Уловка

      На Поварской готовились к рождественскому торжеству. И граф Илья Андреевич сбивался с ног. Он давал указания о цветах, о блюдах, об оформлении приглашений, но главный вопрос был неразрешим. В этом году он спохватился слишком поздно — все музыканты уже были заняты.       — Федор Иванович, — кинулся граф к вошедшему Долохову, — я пропал.       Долохов в первую секунду подумал, что граф, который смотрел с отчаянием, только что узнал о своем разорении. Все оказалось не так плохо.       — Если дело только в этом, не волнуйтесь, могу привезти вам цыганский хор, — ответил мужчина. Старший Ростов был счастлив и называл его спасителем.       В назначенный день у Ростовых гостей собралось вдвое больше, чем обычно. И Соня с другими барышнями сидела от Долохова дальше, чем обычно. Звучали тосты за государя-императора и в честь хозяина дома.       В гостиной Ростовых появились наряженные дворовые в костюмах медведей, турок, трактирщиков, барынь. Вначале они неуверенно жались между гостей, но, когда запела Акулька-цыганка и ей начали вторить другие голоса, веселье захватило всех присутствующих. Начались пляски, хороводы и святочные игры. Долохову понравилось, как Соня слушала цыганскую песню. Она замерла с приоткрытыми губками.       — Не правда ли, их музыка обладает особенной глубиной? — спросил Долохов, который подошел к девушке сбоку. Она посмотрела на него, и он понял, как сильно она захвачена этим диким напевом. Что-то это в ней будило, будоражило, и привычная робость исчезла из ее взгляда сегодня. Соня ему ничего не ответила. Слова и не были нужны.       Соню увлекла за собой из гостиной Наташа. А через четверть часа среди ряженых появились еще пятеро. Николай был в образе старой барыни в фижмах, Петя — в костюме турчанки, Наташа нарядилась гусаром, их учитель Диммлер — паясом, а Соня оделась черкесом и нарисовала брови и усы жженой пробкой. Ее костюм был лучше других, и так думал не только Долохов. В красной черкеске она казалось еще более гибкой и уточненной. И все говорили ей, что она очень хороша. Барышня находилась в несвойственном ей оживленно-энергическом настроении. Даже пустилась в пляс с другими ряжеными, не стесняясь.       В этот момент она через всю комнату поймала взгляд Долохова. Она танцевала для него, и все остальные люди, которых вокруг было так много, не существовали.       Когда начался очередной хоровод, Долохов двинулся к выходу из гостиной, он не сделал ни одного жеста, но Соня была уверена, что он позвал ее за собой.       В цветочной он ждал ее в углу за большим кустом, прислонившись спиной к стене. Соня медленно приблизилась к нему. Он взял ее руку, поднес к лицу и стал целовать по очереди каждый пальчик. Его голубые глаза казались темнее, чем обычно. Поцелуи сместились к запястью. Соня сделала еще один шаг ближе и почти прижалась к нему грудью. Долохов положил ее ладонь себе на плечо, взял вторую руку и проделал с ней то же самое очень неторопливо. Потом ее левая ладонь тоже легла ему на плечо. Он провел по ее нежным рукам по всей длине до плеч, оттуда его ладони скользнули по спине к талии. Следующее движение было быстрым и сильным. Он повернулся и прижал уже Соню спиной к стене, возле которой секунду назад стоял сам. Она тихо ахнула.       Долохов стоял очень близко, нависая над ней. Его лицо было всего в нескольких сантиметрах. Но он больше не двигался. Девушка потянулась ему навстречу сама. Вначале ее губы очень осторожно обхватили его нижнюю губу, ее язычок толкнулся вперед неуверенно, но жаждуще. Он быстро перехватил инициативу. Вначале поцелуй был нежным, постепенно движения его языка становились требовательнее. Федор придвинулся к ней плотнее. И Соня, как и в прошлый раз, отдалась горящей страсти.       Как же вдохновенно она целовалась. Долохов чувствовал, как ее маленькие пальчики, вначале напряженно вцепившиеся в его жилет, расслабились. Тонкие ладони потянулись выше — к лицу и волосам. Она начала эту ласку первой, и его руки начали путешествие по ее телу — от талии вначале к бедрам, по животу почти до груди, там он чудом удержался, и снова вниз. Она отзывалась на его движения, подставляясь.       Было невозможно хорошо. И хотя обоим казалось, что существует лишь одна секунда этого волнительного слияния, в действительности они пропали из гостиной почти на час.       — Здесь весьма мило, но мы обещали заехать еще к Голынским, — чей-то громкий голос совсем близко. Первые из гостей покидали дом Ростовых и уже были на пороге цветочной.       Федор и Соня оторвались друг от друга. Девушка посмотрела на него со смешливым выражением и, ухватив за предплечья, начала опускаться на пол, увлекая за собой. Они прятались за горшками и зелеными кустами и с трудом удерживались от смеха. Им удалось остаться незамеченными.       — У вас, — сказала Соня Долохову, и он посмотрел на нее иронично, — у тебя, — поправилась она, поняв, чего он хочет, — все лицо в моих усах, — закончила она и засмеялась. Сонины пробковые усы тоже были совершенно размазаны. Долохов достал платок, и она помогла ему вытереть сажу.       В гостиную вернулись по очереди — вначале Соня, потом Федор. И шли разными путями.       — Я тебя потерял, — обратился к Долохову молодой Ростов, — кстати, у тебя, кажется, что-то на щеке, — добавил Николай, и его пронзило осознание. Он нашел взглядом Соню — она в другом конце комнаты стирала салфеткой остатки усов. Хотя он сам оттолкнул от себя кузину, знал, что между ней и Долоховым что-то происходит, но в нем что-то как будто оторвалось.       Праздничные визиты были давно расписаны. И в доме на Поварской вновь Федор оказался только на третий день Рождества. Когда графиня Наталья Ростова увидела его взгляд, направленный на Соню, решила, что сегодня он точно попросит руки их воспитанницы. Ей этого очень хотелось, чтобы исключить возможную связь Сони с Николаем. И Долохов был приличной и в некотором отношении даже блестящей партией для бесприданной сироты.       Но Федор Иванович к графине не подошел и не обратился с просьбой. Он все время до обеда просидел рядом с Соней. И, судя по наблюдениям Натальи Ростовой, они по большей части молчали.       Николай, замучав две пары лошадей и не успев побывать во всех местах, где должен был, едва не опоздал к столу в собственном доме. Это был официально прощальный обед, так как они с Денисовым уезжали в полк после Крещения. В доме царила любовная атмосфера, и она особенно сгущалась вокруг Долохова и Сони. Они ежеминутно обменивались быстрыми взглядами. Во время обеда Николай старался не смотреть на них, чувствуя себя неудобно.       — Николенька, ты поедешь к Иогелю? Пожалуйста, поезжай, — сказала ему Наташа, — он тебя особенно просил, и Василий Дмитриевич едет.       Денисов подтвердил.       — Если успею, я обещал Архаровым, у них вечер. А ты? — обратился он к Долохову.       — Обязательно, — отозвался Федор, оторвав светлый взгляд от Сони.       Зал был взят Иогелем в доме Безухова, в который Долохов не входил уже около года. Для него он был наполнен преимущественно непристойными воспоминаниями — выгнувшаяся навстречу его движениями Элен у стены, там, где сейчас стояли две милые девицы Горчаковы, Элен на нем на диване в той комнате, где теперь барышни оправляли платья, Элен повсюду. Хорошо хоть сама графиня Безухова не снизошла до этого вечера.       В этот день на балу было много хорошеньких барышень, но Соня была лучше всех. Она кружилась еще дома, не давая горничной дочесать волосы, и светилась порывистой радостью. Барышни Ростовы были в белых кисейных платьях с розовыми лентами. Стоило Долохову увидеть Соню, и воспоминания о бывшей любовнице растаяли.       По залу прохаживались Денисов и Николай, он присоединился к ним.       — Как она мила, красавица будет, — говорил Денисов, картавя. Долохов посмотрел на него с жалостью. Николай спросил, о ком он говорит. Гусар отвечал, что о Наташе.       К ним подошел маленький Иогель, который начал уговаривать их принять участие в следующем танце. Заиграли мазурку. Ростов направился к Соне. Она была так обворожительно взволнована. Денисов подсел к старушкам и, облокотившись на саблю, начал рассказывать им что-то веселое. Танцмейстер в первой паре вел Наташу. Федор танцевал с девицей, имени которой не помнил.       Николай чувствовал, что Соня, с которой он выделывал па, чью руку в перчатке он сжимал, отстранена от него. Она смотрела на него спокойно улыбаясь, но мыслями была где-то далеко.       — Я скоро уезжаю, — произнес Ростов, которому хотелось привлечь ее внимание.       — Ах, да, это очень грустно, — отозвалась Соня, но печали в ее голосе не чувствовалось.       — Долохов тоже уезжает, — с нотой обиды сказал Николай. Соня выглядела обескураженной.       — Он об этом не говорил, — какой трепет он услышал в ее голосе.       Кадриль Соня танцевала с Федором. Он почувствовал, что девушка встревожена.       — Когда ты уезжаешь? — спросила она, как только музыка заиграла.       — Примерно через две недели, — ответил мужчина. Соня выдохнула глубокое «ах». Несколько минут она молчала, глядя мимо его лица.       — Когда ты вернешься?       — Этого никто не знает, — отозвался Федор.       — Ты едешь в Польшу, как Nicolas и Василий Дмитриевич? — новый вопрос и напряжение во всех ее чертах.       — Нет, на Кавказ.       Опять «ах» и опущенная голова. Разговор продолжился так, как будто не прерывался, но уже во время вальса, который играли через два танца.       — Ты, — Соня заговорила смело, она явно заготовила фразу, однако все равно смешалась, — больше ничего не имеешь мне сказать? — спросила она едва слышно.       — Sophie, — Долохов сделал паузу. Стань моей женой. — Я тебя люблю, — сказал он вместо этого вслух. В этот раз на вальсе сбилась Соня, запутавшись в шагах. Видя, что она хочет что-то сказать, мужчина быстро заговорил снова. — Ничего не отвечай. Я хочу услышать ответ, когда вернусь.       — Ты ведь обязательно вернешься? — девушка выглядела такой несчастной. — Ко мне? — прибавила она. Федор понял, что это все-таки было признание. Вместо ответа он легко сжал ее руку.       В Английскую гостиницу, где давал прощальную пирушку Долохов, Николай приехал раздосадованным. Перед отъездом он решил совершить романтический жест в отношении своей любовницы и неожиданно заехать к ней с букетом. Содержавшего ее господина не было в Москве. И Ростов рассчитывал, что проведет у нее приятные часы. Вместо этого он застал у нее другого молодого любовника. Приняв цветы, актриса холодно поблагодарила и попросила впредь приходить только в назначенное время.       Веселый взгляд Долохова встретил Николая еще на входе. Федор метал банк. Ростов сел к столу. Поставил пять рублей и проиграл, потом еще пять — эту карту Долохов тоже убил.       — Дурное начало, — прокомментировал Федор. — Сегодня карты тебя не любят, — этой фразой он предлагал Николаю выйти из игры. Ростов же проявил упрямство и начал повышать ставки.       Молодому гусару феноменально не везло. Долохов знал, что Ростов стеснен в средствах, поэтому, когда его долг достиг пятисот рублей, впервые в жизни начал передергивать карты не для себя. Его попытки помочь Николаю мало, как ему казалось, исправили дело. Через полтора часа Ростов был должен восемьсот.       Долохов решил прервать игру. Стукнув колодой, он отложил ее в сторону, взял мел и начал подводить счет. Ростов хотел продолжать. Федор не дал ему ничего сказать.       — Ужинать, ужинать пора. Вон и цыгане, — сказал Долохов, потягиваясь и поднимаясь. Действительно, музыканты входили, переговариваясь со своим цыганским акцентом. — Устаешь, однако, так долго сидеть.       — А я совсем не устал, — хмуро отозвался Ростов.       — Если не можешь заплатить сейчас, я возьму вексель. Это не к спеху, — тихо произнес Долохов, касаясь плеча Николая. Молодой человек глянул на него немного теплее.       Позже он подошел к Федору, курившему у окна. Николай собирался домой, где его ждали шуточки с Петей, дуэты с Наташей и разговоры с Соней, которая, увлекшись его другом, стала вдруг так притягательна. Ростов последние дни смотрел на нее и думал, что она неотразимо хороша. Красивее всех актрисок и изящнее всех барышень. После сегодняшнего разочарования с любовницей первой в его голову пришла мысль о кузине, обладавшей всеми добродетелями и достоинствами, необходимыми для женщины.       — Ты объяснишься с ней перед отъездом? — Николай не назвал Сониного имени.       — Нет, — хмурясь, ответил Федор и выдохнул дым.       — Почему? Ты уверял меня, что намерения у тебя серьезные! — с претензией заговорил Ростов. Долохов глянул на него с кривой усмешкой.       — Я люблю ее до умопомрачения, — слова прозвучали совершенно естественно. — Но я уезжаю. Пусть за время моего отсутствия она убедится в своем чувстве.       Ростов уехал, а часа через два, когда вечер перешел в шумную пьянку, приехал Денисов. Он смеялся неестественно, как пьяный, но был трезв. Потом Василий пил вино, как воду. Нюхал табак и громко говорил, картавя больше, чем обычно. С Долоховым они столкнулись в одной из комнат. Денисов схватил его за руку и притянул к своему лицу, тяжело дыша винными парами.       — Ты сделал Соне предложение? — спросил он прямо. Долохов качнул головой, внимательно глядя на собеседника. — А я, дурак, сделал предложение Наташе.       Дальнейшие объяснения были не нужны. Гусар, очевидно, получил отказ. И Федор, вспомнив момент, когда Соня сказала ему, что любит кузена, глубоко посочувствовал ему. Что бы я сделал, услышав «нет», спрашивал он себя. Наверняка что-то ужасное. Заставил бы кого-нибудь заплатить. Не ее, конечно.       Денисов, собиравшийся отправиться позже, решил ехать на следующий день. Все его московские приятели пришли пить за его отъезд, опять играли цыгане. Василий, еще не протрезвев после вчерашнего, снова накидался. И не помнил, как Долохов и Ростов укладывали его в сани. Он очнулся через три станции с жутким сушняком.       Ростов оставшиеся две недели проводил преимущественно дома. Он с интересом листал Сонин альбом и находил в нем множество рисунков, сделанных одной рукой. Он видел, что это след, оставленный Долоховым. Не понимая зачем, он ревностно начал заполнять страницы стихами и нотами.       Федор являлся почти каждый день. Даже тогда, когда, как наверняка знал Николай, был настойчиво зван в другие места. Долохов с Соней неизменно через пару минут оказывались рядом. Ростов видел, что они стремились остаться вдвоем, их уединение было условным — у всех на виду у окна или у клавикорда, возле картины, которую они будто бы долго рассматривали. Один раз Ростов заметил, как они словно случайно соприкасаются внешними сторонами ладоней, сидя на диване. Будь они одни, руки были бы переплетены.       Долохов уезжал на два дня раньше Николая. В последний день в Москве он говорил с Соней о какой-то ерунде словами, она отвечала ему таким же вздором — об опере, книгах, городских новостях. Все нужное они говорили взглядами и жестами.       Прощаясь, он непростительно долго задержал ее руку в своей. В гостиной собралось все семейство Ростовых. Перед тем как выйти, он долго выслушивал почти отеческие наставления и пожелания доброго пути от графа Ильи Андреевича. Поворачиваясь, он понял, что Сони уже не было в комнате.       Через коридоры Долохов шел медленно. Почти перед выходом Соня выскочила из боковой двери, запыхавшись. Она остановилась, переводя дыхание, а потом кинулась к нему. Худенькие девичьи руки обхватили его за шею. Она потянулась, чмокнула его в губы и отстранилась.       — Я буду ждать, — пообещала она и стремительно скрылась.       Этот почти невесомый, но такой значимый поцелуй он вспоминал, усаживаясь в сани.