслями. От бумаг в академии до размышлений о работающем Кавехе.        Внезапно секретарь услышал звук открывающейся двери, и через минуту блондин показался в гостиной. Вид у него, честно говоря, был не очень. Синяки под глазами, растрёпанные волосы, шёл он покачиваясь, ведь ноги явно не держали из-за усталости. Что ж, теперь Аль-Хайтам знает, что помимо еды нужно следить и за сном Кавеха. Он вообще спал, или он только и делал, что работал? Секретарь будет присматривать за блондином не потому, что такой вид заставляет беспокоиться, нет. Он просто не хочет потом водить архитектора по врачам из-за переутомления. Именно так.       Пепельноволосый, не шевелясь, проследил одними глазами за тем, как сосед прошёл мимо и сел возле него на диван. Кавех устало вздохнул и откинулся на Аль-Хайтама, укладываясь головой на его плечо. Тот вздрогнул и хотел что-нибудь съязвить, но нельзя перегибать палку. Архитектор явно сильно утомился, начни секретарь сейчас спор, и он превратится в большую ссору, которая может стать для них последней. Поэтому он, смиряясь, лишь выдыхает, слушая сопение не спящего, но очень нервного и напряжённого Кавеха на своём плече.       — Закончил проект? — спросил Аль-Хайтам невзначай, не отвлекаясь от страниц книги. Хоть он и не был особо заинтересован в ней сейчас, архитектор об этом знать не должен.        — Если бы! — раздражённо выплюнул блондин, невольно сжимая тонкими пальцами чужое предплечье, — Ещё предстоит очень много работы! Я устал, не могу уже! Чертежи перед глазами плывут, — Кавех поник, прижимаясь к плечу секретаря.        — Ясно. Сейчас тебе надо отдохнуть, позже закончишь, — спокойно ответил на возмущения Аль-Хайтам.       — Что, даже ничего не съязвишь? На счёт того, что я бездарный архитектор, как ты говоришь, ни единой фразы не придумал? — раздражённо договорив, блондин замолчал, злобно дыша и ожидая ответа собеседника.        Но секретарь не собирался в ответ язвить. Он назвал Кавеха плохим архитектором лишь единожды, но, увидев его очень отрицательную реакцию, никогда не повторял такое. Видимо, обидчивое и ранимое сердце блондина запомнило это, пытаясь сейчас предъявить соседу за такое бездушное отношение.        — Кавех, Я лишь однажды сказал так, и это было больше двух месяцев назад, — сказал Аль-Хайтам. Его тон звучал спокойно, почти безэмоционально, раздражая уставшего, сонного и, только немного, спасибо самому Аль-Хайтаму, голодного архитектора. Секретарь прикрыл на несколько секунд глаза, после чего переложил книгу в правую руку, а левой вновь прижал Кавеха к своему плечу — тот успел оторвать лицо от чужого тела, пока возмущался.       Аль-Хайтам запустил руку в светлые, солнечные волосы, осторожно массируя кожу головы и машинально выуживал кое-как держащиеся, оставшиеся красные заколки. Наверняка остальные валяются сейчас где-то в его кабинете — после перестановки в доме там стоит два стола, но Аль-Хайтам предпочитает работать только в академии и не нести бумаги домой — но почему-то это осознание не раздражает, а заставляет поднять уголки губ, слушая успокаивающееся дыхание засыпающего Кавеха.       Они не будут говорить об этом завтра, не будут и после, но оба будут всегда помнить самый первый и особенный вечер без ссор. ****       Аль-Хайтам вошёл в кабинет с двумя чашками чая и коробкой печенья. Его сосед обернулся на вошедшего, ведь тот обычно не заходил в помещение, в котором работал архитектор, ссылаясь на то, что он очень шумный, даже когда чертит заказы. Секретарь под вопросительный взгляд Кавеха поставил коробку печенья и одну кружку рядом с блондином и сел за свой стол с очередной заумной книгой, попивая свой чай.        Столы располагались друг напротив друга так, что соседи находились спинами к центру комнаты; от входа они находились с двух сторон: стол Кавеха — справа, стол Аль-Хайтама — слева. Такое расположение архитектор сам выбирал, когда делал перестановку во всём доме, но сейчас жалел об этом — очень хотелось увидеть лицо секретаря, внезапно проявившего такое внимание.       Это было странно, накануне они даже не ссорились: сидели в гостиной на диване прошлым вечером, разговаривая то о том, то о сём. В последнее время ссоры сменились этими посиделкам. Первые разы Аль-Хайтам язвил и пытался уйти, ведь Кавех явно больше не был уставшим и лез просто так, но парень не отставал, подначивая на разговор. Через какое-то время это вошло в привычку: после рабочего дня сидеть с соседом, болтая на разные темы и распивая чай. Как только секретарь начал отвечать больше, чем несколько слов, в доме будто потеплело. Редки теперь были колкие фразы и крики, хотя сарказм и дискуссии никуда не делись. Стало как-то… по-домашнему уютно? Хотелось возвращаться в этот дом, зная, что теперь там действительно ждут.       Кавех открыл коробку, с радостью обнаружив, что печенье было клубничным. Сейчас блондин наконец удостоверился в своей догадке — Аль-Хайтам слушал его до того, как они сблизились, несмотря на игнорирование и желание показать обратное. Архитектор сказал однажды, что любит клубничное печенье из одной конкретной лавки, и, на удивление, это было именно то печенье, именно из той лавки. Губы сами расплылись в улыбке, не хотелось думать, что это совпадение. Да и вряд ли секретарь пошёл именно туда просто потому, что «мимо проходил». Клубничное печенье есть почти везде, но Аль-Хайтам зашёл именно в ту лавку. В душе Кавеха растекалось тепло, а в животе заплясали бабочки.        О нём позаботились.       По-своему, но позаботились. От этого осознания хотелось, как ребёнку, запрыгать и закричать от счастья и переполняющего тепла.       — Так и будешь сидеть? Тебе ещё работать и работать, — послышался чужой монотонный голос.       Кавех обернулся на соседа через плечо. Тот развернулся на стуле и облокотился на деревянную спинку, подпирая голову одной рукой, а второй держа книгу. Смотрел только на него. Блондин был уверен, что Аль-Хайтам ни разу не перевернул страницу за всё время нахождения в этой комнате. Кавех посмотрел в чужие серые глаза и тепло улыбнулся, ослепляя светом своей улыбки. Прежде чем отвернуться, он заметил во взгляде напротив лёгкое удивление и интерес.       Наверняка Аль-Хайтам придумывает себе оправдания, игнорируя свою собственную заботу и помощь, но Кавеху всё равно. Если хочет — пусть отрицает. Но архитектор всё равно будет знать, будет ценить это за двоих, будет ждать и мечтать о чужом осознании больше, чем о возможности видеть мир цветным. Сейчас было уже всё равно — соулмейты они, или нет. Пусть. Просто хотелось быть счастливым в компании этого мало эмоционального, спокойного, заботливого человека.        Кавех продолжил работу воодушевлённее, чем до прихода соседа, довольно уплетал печенье, запивая чаем, и прислушивался к шелесту страниц, которого попросту не было. Блондин чувствовал чужой взгляд на себе, но ничуть не волновался — напротив, он, поймав вдохновение, с трепетом выводил каждую новую линию, создавая идеальный чертёж.       Они снова не будут говорить об этом. Не будут и тогда, когда Аль-Хайтам снова отдаст печенье Кавеху, когда секретарь всё-таки принесёт бумаги из академии и положит их на край стола, иногда разбирая заявки. Не будут и в другие случаи, связывающие их домашним теплом и уютом.