Невыполнимое желание

      В последнее время Лера чувствовала себя не в своей тарелке. Минувшая неделя оставила глубокий отпечаток на душе девушки, а виной тому комиссия, что штудировала школу на протяжении аж пяти дней. Учителя были измотаны, в особенности это касалось Ирины Михайловны, которая, ввиду отсутствия директора, работала за двоих, а то и за троих - тут уж как посмотреть. Бессонные ночи и огромное количество отчётов и документаций, которые предстояло привести в порядок перед приездом комиссии, нескончаемые протоколы, а в придачу к ним ещё и экзаменационные материалы к предстоящим пробникам - всё это огромной кучей навалилось на плечи и без того валившихся с ног учителей. Если буквально пару недель назад школа кипела в сплетнях о любовных похождениях преподавателей, то теперь о тех чудных временах оставалось только вспоминать. Алексей Викторович и Анастасия Владимировна виделись всё реже и реже, что не могло не радовать ревнивого Эдуарда Валерьевича. Регина Алексеевна и Эммануил Васильевич никак не могли разобраться в своих чувствах к друг другу, поэтому больше не контактировали между собой, если в этом не было острой необходимости. Константин Николаевич в школе после приезда комиссии не появлялся, объясняя это наличием у себя хвори, что сразила его в самый разгар проверки. Вот только больничный лист ни он, ни кто-то из его родных в школу так и не принёс, поэтому Ирина Михайловна лишила его премии и вдобавок к этому урезала и без того маленький оклад. Роману Глебовичу пришлось отрабатывать уроки физкультуры не только за себя, но и за Олега Ивановича, который уже с июля месяца прохлаждался на больничном (уроки физкультуры с начала учебного года попали под сокращение - открыть этот факт перед проверяющими означало поставить крест на профессиональной репутации школы). Единственным, кто плевал с высокой башни на приход комиссии, был Роберт Владимирович. Он вёл себя сдержанно и хладнокровно. Вывести его из себя в этот период почти не представлялось возможным, что нельзя было сказать о других учителях. Теперь же, когда наступили долгожданные каникулы, волноваться было не о чём, однако Леру это, к сожалению, не коснулось. То ли из-за того, что Эля теперь проводила всё своё свободное время в компании Макса, а о лучшей подруге напрочь позабыла, то ли из-за того, что родители свинтили в очередную командировку, то ли из-за Роберта Владимировича, который не уделял ей должного внимания на занятиях - девушка была настолько подавлена, что не находила в себе силы даже выйти из квартиры. Ситуацию "спасла" бабушка, явившаяся с ранними пташками.         С горем пополам Лера покинула свою горячо любимую кровать и принялась за завтрак. Очередной пустой пакет йогурта «Васькино Счастье Лесные ягоды» был выброшен в помойное ведро. Бабушка же тем временем хозяйничала в комнате Леры, напевая себе под нос старые хиты Боярского. Девушка, предвкушая неладное, поспешила в свою горячо любимую спаленку, где, собственно, и обнаружила уже собранный чемодан с вещами.         - И как это понимать? - спросила она скорее себя, чем бабушку.         - Как хочешь так и понимай, - пробубнила бабушка. - Чего тебе дома сидеть-то? Вон, погляди, какая красота на улице, - открыла она форточку, впуская в комнату прохладный свежий воздух. Лера слегка поёжилась: приближающаяся зима уже давала о себе знать, морозным ветром сдувая с деревьев последние жёлтые листики и оставляя на их месте лишь тонкие слои инея.         - И куда же вы собрались в такой холод? - не сдавалась Лера, напрасно предполагая, что сможет убедить бабушку отказаться от незапланированной поездки куда-либо.         - Ох, Лер, вот была бы моя воля, сидела бы дома да не тужила бы. Вот честное слово, Лер, ей Богу! Дед твой на старости лет совсем из ума выжил. Как оказалось, он в тайне от меня самогонный аппарат приобрёл и всю осень на даче прятал, а когда выяснилось, что сосед Порфирий на него давно глаз положил, то ему сразу приспичило его оттуда забрать. Наглец! А я-то всё думала, чего он так на дачу-то рвётся? Во мне даже начала надежда теплеть, что он, наконец, за дело решил взяться: забор новый отстроить, насос в колодце установить, чтобы я с поливкой огорода потом не мучилась, а оно вон как оказывается! - изливала душу Антонина Андреевна своей внученьке.         - А без меня никак? - вздохнула Лера, не обращая особого внимания на посыл, таившийся в словах морально и физически измотанной бабушки.         - Нет, никак. Пожалей старую, составь компанию. Всё равно ведь дома сидишь, какой от этого прок? - надавила ей на жалость бабушка, очевидно, очень соскучившаяся по компании внучки.         - Ох, ладно, - сдалась Лера. - Сейчас соберусь и поедем.         - Вот и хорошо, - заулыбалась бабушка и, тихонечко похлопав любимую внучку по тоненькой спинке, покинула комнату, чтобы та могла переодеться.         На сборы ушло около двадцати минут. Накинув на себя пальто и шарф, Лера уже собиралась покинуть комнату, как вдруг вспомнила про открытое окно. Морозная свежесть, принявшая в свои объятия пространство за заледенелым стеклом, слегка обожгла бледные щёки девушки. Ввиду расстройства пищевого поведения, что выявили у неё около года назад, Лера была нездорово худой. Реабилитация хоть и прошла успешно, но не отменяла риска дальнейшего развития заболевания. Как бы девушка не пыталась держать себя в руках, хворь беспрестанно преследовала её, а в месте с ней и комплексы, возникшие ещё с раннего детства.         Когда костлявые пальцы Леры потянулись к белой рукояти, намереваясь закрыть окно, то всё существо её на мгновение замерло. Сквозь сетку она увидела Роберта Владимировича, одиноко сидящего на лавке с тлеющей сигаретой меж пальцев. Клубы дыма вылетали из его слегка приоткрытого рта и разносились ветром до самого лериного окна. Едкий запах табачных зловоний вызывал у девушки приступы тошноты, но не смотря на это, она продолжила наблюдать за своим учителем, вальяжно раскинувшимся на полуразвалившейся скамейке. В какой-то момент (к тому времени он уже понял, что за ним наблюдают) ему стало невыносимо испытывать на себе сосредоточенный взгляд чьх-то глаз, и он резко, чтоб произвести на проныру ошеломляющий эффект, сменил область концентрации своего взора и направил его прямиком к окну ничего не подозревающей, с увеселением наблюдающей за ним Леры. Девушка от неожиданности вздрогнула, и, прикрыв нос рукою (потому что рвотный позыв всё чётче давал о себе знать), отпрянула от оконной рамы, открывавшей ей вид на своего учителя. Опомнившись, она поспешила закрыть его и спустя пару секунд вновь прильнула к стеклу. Озадаченный и слегка разочарованный (то ли от не достаточно сильного эффекта, произведенного им на Леру, то ли от осознания того чувства презрения, которое она могла испытывать к нему) взгляд Роберта Владимировича повеселил её. Оскорбленному историку только и оставалось, что наблюдать за своей хихикающей ученицей.       По прошествию в комнату бабушки Лере стало не до смеха. Она вдруг осознала насколько сильно ей не хочется ехать на дачу. В такие моменты её обычно спасала Эля, выдёргивая подругу из под лап стариков в самый разгар посева семян или сбора урожая, тут уж как посмотреть. Но в этот раз всё было в точности наоборот: урожай уже давно был собран, а до посева оставалось ещё около полугода; Эля же была занята тем, что обустраивала свою личную жизнь, не успев ещё даже окончить школу. От этой мысли и её полнейшего осознания Леру воротило. Она была не готова к отношениям, а одна только думка о близости с особью мужского пола заставляла её тело непроизвольно покрываться мурашками - и отнюдь не в хорошем смысле.       Следующая встреча Леры с Робертом Владимировичем произошла уже в школе, после окончания осенних каникул. Ни та, ни другой не горели особым энтузиазмом к занятиям. С Лерой всё было предельно ясно. Она понимала, что одержимая любовь Эли к Максу может навсегда разрушить их дружбу, поэтому всеми силами старалась идти ей на уступки. Теперь Лера сидела в гордом одиночестве, вспоминая те счастливые времена, когда они с подругой проводили своё беззаботное детство за играми в дочки матери и просмотром "Могучих рейнджеров" на Jetix. Смотря на то, как Эля умело флиртовала с Максом, девушка уже в сотый, наверное, раз убеждалась в том, как скоротечно время и как изменчивы люди вокруг неё. Лера порой не могла объяснить своей ненависти, испытываемой к родным и близким, в частности к родителям. Её злило и бесило то, что их вечно не было дома, то, что к ним никогда нельзя было достучаться. Доверие к родителям у Леры кануло в небытие ещё в глубоком детстве, что уж говорить о нынешних днях, в которых они стали ровней бабушке с дедушкой, лишь время от времени присутствующих в её жизни. Так Лера и просиживала уроки, стараясь не думать о прошлом, которого как такового и не было вовсе.       Последнее, что хотелось Роберту Владимировичу после тяжёлого рабочего дня - отсиживать свой и без того отсиженный зад в учительской. Педсовет - дело святое для Ирины Михайловны, но никак не для историка. Роберт Владимирович, а по совместительству Роба, (так его прозвали в универе после неудачной попытки поставить на место наглого преподавателя) терпеть не мог подобного рода мероприятий. Другое дело - собраться вместе в непринужденной обстановке, где никому не нужно скрывать своих истинных чувств и эмоций под маской компетентности. А на педсовете мало того, что приходится во всём поддерживать начальство, так ещё и всегда нужно быть готовым к тому, что тебя в любой момент могут завалить тонной бумажной работы впридачу к проверке домашнего задания, а ещё хуже - попросить выступить на родительском собрании. Вот тогда-то и вспоминай как кто в каком классе учится, кого похвалить, кого отругать, а если и отругать, то так, чтобы родителю раздолбая обидно за своё чадо не было. Вот такая она, жизнь учительская. С работы придешь, начнёшь проверять тетради, а стрелки часов уже за полночь перевалят, и лишь чёрт знает, когда успеть выспаться и нормально поесть, что уж говорить о банальных мужских потребностях. Роберт Владимирович в последнее время был не в духе. Надо сказать, что он даже подумывал смыться с педсовета, но вовремя подоспевшая Ирина Михайловна сорвала его планы.       Педсовет как педсовет, ничего в нём примечательного нет. Кому понравиться обсуждать успеваемость какого-то Василия Пупкина из 5Б, пока дома голодный с работы муж ждёт. По крайней мере так рассуждала Регина Алексеевна, супруг которой, если и выходил на работу, то только, чтобы найти собутыльника. Ирина Михайловна же думала иначе. Она горела своей работой, и это было видно невооруженным взглядом. Роберт Владимирович любил карьеру, которую избрал, однако наслаждения она ему не приносила. Он принадлежал к типу тех учителей, которые готовы были рассказывать о правлении Петра I и дворцовых переворотах хоть целую вечность - лишь бы их в этот момент слушали. Единственным, в чём он порой мог ошибаться ввиду отсутствия должного профессионального опыта, были законы.       Педсовет прошёл без происшествий. Большую часть обсуждений заняли предстоящие пробники у девятых и одиннадцатого классов. Экзаменационные материалы пришли ещё до каникул, поэтому волноваться за организационные моменты было незачем. Учителя наивно полагали, что ученики подготовились к работам во время каникул. Константин Николаевич, оправившись после никем неизведанной хвори, с счастливой миной объявил о том, что Олег Иванович после четырёхмесячного отсутствия, наконец, выйдет на работу ровно через неделю. Авдотья Игнатьевна на это лишь отмахнулась. Она хорошо знала трудовика с физруком, а их изощренные вкусы - подавно. Особое беспокойство выразили Эммануил Васильевич и Регина Алексеевна. Они были единственными, для кого действительно были важны результаты предстоящих пробников. В конце совещания Ирина Михайловна обмолвилась словечком о родительских собраниях и сообщила, что они будут проведены в декабре этого года. На этом педсовет был завершен.       По пришествию домой Роберт Владимирович завалился на кровать, не снимая верхней одежды. Портфель с тетрадями он выкинул ещё в коридоре, а про обувь вспомнил только будучи распростертым на кровати. Впрочем, наличие грязной обуви на недавно выстиранном покрывале ни капли его не смутило. Какое-то время он так и лежал не в силах подняться и, наконец, избавить себя от сковывающей тело одежды, пропитавшейся запахом школьной столовой. Через пару минут в его кармане настойчиво завибрировал телефон. На экране отобразился неизвестный номер, однако не для него. Авдеев прекрасно знал и понимал, кто изволил звонить ему, но отказывался принимать и осознавать данный факт до тех пор, пока в динамике не послышался до боли знакомый голос...       Далее всё было как в тумане. Роберт привык к этому. Он уже знал, что ответит собеседнику, знал даже то, что скажет в случае, если связь оборвётся и ему придётся перезвонить. Роб еле сдерживал себя, чтобы не начать орать в трубку о том, как нечестно с ним обошлась жизнь и как горько ему от осознания того, что тот кто по ту сторону трубки никогда не сможет понять его чувств. Ему всегда приходилось притворяться, чтобы не причинить боль тем, кого он любит. Так было лучше для всех, но не для него.        После короткого разговора, что высосал из него почти все жизненные соки, Роберт Владимирович выключил телефон и забросил его на тумбу рядом с кроватью. Руки сами, непроизвольно поползли к бляшке ремня. Роберт Владимирович замер, затих, пытаясь прислушаться к собственным ощущениям, однако пальцы его, словно напрочь позабывшие о чёткой соподчинённости организменных элементов и связи своих нервных узлов с мозгом, в это время уже расстегивали ремень, а после добрались до штанов и, избавившись от пуговицы, которая и так держалась на соплях, заползли под боксеры. Почувствовав, насколько холодны были руки прикасавшиеся к разгоряченному телу, Авдеев зажмурился, покрылся мурашками. Острая необходимость в онанизме дала о себе знать, и он был уже не силах ей противиться. Он не чувствовал усталой боли в руке, которой надрачивал член, не чувствовал как силы постепенно покидают его организм - Роберт Владимирович хотел обладать собой в этот момент скорби.       Ещё одна тетрадь. Роб уже хотел отбросить от себя эту бесконечную кипу бумаг, как вдруг ему на глаза попалась тетрадь Ульяновой Леры, классным руководителем которой ему не посчастливилось стать. Открыв её, историк был не столько разочарован, сколько разгневан: мало того, что она не выполняла домашние задания, так ещё и умудрилась обгадить чернилами ранее написанные конспекты. Пролистав дальше, Роб понял, что ничего дельного он здесь не увидит и уже собирался закрыть злосчастную тетрадь, как вдруг его внимание привлекли следующие строки:       В пустоте коридоров, манящих дверей       Найти бы надежду мне поскорей!       Одиночество-боль, а слёзы-утрата,       Комната смерти-гнилая расплата!       Безумие-страх, отчаяние-тревога,       В долину теней ведёт та дорога.       К востоку от Рая, на священном яву,       Падёт моя жизнь в необъятную тьму.       Желание не самым гуманным способом образумить Ульянову пропало будто его и не было вовсе, однако неприятный осадочек всё же остался. С одной стороны ему было неприятно от осознания того, что ученица, сдающая его предметы, никоим образом не заинтересована в изучении новой темы, а с другой... стихотворение навело историка на не самую приятную для него, как для учителя мысль о том, что у Ульяновой типичная "подростковая депрессия" или как её там ещё называют... Знатно "настрадавшись", Роберт Владимирович завалился спать. Тетради так и остались лежать на столе, а телефон всё так же был выключен. Одна лишь долина теней не выходила у него из головы.       На следующий день       Будильник не прозвенел. Оно и ясно - телефон-то был выключен. О чём только думал Роберт Владимирович, когда ложился спать? Понятное дело, что не о будильнике. Перед его мысленным взором вновь предстала долина теней, о которой упоминала Ульянова в своём стихотворении. "Чёрт подери, Ульянова! Запутала меня своими темными долинами! Первый урок-то у меня с ними", - в мыслях разгорячился Роб и сразу же облегченно выдохнул (ссылаясь на данный факт, он почему-то наивно полагал, что его отсутствие замечено не будет: ученики скорее всего разбредутся по своим делам и, чтобы не привлекать к себе лишнего внимания, соберутся в спортзале корпуса "Б"). Неспеша собравшись, Роберт Владимирович с важным видом направился в сторону остановки, где ему предстояло простоять ещё пятнадцать минут, а затем, пробираясь сквозь набежавшую с утра пораньше толпу, покинуть конечную с предвкушением тяжёлого рабочего дня.       На посту тихо посапывал Василий Петрович. Видно, Тимофей Вячеславович, который должен был заменить его, ещё не пришёл. Впрочем, это было только на руку опоздавшему Роберту Владимировичу. Расписавшись в журнале, он тихонечко обошёл вахтёра, а затем свернул в сторону лестничной площадки. На этаже было пусто. Сегодняшний день начинался для Роберта Владимировича довольно таки хорошо: он не только проскользнул мимо поста, оставшись незамеченным, но ещё и не попался на глаза вездесущей Ирины Михайловны. Настроение его заметно улучшилось.       В ожидании застать пустой класс, Роберт Владимирович, не скрывая своей радости, буквально ввалился в кабинет. Его ожидания частично оправдались: в классе действительно было пусто, однако наличие в нём Ульяновой всё меняло. Стерев с лица улыбку и торжествующую радость, Роберт Владимирович важно прошествовал в гардеробную, не забыв при этом поздороваться со своей ученицей:       - Здравствуй, Лера.       - Здравствуйте, Роберт Владимирович, - не скрывая своего удивления от увиденной ранее перемены, произошедшей в лице учителя, поздоровалась с ним Лера. Надо сказать, что жизнерадостного историка она лицезрела впервые, поэтому и не смогла скрыть эмоций, нахлынувших на неё как волны в ненастную погоду, ознаменованную штормом.       - Ты чего одна сидишь? - вскользь поинтересовался он, разуваясь. Роберт Владимирович был настолько раздосадован тем, что не смог насладиться гарантированным ему одиночеством, что не преминул одарить Леру пронзительным, обычно втаптывающим в грязь тех, кто причинил ему неудобство, взглядом.       - Да... Все ушли, - выпрямилась Лера, спиной ощущая на себе холодный, ледяной взгляд учителя.       - А ты осталась, - укоризненно вздохнул он, задвигая ботинки под шкаф.       - Осталась, - подтвердила она. Лера, как и следовало ожидать, пожалела о том, что осталась в кабинете в то время как другие, все до единого, его покинули.       - Отчего же? - прошествовал он к учительскому столу, всеми силами стараясь не смотреть в сторону ученицы, чтобы ненароком не вспугнуть её своей кислой, скривившейся в немом гневе физиономией (одного раза ему уже хватило).       - Не думаю, что вам это будет интересно, - отмахнулась Лера. Кому-кому, а уж Роберту Владимировичу рассказывать об их с Элей постепенно сходящей на нет дружбе она точно не собиралась.       - Ты чертовски права, Ульянова, - наконец, удостоил её взглядом историк. Нельзя было сказать, что глаза Роберта Владимировича потеплели за эти пару секунд, но догадливая сдержанность Леры легла на его не могущую по приличию обойти стороной девичье упрямство неискреннюю заинтересованность так, как ложится снег на только-только подметенный пол, что, несомненно, смягчило их взгляд, от чего у девушки сложилось ложное впечатление: она подумала, что ошиблась в своих доводах.       - Вижу, что вы сегодня в хорошем расположении духа, - прокомментировала его поведение Лера, начиная улавливать иронию в словах историка (она, похоже, приравнивала её к сарказму, значение которому было прямо противоположное).       - Я-то да, а вот ты, - на полуслове осёкся он. Осознание того, что он не должен был вмешиваться в душевные дела своей ученицы, пришло к нему слишком поздно: в конце концов, Лера ведь могла специально исчеркать этим стихоподобием тетрадь по истории. Его вновь сразила паранойя: быть может, она тем самым хотела разжалобить Роберта Владимировича и... (да нет, звучит как бред, если честно).       - Что насчёт элективов? - ради приличия сменила тему Лера, осознав, похоже, что историк скрипя сердцем хотел расспросить её о самочувствии, но в последний момент, в силу своей неспособности сопереживать окружающим, передумал. Пренебрежение, с которым он к ней отнёсся, не расстроило девушку, наоборот - Лере было отрадно наблюдать за тем, как багровеют щеки самого неприступного человека в школе: ведь он сам завёл себя в тупик.       - Можем начать прямо сейчас раз уж ты здесь, - поднял на неё взгляд историк. Если горящим щекам своим он не мог воротить былую здоровую бледность, то с глазами всё обстояло иначе: лёд в них словно и не таял. Схватившись за ту же тоненькую веревочку, за которую ранее схватилась Лера "приличия ради", он не учёл одну маленькую деталь.       - Осталось три минуты до окончания урока, - ухмыльнулась Лера, радуясь своей маленькой победе: она смогла вывести историка из русла "учительской компетентности" и сместить опору его концентрации на более низкий уровень - уровень чувств.       - Неужели? - не растерялся Роберт Владимирович, не желающий мириться с тем, что Лера смогла открыть в нём простое человеческое. - Тогда передай остальным, что за сегодняшний день у всех в журнале будут стоят н-ки, а винят в этом пусть Ульянову Леру, которая по непонятным стечениям объстоятельств осталась дожидаться многоуважаемого Роберта Владимировича, чтобы тем самым не только подставить одноклассников, но и, раз уж подвернулся такой случай, продемонстрировать свою верность классному руководителю, - проговорил он, упиваясь одержанной им, как ему тогда казалось, победой. - На счёт себя не волнуйся, н-ку не поставлю.       - Считайте, что вам повезло, Роберт Владимирович. Ещё одна колкость с вашей стороны, и я здорово на вас отыграюсь, - обиженно пригрозила Лера и в сию же секунду поспешила удалиться из кабинета. Роберт Владимирович лишь повёл руками, даже не заострив особое внимание на том, что ему съязвила ученица (победа возымела на него опьяняющий эффект), а после - принялся обхаживать кабинет в поисках сигарет, загадочным образом куда-то исчезнувших.

***

      В последнее время Эдуард Валерьевич стал злоупотреблять спиртными напитками, из-за чего у него участились приступы мигрени. Желания сидеть в душном кабинете после проведения аж двух лабораторных работ не было от слова совсем. В коридоре химик питал надежду застать пренеприятнейшего ему географа, который только и делал, что бегал на второй этаж к своей излюбленной Анастасие Владимировне. От одной только мысли о держащихся за руки влюблённых голубков в образе его коллег Эдуарду Валерьевичу хотелось застрелиться, что уж говорить об их "тёплых отношениях", которые они демонстрировали на людях без единой капли стеснения. Химику горел нестерпимым желанием спуститься на второй этаж и как следует прочистить мозги Насте, однако это не представлялось возможным, пока у него на очереди стоял урок с 8В. Ключи от лаборантской были странным образом утеряны, поэтому этот кабинет всегда оставался открытым; оставлять взбалмошных малолеток наедине со взрывчатыми веществами означало поставить крест на своей карьере.       Внимание Эдуарда Валерьевича привлёк запах табака, исходивший прямиком из мужского туалета. В предвкушении поймать хулигана с поличным, химик уже было приготовился рвануть в сторону сортира, как вдруг из-за двери показалась наштукатуренная физиономия Фирисовой Элины. Тогда-то у Эдика и прорвало крышу. О похождениях этой блудницы знала вся школа, но этот случай просто выходил из рамок всякого приличия. Со всей силы потянув на себя пластиковую дверцу, не отличавшейся особой прочностью, Эд буквально ворвался в туалет. На подоконнике вальяжно, как у себя дома восседал Паша Дроздов с сигаретой меж пальцев, а рядом с ним, опрокинув ногу на ногу, сидела Фирисова, пытаясь сделать селфи на фоне пожелтевших оконных рам.       - Я так и думал. Кому же ещё взбредёт в голову курить в разгар большой перемены как ни тебе, Дроздов? - ухмыльнулся Эд, уже предвкушая с каким удовольствием будет стыдить парня перед Ириной Михайловной. - Давай сюда пачку.       - Эдуард Валерьевич, я могу всё... - начал оправдываться Пашка, но химик его перебил.       - Не нужно мне ничего объяснять, - грубо произнёс Эд, исподлобья взирая на Фирисову, сохраняющую полное спокойствие. - Всё и так предельно ясно. Теперь пачку, я жду.       Паша нехотя достал из кармана пачку сигарет и буквально кинул её в протянутую руку Эдуарда Валерьевича. Элина даже глазом не повела, ей, похоже, было плевать на происходящее здесь разбирательство.       - Так-так... "Chesterfield", - произнёс Эд с некоторой иронией. - Кажется такие же курит Роберт Владимирович. Эх, Дроздов, не стыдно тебе собственного классного руководителя обкрадывать? А ты, Элина? Что забыла в мужском туалете? - переключил он своё внимание на Фирисову, всё ещё не подающую признаков присутствия здесь на данный момент.       - Не твоего ума дело, - презрительно прошипела она и выбежала из сортира, предварительно захлопнув за собой дверь.       - С ней всё предельно ясно, но ты-то Дроздов, чего под её дудку пляшешь? - смягчился Эд, однако Пашка его уже не слушал. Нагло оттолкнув от себя учителя, он как ни в чём не бывало выбежал из туалета. Эд же, наплевав на всё, бесцеремонно вытащил из пачки пару сигарет и закурил, стараясь втянуть как можно больше едкого табачного дыма. Ему стало стыдно за то, что он не смог постоять за себя и как следует проучить этих двух шалопаев. В глубине души химик, конечно же, осознавал, что ничего хорошего из его самоуправства бы не вышло, однако задетое самолюбие для него сейчас стояло на первом месте.       Мигрень усилилась. Эдуард Валерьевич решил, что с него на сегодня хватит, и уверенной поступью направился в сторону лестничной площадки. Спустившись на второй этаж, он случайно столкнулся с Анастасией Владимировной.       - Ох, ну что за безобразие? Уже и в школе начал курить? Должна же быть хоть капля уважения к окружающим! - процедила она сквозь зубы, демонстративно прикрывая нос стопкой тетрадей.       - Ой, ну поговори мне тут! Как будто твой хахаль не дымит как паровоз! - взъелся на неё Эд.       - Он давно бросил, - обиженно проговорила Настя.       - Так я тоже, - ухмыльнулся Валерьевич.       Настя сердито покачала головой и поспешно удалилась с этажа. Настроение Эда заметно улучшилось. Не став тратить время на бессмысленные раздумия, химик направился в сторону Роберта Владимировича, одиноко стоящего у подоконника. В коридоре было шумно. Навстречу Эдуарду вылетела толпа пятиклашек и чуть не сбила его с ног. С горем пополам протиснувшись к подоконнику через неугомонную, мельтешащую из стороны в сторону детвору, химик встал рядом с историком и шумно выдохнул.       - Так вот кто спиздил мои сигареты, - учуяв знакомый аромат и невзначай принюхавшись к коллеге, заключил Роберт Владимирович. - Тебе своих мало, Эдуард Валерьевич?       - Помилуйте, Роберт Владимирович, - запротестовал Эд. - Я всего лишь выкурил пару сижек.       - Странный ты, конечно, Эдуард Валерьевич, - усмехнулся Роб, кося на него свои нахмуренные глаза, а затем переводя их в сторону проходящей мимо Анастасии Владимировны, - и очень настырный.       - Чего это она вернулась?       - В учительскую направлялась. Но стоило ей с тобой столкнуться, как она сразу же позабыла куда шла: вместо того, чтобы пойти прямо, зачем-то завернула на лестничную площадку, а теперь воротилась, видимо вспомнив, что учительская-то на втором этаже находится, - подмигнул он Эду.       - Не замечал за тобой такой наблюдательности, - рассмеялся Эд, взлохмачивая свои и без того растрепанные, торчащие в разные стороны волосы.