Шутка

      Аль-Хайтам болел редко, но метко. Последний раз это было ещё до того, как он поступил в академию. Кавех не помнил ни одного раза, когда младший соученик отсутствовал по причине болезни, а не лени или просто нежелания приходить.       Возвращаясь из пустыни, в которой по ночам температура может падать и ниже ноля зимой и в начале весны, после какого-то исследования, Аль-Хайтам предпочёл сразу пойти домой, не останавливаясь на ночь в деревне Аару. Он, хоть и не признавал этого ни на секунду, продрог до самых костей, после чего плёлся несколько часов ночью по очень влажному тропическому лесу. Уже возле самого города секретаря настиг холодный мартовский дождь, добивая и так перетруженный иммунитет.       Неудивительно, что на следущий день Аль-Хайтам проснулся с головокружением и острой болью в горле. Он встал и попытался дойти до ящика, в котором стояла аптечка, но, только открыв дверь своей комнаты, он свалился, споткнувшись о свою ногу. Кавех прибежал на шум и нашёл сидящего на полу соседа, держащимся за голову и шипящим от боли.        — Что случилось? — блондин сел рядом, приподнимая чужую голову. — Да ты весь горишь! Зачем ты встал? — воскликнул он, смотря в чужие помутневшие глаза.        — Хотел… за аптечкой… — говорить было тяжело. Воздуха не хватало, а в голове звенело от каждого нового слова, и Аль-Хайтам поморщился.       — Пойдём, уложим тебя обратно, — тихо проговорил Кавех, помогая секретарю подняться и дойти до кровати.        «Всё ещё в перчатках», — отметил про себя архитектор, укрывая больного одеялом.       Свои чёрные перчатки, закрывающие помимо запястий и кистей ещё и два пальца: безымянный и мизинец — Аль-Хайтам, кажется, не снимал никогда. Кавех какое-то время назад осознал, что ни разу не видел соседа без перчаток, хотя живут они вместе почти год. Из душа он выходил в перчатках, ел в перчатках, утром выходил из комнаты в перчатках, из экспедиций и академии возвращался в перчатках. Блондин предположил, что Аль-Хайтам настолько боится, что кто-то узнает то, что находится под ними, поэтому даже спит в них. Может, это даже правда, ведь эти перчатки были сейчас на нём. Но что, если он просто забыл вчера снять их и, только вернувшись, сразу лёг спать?       Парень знал, что это не так. Он слышал, как сосед заходил и выходил из душа. Но, чтобы узнать, что же прячет Аль-Хайтам, архитектор зацепился за это оправдание, как тонущий за бревно. Движимый порывом Кавех потянулся, чтобы снять перчатки. Секретарь был сейчас в свободной футболке и таких же свободных штанах, и они, перчатки, как минимум, вряд ли были удобны сейчас.        — Не трогай, — послышался хриплый и тихий, но твердый голос Аль-Хайтама.       Но Кавех не остановился.       — Пожалуйста… Кавех, не надо этого делать, — уже не так уверенно шёпотом сказал секретарь, приоткрыв глаза и посмотрев прямо в алые рубины напротив. Блондин остановился, уже стянув перчатку на правой руке до самого запястья.       Ещё немного, и он бы увидел то, что так упрямо прятал его сосед.       Но он не продолжил снимать элемент одежды, упёрто смотря в чужие глаза, которые, судя по расфокусированному взгляду Аль-Хайтама, плохо его сейчас видели.        Тяжело вздохнув, Кавех натянул перчатку обратно, слушая облегчённый выдох соседа. Что ж, если это такая страшная тайна, то они поговорят об этом позже, когда младший уже выздоровеет. Сейчас же нужно его лечить.       — Подожди немного, я принесу градусник и придумаю какой-нибудь компресс тебе. А ты пока вспомни, какие нужны лекарства! — сказал громче, чем планировал, архитектор и убежал, оставляя бедного Аль-Хайтама на произвол судьбы. Хотя, тот даже был рад, что шумный сосед какое-то время побудет не рядом. Особенно после того, что он сделал.        В голову секретаря закрадывались вопросы: зачем Кавеху понадобилось снимать с него перчатки? Он что-то заподозрил? Но что именно?       На больную голову думалось тяжко, но Аль-Хайтам зарёкся, что обязательно над этим поразмыслит, как только температура спадёт, и голова перестанет болеть.       Блондин вернулся достаточно скоро, прерывая мыслительный процесс. В одной руке он нёс тазик, который непонятно откуда взялся у секретаря в доме, а в другой ртутный градусник. Поставив всё принесённое на стол, Кавех достал из воды тряпку, выжал излишки в тазик и положил её на лоб Аль-Хайтама. Парень облегчённо вздохнул, чувствуя спасительную прохладу на кипящей и от мыслей, и от температуры голове. Пепельноволосый прикрыл в наслаждении глаза, но почувствовал, как архитектор ткнул его градусником в щёку. Недовольно открыв очи, секретарь уставился на слишком уж счастливого Кавеха.        — Не спать! Ты сказал, что вспомнишь нужные лекарства. Если скажешь мне, что нужно сделать, Я, так уж и быть, окажу тебе услугу и помогу лечиться, — блондин довольно улыбался, как кот, объевшийся сметаны, смотря на раздражённого соседа. Тот забрал градусник из чужих рук и вставил его себе под мышку, недовольно выдыхая.       — Там в аптечке пузырёк с оранжевым порошком. Он от температуры, нужно просто в воду добавить и выпить, — хрипло проговорил Аль-Хайтам, смотря в потолок и кутаясь в одеяло.       — Издеваешься? — прошипел обиженно Кавех, пристально смотря на лицо соседа.        Они просидели так около тридцати секунд, пока блондин точно не убедился, что непонимание на лице секретаря искреннее.       — Хайтам, — архитектор тяжело вздохнул, — Я не различаю цвета.        Аль-Хайтам перевёл взгляд на соседа, и тот мог увидеть в чужих глазах, как упорно работают шестерёнки мозга, пытаясь переварить информацию. Внезапно в голове секретаря что-то щёлкнуло, — шестерёнки закончили свою работу, — и на его лицо сошло озарение, но от него он закрыл глаза и обречённо простонал, отворачиваясь от блондина.       — Тогда неси сюда всю аптечку, вместе будем искать, — тихо проговорил Аль-Хайтам и тяжело задышал через рот.       — Хорошо, но сначала проверим твою температуру. Пока мы болтали, прошло десять минут, — с этими словами Кавех выудил из-под чужого одеяла градусник, вслух смотря отметки на нём, — тридцать восемь и шесть… Думаю, мне стоит поторопиться, — блондин вскочил и вышел из комнаты.       Вернулся он ровно через минуту, держа в руках объёмную коробку, служащую для хранения лекарств. Некоторые из них никогда не использовались, а другие постоянно пополнялись. Например, секретарю приходилось постоянно покупать новые пластыри, бинты, обезболивающие мази и антисептические средства, потому что Кавех часто случайно царапался, резался, бился об углы в доме по неосторожности и получал другие травмы. Но не стоит наговаривать только на архитектора, ведь Аль-Хайтам тоже получал небольшие раны, синяки и растяжения в ходе своих исследований в пустыне и лесу, поэтому покупал он это всё не только для блондина. Он не заботится о Кавехе. Нет.        — Так, что из этого оранжевый порошок от температуры? — архитектор снял крышу, открывая обзор на склянки и коробочки с таблетками.       — Вон то, в углу, — секретарь указал пальцем в левую часть коробки, уточняя положение лекарства.       — Это? — Кавех достал нужную пробирку из коробки, показывая соседу.        — Да. Ещё вон те две склянки посередине. Одна от кашля, другая от горла, — договорив, Аль-Хайтам закашлял, прикрывая рот кулаком. Горло саднило от слов и кашля, но приходилось говорить, ведь иначе не выйдет нормально вылечиться.       — Это? — блондин приподнял одну из баночек с содержимым светло-розового оттенка.        — Нет. Чуть левее.       — О, Архонты! Они же все одинаковые! — воскликнул архитектор.        — Тише, — прошипел на громкий звук Аль-Хайтам.        — Прости. Так, сейчас, посмотрим… Вот это? — Кавех вытащил склянку с голубоватым порошком.        — Да, это от кашля, — секретарь облегчённо вздохнул. — Осталось найти только от горла, — блондин кивнул, а Аль-Хайтам продолжил. — Баночка с этим лекарством должна быть рядом с местом, откуда ты только что вынул склянку.       Кавех уставился на проплешину между лекарственными средствами, раздумывая, что может оказаться нужной баночкой. Интуиция подсказывала взять лекарство справа. Немного пораскинув мозгами, архитектор решил послушать свой внутренний голос.        — Это та баночка? — парень приподнял выбранное лекарство, ставя на то, угадал ли он.        — Да, это то, — Аль-Хайтам, наконец-то, спокойно выдохнул. Очень хотелось спать.       — Тогда Я пойду разбавлю порошок от температуры водой. Скоро вернусь, — Кавех, стараясь быть как можно тише, вышел из комнаты.       Секретарь закрыл глаза. Стоило дождаться соседа, но сонливость пересиливала это желание. Аль-Хайтам старался оставаться в сознании изо всех сил, но сам не заметил, как провалился во мрак без сновидений.       Архитектор, подойдя к двери чужой комнаты, прислушался. С другой стороны не было ни звука, и Кавех тихо вошёл во внутрь. Сосед лежал на своей кровати, не шевелясь, но блондин отчётливо слышал чужое тяжёлое, хриплое, прерывистое дыхание. Он тихой поступью приблизился к спящему секретарю, поставил чашку с разбавленным лекарством на тумбу из тёмного дерева рядом, приставил стул к кровати и сел на него, смотря на Аль-Хайтама. Тряпка съехала со лба и теперь валялась где-то на простыни, чужие брови были нахмурены, бледные ресницы закрытых глаз слегка подрагивали, а губы были приоткрыты, впуская живительный воздух в лёгкие. Сон был очень хрупок, и от любого слишком громкого шороха мог прерваться.       Такой сосед Кавеху очень нравился. Он не раздражал своей заумностью и прямолинейностью, своим отрешённым и равнодушным взглядом. Но, хоть его лицо зачастую оставалось неизменным, рядом с лучшим архитектором Кшахревара его взгляд менялся. Блондин не знает, замечает ли сам Аль-Хайтам это, но он видит, как загораются чужие глаза, стоит секретарю заговорить на интересующую его тему. Этого точно не замечают другие, иначе бы по академии не ходили разговоры о том, что у секретаря нет сердца и его ничего не занимает. Уже полгода, а то и больше, они тихими, спокойными вечерами сидят в гостиной, разговаривая и слушая друг друга. За это время Кавех узнал, что Аль-Хайтама действительно многое интересует, но тот просто об этом не говорит вслух. Например, он действительно выучил двадцать языков просто потому, что ему стало интересно! Немыслимо, странно, но так в духе Аль-Хайтама.       Архитектор просто сходит с ума. Он влюблён. Влюблён в человека, давшего ему ночлег и лежащего сейчас перед ним в кровати больным. Влюблён в того, кто его всё ещё раздражает до искр из глаз. Влюблён в Аль-Хайтама. Это осознание било под дых, ведь он никогда не хотел этого. Но теперь он сидел рядом с главным секретарём Академии, рассматривая его лицо, вновь и вновь восхищаясь идеальными чертами. И наплевать на его занудство и ворчание. Это не заставит потухнуть чувства внутри.        Аль-Хайтам закашлял, с хрипом выдыхая воздух. Он завозился и приоткрыл глаза, моргая и пытаясь сфокусироваться. Кавех улыбнулся заспанному лицу секретаря и его потерянному взгляду.       — Сколько Я спал? — хрипло спросил парень, повернувшись к соседу, и его отросшая чёлка упала на глаза, заставляя поморщиться.       — Недолго, минут пятнадцать, — архитектор убрал выбившиеся пряди за ухо. Аль-Хайтам кивнул, что означало: «Понял». — А, ещё. Вот, от температуры, — Кавех поднял чашку, оставленную на тумбе, и помог секретарю приподняться, чтобы принять лекарство. Он выпил всё и зашёлся сухим кашлем, забавно хмурясь.        — Спасибо… — прозвучало в тишине комнаты почти шёпотом. Блондин округлил глаза, не веря своим ушам, а затем самодовольно оскалил зубы.       — Что-что? Я не расслышал, повтори ещё раз, — явная издёвка в голосе заставила Аль-Хайтама злобно зыркнуть в сторону соседа.       — Кавех, — чужой голос стал ещё ниже и хриплее из-за болезни, но звучал всё так же твёрдо и угрожающе.       Блондин тихо засмеялся, наблюдая за тем, как чужое, обычно спокойное, лицо меняет множество выражений за короткое время. Раздражение сменилось недоумением, недоумение — недовольством, а за недовольством последовала чуть заметная, снисходительная улыбка.       — Да иди ты, — секретарь отвернулся, пряча своё довольное лицо.        — Я так помогаю! А меня ещё и выгоняют! Вот как теперь делать добро людям? — на эти слова Аль-Хайтам фыркнул. Он не видел Кавеха, но был уверен в том, что тот сейчас активно жестикулировал и прикрыл глаза, отдаваясь своему спектаклю из одного актёра. Как ребёнок, ей Богу.        — Я сейчас очень хочу спать, — больной тяжело вздохнул, — поэтому, пожалуйста, оставь меня пока одного.        — Ну раз уж ты сказал пожа-а-алуйста, — архитектор специально протянул гласные, сильнее раздражая, после чего похихикал, восхищаясь своей игрой, и продолжил, — Ладно, Я понимаю. Бывай, — Кавех встал, подошёл к двери и, уходя, махнул рукой на прощание, оставляя соседа в одиночестве.       Как только блондин вышел, секретарь заворочался от мыслей, что лезли ураганом в голову. Ни одна из них не задерживалась в голове, и вместе они создавали поток шума, не давая зацепиться хоть за одну из них. Как только лекарство подействовало, Аль-Хайтам, с этим гамом внутри головы, провалился в беспокойный сон, иногда просыпаясь, чтобы снова впасть в беспамятство. ****       Следующие три дня, несмотря на всё ещё высокую температуру и слабость в теле, Аль-Хайтам поднимался и периодически ходил по дому: сам приходил на кухню, чтобы поесть, у него даже находились силы почитать что-нибудь! Но он всё время молчал, задумчиво отводя взгляд. А если и отвечал на слова Кавеха, то односложно, заканчивая диалог и вновь уходя в свои мысли.        Это было странно. Архитектор ожидал, что тот во время болезни начнёт больше ворчать и докапываться до мелочей. Но это молчание… Оно было хуже, чем ссоры в начале их совместного проживания.        Ещё через пару дней температура упала до нормальной, но слабость никуда не делась. Секретарь ходил, покачиваясь, но всё так же молчал о своих размышлениях. Сколько бы Кавех не пытался вывести его на диалог — всё без толку. Поэтому архитектор смирился, лишь здороваясь, когда сталкивался с соседом в коридоре или на кухне.        А ещё он всё это время готовил, потому что извергом не был. Пусть это знатно надоело в последние дни, но Аль-Хайтам определённо не смог бы сам себе приготовить поесть в таком состоянии. Так и помер бы в своём доме от голода или обезвоживания, а никто бы об этом не узнал. Блондин так старается и помогает, а сосед его игнорирует.       Даже интересно — а за что? Ничего ведь не произошло: с того момента, как секретарь заболел, они ни разу нормально не говорили, значит и ссор никаких не могло быть. Поэтому Кавех пришёл к выводу, что задумчивость и игнорирование от секретаря — не его вина.       Ровно через неделю с начала болезни Аль-Хайтам пришёл с утра на кухню в повседневной одежде для улицы. Он куда-то идёт? Зачем?        — Доброе утро, — поздоровался Кавех, стоя у плиты и готовя завтрак.        Секретарь промолчал и сел за стол. Его взгляд больше не выглядел задумчиво, но он всё равно не ответил. Просто игнорирует?       — Ты куда-то собрался? Тебе только-только стало лучше! — архитектор разложил яичницу с беконом по тарелкам, переставил их на стол и встал рядом со своим стулом и посмотрел на учёного.       — А тебе есть до этого дело? — холодным тоном произнёс Аль-Хайтам, заставляя вздрогнуть.       — Что ещё за вопросы? Конечно есть! — блондин начинал возмущаться и слегка сжал спинку стула, чтобы хоть как-то сдержать своё недовольство. Что произошло? Почему сосед внезапно стал так холоден? Но чужой леденящий взгляд заставил все не высказанные вопросы застрять в горле. Он не выражал ничего, кроме равнодушия.        — Почему? Мне кажется, никто из нас не обязан отчитываться за свои действия. Мы всё равно друг другу никто, — презрительно проговорил секретарь, словно объяснял простую истину идиоту. Но Кавех идиотом не был никогда.        — Почему ты говоришь так, словно всего, что произошло за этот год, не было?! — воскликнул архитектор, пытаясь всеми силами сдержать дрожь в голосе, и это даже получалось, но следующие слова, брошенные соседом, полностью разбили, лишив всех сил.       — А почему ты говоришь так, словно что-то было? По-твоему Я должен говорить как-то иначе? — слова, сказанные таким тоном, били в самое сердце. Кавех поджал губы, стиснул спинку стула и потупил взгляд в стол, стараясь игнорировать ком, подступивший к горлу.        — Ладно, Я пойду купить продуктов. За эту неделю ты истратил всё, что у нас было, — равнодушно бросил Аль-Хайтам, встал из-за стола, не притронувшись к еде, и прошёл мимо замершего соседа. Блондину хотелось бросить в ответ что-нибудь язвительное о том, что не он один ест в этом доме, но не мог даже оторвать взгляд от стола. Его словно парализовало, и он больше не имел возможности сдвинуться с места, разжать хватку на спинке стула и открыть рот, чтобы сказать хоть что-то.        Кавех так и стоял, пока не услышал звук закрывающейся входной двери.       Очнулся он от оцепенения лишь тогда, когда почувствовал, что по щекам текут слёзы, а нос закладывает. Парень наконец сел на стул, согнулся и закрыл лицо руками, жмурясь и пытаясь не издавать очень много шума.       Во всём доме давящая тишина. Она пробиралась под кожу, заставляла мурашки пробежаться по спине, леденила сердце и душу. Нарушить её страшно. Словно если сделать одно слишком громкое движение — в мгновение ока умрёшь. Поэтому архитектор зажал рот рукой, лишь иногда тихо всхлипывая и судорожно выдыхая.        Он не знал, сколько просидел в таком состоянии, но слёзы больше не текли, он не чувствовал ничего кроме неприятного опустошения. Недолго думая, Кавех поднялся, тихо переоделся, всё ещё не нарушая тишины, и вышел из дома, надеясь по пути не наткнуться на соседа. В таком состоянии ему очень нужна поддержка, и лишь один человек может её оказать, поэтому блондин направился к выходу из города, в сторону леса Авидья. ****        Аль-Хайтам ходил между прилавками, стараясь игнорировать рой мыслей в голове. Он механически брал то, что нужно, не переговариваясь с торговцами, просто оставляя плату.        Мыслями уважаемый главный секретарь академии находился далеко от базара. Он видел перед глазами лицо Кавеха, застывшего в шоке и буравящего стол своим потускневшим стеклянным взглядом. Хотелось выкинуть это из головы, ведь это не его дело. Он допустил ошибку, подпустив архитектора даже ближе, чем во время учёбы в академии. Это было глупо и безрассудно. Он оплошал и нарушил обещание, которое дал сам себе.        Съедет ли сожитель после того, как увидел холодное отношение Аль-Хайтама? Его не волновало, и не должно волновать. Впустив тогда, год назад, Кавеха в свой дом, он лишь поддался мимолётному порыву, и теперь пожинал плоды своего иррационального поступка.       Да, секретарь благодарен блондину за то, что тот помог ему, пока он был болен. Но ведь его никто об этом не просил, значит и «спасибо» говорить не обязательно. Кавеха это не должно было волновать, но его это волновало. Он всегда не равнодушен к судьбам других людей и своим идеалам, и приводит это к тому, что он вновь и вновь остаётся без денег. Рано или поздно это всё может погубить соседа, ведь…       Аль-Хайтам резко остановился посреди дороги и помотал головой в разные стороны. Он зачем-то думал о Кавехе. Снова.       Это так глупо. Ему всё равно на архитектора так же, как и на других людей. Если боги решили сыграть с ним злую шутку, наградив этой бессмысленной меткой, то очень ошибались, надеясь, что из-за неё секретарю внезапно станет не плевать.        День только начинался, но всюду уже ходили люди: кто-то просто вышел прогуляться в хорошую мартовскую погоду, а кто-то спешил на работу. Солнце пекло несильно, даря приятное тепло, а ветер обдувал прохладными порывами и тормошил волосы. Кому-то, в порыве мартовского обострения, может, и видится в этом потоке толпы некая романтика, но точно не Аль-Хайтаму, потому он, купив всё нужное, как можно скорее направился к дому.        Вернувшись, секретарь отметил, что дома слишком тихо, а это значит, что сосед куда-то ушёл. Он улыбнулся, надеясь насладиться тишиной.        Разувшись, Аль-Хайтам прошёл в кухню. Обе тарелки остались на столе нетронутыми, значит Кавех ушёл, не поев. От чего-то этот поступок неприятно кольнул сердце, но секретарь быстро прогнал это чувство. Он сел за стол и начал есть уже остывший завтрак. Становилось всё сложнее, потому что каждый съеденный кусочек увеличивал ком в горле. Быстро доев, Аль-Хайтам убрал свою тарелку в мойку и хотел уйти из злополучной кухни, но зацепился взглядом за чужую тарелку.       Почему Кавех не поел?       Секретарь быстро отогнал непрошенные мысли. Это не его дело, сосед не должен отчитываться за свои действия и может делать всё, что его душа пожелает. Подумаешь, не поел. Ну и что, что он будет весь день голодным. Аль-Хайтам нахмурился и всё-таки вышел из комнаты. Это не его дело.        Парень прошёл в гостиную, взял книгу из своей поясной сумки, сел в своё любимое кресло и начал читать, убегая от реальности в страницы научного трактата. Буквы складывались в слова, слова — в предложения, предложения — в абзацы, абзацы — в страницы… И внезапно Аль-Хайтам осознал, что не читает, а лишь бегает глазами по тексту, не улавливая смысл ни единого слова. Помотав головой, он попытался начать заново читать, но никак не мог сосредоточиться. Тревога подкрадывалась к сердцу, опутывая лёгкие тяжестью, мысли путались и метались в разные стороны. Парень попытался выловить из этого потока хоть одну здравую, и в голове неожиданно и резко прозвучало: «Где сейчас Кавех?»       Секретарь слегка вздрогнул и уставился в книгу, останавливая взгляд на случайной точке.        А где Кавех?       В памяти всплыло воспоминание о соседе, его потускневшем взгляде из-за его слов и сжатых в нить губах. Аль-Хайтам провёл на базаре около часа, примерно столько же он находился дома в попытках читать. У архитектора не было сегодня встреч, учёный уверен в этом. Не так давно тот взял заказ, до следующего ещё около двух недель, значит Кавех ушёл не на деловую встречу, но зачем секретарь это запомнил?       Это бесполезная информация, но она въелась в память. Блондин слишком воодушевлённо рассказывал о новом чертеже, так что Аль-Хайтам случайно услышал каждое слово, и его мозг посчитал, что стоит запомнить чужой монолог. Просто случайность, верно?        Дыхание сбилось. Мозг, как назло, воссоздавал самые ужасные картины, которые могли произойти с соседом. Как бы не хотелось откинуть эти мысли, но, вспоминая неудачливость и талант Кавеха попадать в «приключения», они имели место быть.        Секретарь вскочил с кресла, почти что бросил недочитанную книгу на стол и направился к чужой комнате, но возле двери он замешкался. Зачем он это делает?        Парень помотал головой, затыкая собственный голос разума в своей голове. Он просто должен проверить. Поэтому Аль-Хайтам резко вошёл в чужое пространство, оценивая обстановку там.       А в комнате у Кавеха царил вечный «творческий» беспорядок: вещи валяются по всему помещению, на столе горы непригодных исписанных и исчерченных листов, кровать не заправлена, а одеяло съехало на пол.        Все вещи на месте. Кавех не съехал.       Секретарь облегчённо выдохнул, а затем напрягся.        Почему он вообще волновался об этом?        Аль-Хайтам закрыл глаза и вновь помотал головой, стараясь отгородиться от лишних мыслей. Прямо сейчас нужно найти несносного соседа до того, как он попадёт в неприятности.        Учёный быстро обулся, оставляя свою накидку дома, и вышел на улицу, стараясь сообразить, куда мог отправиться архитектор. Первым делом стоило обойти все таверны в городе, а если блондин окажется там и будет в полном порядке, Аль-Хайтам скажет, что боялся за свои деньги, которые Кавех потратил на выпивку. Именно так он и сделает.        Он ни за что не признается в том, что волновался, и дома без Кавеха пусто, одиноко и страшно. ****       Аль-Хайтам присел на лавочку возле «Таверны Ламбада», тяжело вздохнув. Соседа нигде не было. Ни в кафе, ни в тавернах, ни в Академии. Нигде. Наверняка по Сумеру уже пошли слухи: «Уважаемый секретарь Академии сошёл с ума и ищет светоч Кшахревара», но это абсолютно не волновало. Всё, что сейчас нужно — найти Кавеха, а остальное не является столь важным. Если его нет в городе, то где он может быть? На ум приходило только одно место — Гандхарва. Если архитектору плохо, то единственный, к кому он мог отправиться — Тигнари.       Ещё раз вздохнув, Аль-Хайтам поднялся и направился к выходу из города. Зачем он это делает? Ну уж точно не потому, что волнуется, верно? Просто не хотелось заработать проблем, просто Кавех, наверняка, клеветал на него лесному стражу. И плевать, что секретаря никогда не волновало мнение о себе.       Он быстрым шагом направлялся в сторону леса Авидья. Что он скажет блондину, если тот окажется там? Зачем он искал его? Почему же сердце так быстро билось? Какая глупость. Кавех — не близкий ему человек, незачем переживать, верно? Но он не беспокоится. Нет.        Или беспокоится?        Аль-Хайтам злобно фыркнул на самого себя. Беспокоится? Аль-Хайтам? За Кавеха? Бред. Даже мысли такой допускать нельзя. Чтобы секретарь упал настолько, что начал волноваться о соседе? Немыслимо, невозможно, ужасно. Это попросту нереально.        За своими размышлениями учёный не заметил, как дошёл до поселения лесных стражей. Подойдя к одному из стоящих на посту, он поинтересовался, где сейчас Тигнари, и, узнав, что тот в своём домике, отправился к нему.        — Что тебе нужно, Аль-Хайтам? — спросил лесной дозорный, сидя спиной ко входу, как только секретарь вошёл. Очевидно, он услышал учёного, как только тот ступил на территорию Гандхарвы — слух у него отменный.       — Кавех здесь?        — Нет, — прямо ответил страж. Секретарь раздражённо выдохнул. Прекрасно. Если он не здесь, то где ещё его искать? — Но я знаю, куда он пошёл.       — Куда же? — холодным тоном, пробирающим на мурашки, спросил Аль-Хайтам, но Тигнари даже не вздрогнул, продолжая перебирать растения на столе.       — А зачем ты его ищешь? — поинтересовался фенек и наконец обернулся на собеседника. — Если ты собираешься надавить на него и сделать только хуже, то я тебе ничего не скажу.        — С чего ты взял, что я собираюсь давить на него? — равнодушно произнёс секретарь, стрельнув в Тигнари холодным взглядом.        — Потому что ты чересчур раздражён, Аль-Хайтам, — ответил дозорный и стрельнул таким же взглядом в учёного. — На месте Кавеха я бы тоже ушёл. Ты знаешь, что сделал ему очень больно этим утром? — Тигнари всегда попадал своими словами точно в цель. Знал ли Аль-Хайтам, что сделал больно? Да, но не собирался признавать этого. Слова друга заставили что-то треснуть внутри.        — И? — вопросительно протянул секретарь, сжимая пальцами руки, сложенные на груди.       — Что «и»? Не хочешь извиниться? — фенек полностью развернулся на стуле и теперь смотрел прямо в глаза.        — Зачем? — спросил Аль-Хайтам и недовольно нахмурился.       — Потому что Кавех тебе не чужой, — твёрдо сказал Тигнари, и, заметив, что учёный собирается возразить, продолжил, — был бы он тебе чужим, тебя бы здесь не было. Ты можешь возражать сколько угодно, но не лги хотя бы сам себе, — страж прикрыл глаза на секунду, раздумывая над следующими словами, а открыв их вновь, наткнулся на внимательный, ожидающий продолжения взгляд. — Подумай, Хайтам, будь на месте Кавеха кто-либо другой, забрал бы ты этого человека в тот день к себе домой? Стал бы ты заботиться о нём? Не отрицай, ты заботишься о Кавехе, даже если сам не замечаешь, — закончил свою речь фенек.       Секретарь задумчиво нахмурился и опустил взгляд в пол, сжимая пальцы сильнее. Со стороны можно было увидеть, как усердно работают шестерёнки у него в голове, обрабатывая информацию. Но внезапно мыслительный процесс закончился, и парень заговорил, смотря другу прямо в глаза:        — Где сейчас Кавех? — всё тот же вопрос, но не ответ на заданные.        — Аль-Хайтам, — начал было фенек, но его прервали.        — Тигнари.       Почти минуту они пробыли в тишине, сверля друг друга взглядом. Первым прервал молчание и зрительный контакт Тигнари, вздыхая.       — Не думай, что у тебя много времени, чтобы подумать. Ты не сможешь держать Кавеха рядом вечно. Рано или поздно, он сможет выплатить все долги и просто уйдёт, а ты и слова не сможешь ему сказать, потому что сам не знаешь, чего от него хочешь. Ещё помни, что он в любой момент может вновь загореться идеей найти своего соулмейта, и тогда ты точно не сможешь его удержать. А если ты сделаешь Кавеху больнее, то, поверь мне, Я этого просто так не оставлю. Я заберу его сюда, в Гандхарву, и даже на пять метров к нему тебя не подпущу, — фенек говорил холодно и твёрдо, подтверждая свои намерения уверенным взглядом. — Подумай об этом. Я накормил Кавеха и отправил обратно в город, но вы разминулись по пути, — проговорил дозорный, разворачиваясь вновь к столу.       — Спасибо, — снисходительно проговорил Аль-Хайтам и быстрым шагом удалился.        Деревья быстро проходили мимо, звуки слышались отдалённо, словно через толщу воды, гнев застилал глаза. Звуки бесили. Кавех бесил. Чувства к Кавеху бесили. Тигнари был прав, и это тоже бесило. Ему не плевать, и это не только бесило больше всего, но и пугало. Привязанность пугала до дрожи в коленях. Привязаться — быть слабым. Он не должен ни от кого зависеть, потому что так он сильный, так он не страдает.        «Он уйдёт, ты его не удержишь, Я тебя к нему не подпущу». Слова лесного дозорного крутились в голове, и, не выдержав, Аль-Хайтам подошёл к одному из деревьев и со всей силы ударил по нему, скрипя зубами от переполняющей злости. Но на кого эта злость направлена? На Тигнари, что лишь высказал ему в лицо факты? И учёный определённо знал, замечал всё, но усилено игнорировал, делая вид, что это его не касается. На Кавеха, что даже ничего не подозревает? Не может подозревать. На себя и свои чувства? Да, больше всего на самого себя. Он сам загнал себя в эту ловушку, позволил чувствам развиться до той степени, что он уже не представляет себя в рутине без него.        Наконец убрав руку от вмятины в стволе, Аль-Хайтам почувствовал острую боль. Весь кулак в крови, костяшки стёрты. Чёрт, придётся возвращаться к Тигнари. Сколько времени он ещё потратит? Нужно скорее найти Кавеха и разобраться во всём, но если он не вернётся в Гандхарву — сделает только хуже.        «Что ж, во всём есть плюсы. У меня есть немного больше времени подумать», — пронеслась мысль в голове, и секретарь развернулся, направляясь обратно к Тигнари, сжимая свою правую руку и скрипя зубами от боли. ****        Кавех вошёл в «Таверну Ламбада» и сел за столик. Он только вернулся в город и всё ещё чувствовался себя опустошённым, поэтому решил, что было бы очень неплохо выпить пару стаканов. Всё равно Аль-Хайтаму плевать, он даже не подумает о том, что сделал больно. Просто констатировал факт — они друг другу никто.        — Эй, хозяин, налейте стаканчик, — попросил архитектор и со вздохом опустился за стол.       — Ох, господин Кавех, вас искал господин секретарь! — воскликнул Ламбад. — Он выглядел… Хм, как бы выразится, — мужчина потёр подбородок, — раздражённо? Да, именно так.        Аль-Хайтам искал его? Но зачем? Наверняка, чтобы поглумиться над бедным соседом.       — Плевать, пусть ищет, — блондин уткнулся лицом в локоть, лежащий на столе.       — Как скажете, — Ламбад кивнул. — Мне записать счёт на его имя?        — Да, — Кавех нахмурился. Если секретарь может так бесчеловечно поступать с ним, то и он имеет право тратить его деньги. Может, стоит выпить больше, чем пару стаканов, чтобы насолить соседу побольше? А ещё заказать побольше закусок, Аль-Хайтам не переломится от этого.       Из раздумий его вырвал Ламбад, поставивший на стол тару с пивом. Поблагодарив его, архитектор начал делать первые глотки за этот вечер, стараясь притупить боль в груди.       Стакан за стаканом количество из пары штук вылилось в десяток, а стол был переполнен пустыми тарелками. Блондин сидел закусив губу. Хотелось кому-нибудь выговориться, но нельзя. Никто лишний не должен знать о том, что он живёт с секретарём, а уж тем более об этой ссоре. Алкоголь абсолютно не помогал, только заставил чувствовать себя ещё хуже. Мысли путались в клубок, Аль-Хайтам мелькал в каждой из них, раздражая всё сильнее.        Голова начинала кружиться, потому Кавех встал и вышел из душного помещения, не прощаясь с хозяином: всё равно счёт на имя секретаря. Встав возле лавочек и облокотившись на перила, парень взглянул вдаль. Уже клонит к закату — середина марта хоть и довольно тёплая, но всё равно темнеет достаточно рано. Люди говорят, что вечернее время суток очень красиво: небо окрашивается оранжевыми, жёлтыми, красными, иногда розовыми, белыми красками. Облака часто только дополняют картину, создавая поистине прекрасный пейзаж. Но светоч Кшахревара этого не увидит — лишь серые тона сопровождают его всю жизнь, заставляя терять надежду на лучшее каждый раз, когда он всматривается в мир вокруг. В этот момент на небе ни облачка, и архитектор всматривался в серый градиент, равнодушно слушая звуки вечернего города.        — Кавех! — блондин обернулся на оклик, хмурясь. Быстрым шагом, чуть ли не срываясь на бег, к нему шёл Аль-Хайтам.        — Что тебе нужно? — огрызнулся Кавех, как только сосед приблизился, но тот не ответил — обнял его, прижимая к себе за лопатки. — Эй, ты что творишь?! — воскликнул парень, предпринимая слабые попытки выбраться из объятий.        — Прости, — прошептал секретарь, стискивая блондина сильнее.        — Чего?! — архитектор чуть не поперхнулся от возмущения. Просто «прости»? Он действительно считает, что его просто возьмут и простят?        — Я прошу прощения. Мне действительно искренне жаль, — громче проговорил Аль-Хайтам.        — Хах, — Кавех истерично усмехнулся, — зачем ты просишь прощение у того, кто для тебя никто? — он даже не пытался скрыть свою обиду, пусть сосед отвечает за свои действия.        — Я так не считаю, — начал секретарь, но его перебили.        — Но утром ты именно это и сказал! — нетерпеливо воскликнул блондин, от обиды и злости из его глаз потекли слёзы. — Зачем ты это делаешь? Зачем?.. — он вновь попытался выпутаться из объятий, но Аль-Хайтам только сильнее прижал его к себе.       — Прости, Кавех, — секретарь уткнулся лицом в чужое плечо. Люди начали на них оборачиваться, но ни Аль-Хайтама, ни тем более пьяного Кавеха, это не волновало. — Пойдём домой.       — Домой? — парень грустно усмехнулся. — У меня нет дома, Хайтам, — блондин поджал губы. — Я думал, что твой дом может быть и моим домом тоже, но сегодня утром ты доказал мне обратное, — тихо проговорил архитектор, жмурясь, пытаясь сморгнуть влагу из глаз.        — Прости…        — А если не прощу? Что ты тогда будешь делать, а? — выплюнул предложения блондин и запрокинул голову, смотря в небо и пытаясь сдержать слёзы. Едкие слова жгли, но секретарь не собирался отступать.        — Тогда Я буду ненавидеть себя за те слова всю жизнь, — он слегка отодвинулся, всё ещё обнимая, и ждал, пока архитектор посмотрит ему в глаза. Дождавшись момента, когда Кавех опустит голову, он продолжил, впервые за диалог смотря прямо в глаза, — прости, Кавех, прости меня, пожалуйста. Я действительно извиняюсь, слышишь? — мягко проговорил секретарь.        Кавеха затрясло в чужих руках, он поджал губы и нахмурился.        — Заткнись, — грубо проговорил он через несколько секунд и уткнулся лицом в крепкое плечо, стискивая чужую одежду руками, доселе висящими безвольно вдоль тела.        — Извини, — прошептал Аль-Хайтам, начав осторожно перебирать блондинистые волосы.        — Бесишь, — прошипел архитектор, но сосед молчал. — Достал, — он громко всхлипнул. — Ненавижу тебя, — прошептал он и разрыдался.        Они долго стояли так: Кавех плакал, шипел оскорбления, скрипя зубами, а Аль-Хайтам, как его и просили, молчал, осторожно гладя по спине и массируя голову. Уже почти стемнело, когда секретарь, наконец, повёл соседа домой, помогая пьяному парню идти, что было немного проблематично, учитывая перебинтованную, сломанную кисть.       Люди оборачивались на них и шептались, но никому до этого не было дела. У них не так уж и много времени обсудить всё, но Кавех просто так не простит, не забудет, не проигнорирует. Его прощение нужно заслужить, и Аль-Хайтам сделает всё возможное, чтобы вернуть хорошие отношения между ними.