Между нами

Дин всегда поражался тому, как они с Сэмом умудрялись переживать Апокалипсисы один за другим, выбираться после безумных и кровопролитных охот с парой синяков, но при этом иногда валились с простудой, просто выйдя не до конца просохнувшими из номера или надев куртку не по погоде. — Хватит издеваться! Я упал в реку потому, что подскользнулся, а не потому, что у меня "ноги-ходули", — огрызается Сэм, особенно обиженно передразнивая последнюю фразу, сказанную братом. — И прекращай стоять над душой, ты мешаешь мне сосредоточиться, — бурчит он, отодвигая Дина подальше от себя. — Эй, я твои сопливые салфетки отсюда убираю, давай проявлять немного уважения к старшим? — беззлобно, в свою очередь, бросает Дин, упорно пытаясь задавить улыбку. Сэм злится, но это и не удивительно: Дин в такие моменты становится гиперопекающим настолько, что одним присутствием доводит Сэма почти до тошноты. Сэм это ценит, правда — от первого до последнего действия — но в силу характера во время болезни становится раздражительным и нервным; его концентрация ухудшается, организм не отдыхает и не учится. Сэм ощущает себя бесполезным. — Вали в комнату, тебе надо переодеться, — Дин закрывает очередную книгу прямо перед его — Сэма — носом, и почти силком поднимает из-за стола. — Это будет безболезненнее, если ты просто будешь делать то, что я скажу. — Всю жизнь делаю, — язвит Сэм в ответ. — Если бы делал, то был бы грозой девчонок, а не заросшим ботаном-каланчой. Иди! — повышает голос Дин, едва Сэм пытается открыть рот, чтобы сказать что-то в ответ. Сэм поджимает губы, но молча топает в сторону своей комнаты, чтобы поменять пропитанную насквозь потом футболку. Дин даёт ему передышку примерно на пятнадцать минут, а потом вламывается к нему в комнату с подносом: тарелка куриного бульона и два стакана с тёмной жидкостью, от которых терпко пахнет алкоголем. — Компания старшего брата и "Горячего Тодди" на ночь и завтра будешь огурцом, — замечает Дин с такой фирменной улыбкой, что Сэм не может не закатить глаза. Но в итоге улыбается в ответ. — Я не хочу есть, — пробует отмазаться Сэм. Он устраивается на кровати, кутается в плед и шмыгает покрасневшим носом. Дин пожимает плечами и всё равно ставит перед ним поднос. — Значит, будем играть в ту штуку с самолётиком, — хмыкает он, набирая в ложку суп. — Дин, — Сэм смотрит так пристально, что хочется невольно передернуть плечами, сбрасывая мурашки, но Дин только поджимает губы и недовольно мычит. — Не хочешь этот самолётик, так у меня есть другой, — он приподнимает брови и позволяет губам дрогнуть в едва заметной улыбке. Они с Сэмом какое-то время играют в молчаливые гляделки, но потом Сэм придвигает поднос к себе и берёт ложку в руки. — Сначала этот самолётик, а потом другой, — произносит он, не сводя с Дина взгляд. Ему стоит громадных усилий, чтобы сохранить это выражение на лице и не дать себе расхохотаться, потому что Дин тут же каменеет лицом и шумно сглатывает: четыре дня охоты, три дня, что Сэм болеет — неделя, которую Дин стойчески переносит. Почти стойчески: намёки и шутки прут из него как из рога изобилия к месту и совершенно нет. — Дин? — Сэм щёлкает пальцами, пытаясь заставить его обратить на себя внимание. Строго говоря, Дин и не отвлекался от Сэма. Просто... зафантазировал. — Да? — Дин прочищает горло и моргает с таким невинным лицом, что Сэма снова распирает смех. — А добавка будет? — Будет, там целая кастрюля, — он кивает головой в сторону кухни, нервно переминаясь с ноги на ногу. — Тогда тащи всё, — хмыкает Сэм, облизывая пересохшие губы. — И пару тостов. Обрежешь с них корочки? — щенячий взгляд — запрещённый приём, особенно сейчас, когда Сэм показал быку красную тряпку. Но Дин только щурится и очень коротко и ёмко бросает: — Сучка. Сэм молчит, но расплывается в такой улыбке, что Дин, в общем-то, готов сварить ему ещё пару кастрюль. Другой самолётик никуда не денется; Дин точно знает, что как только Сэм поправится, то он получит всё, что хотел с лихвой: у Сэма-то тоже была точно такая же неделя.