В твоих красивых глазах.

– Двенадцатая полоска на стене этого несчастного гаража, пропитанного лишь скорбью, похотью, страхом и мучениями.

Я не был на поверхности уже около двенадцати дней, моя грань рассудка медленно, но верно стиралась, оставляя за собой лишь размытое представление о некогда здоровом и относительно адекватном человеке и мире. Ровно каждые тридцать минут меня пробивала мерзкая лихорадка, я стал похож на человека который болеет эпилепсией. Когда в помещении появлялся Сергей, меня начинало колотить, а он упивался этим, моя беспомощность лишь подливала масла в его горящее пекло вместо души. Он обычно медлительно подкрадывался, а после прижимал к себе. Это нечто, со стороны было похоже на объятия, но я чувствовал.я знал, что он не ощущал ничего кроме моего страха. Он унижал меня, моё достоинство, ломал, касался моих внутренностей, совсем не проникая вовнутрь. Его горячие руки блуждающие по моему животу, рукам, телу.мне хотелось биться головой об стены, лишь бы никогда вновь не чувствовать ничего подобного. Это всё было дико, странно, это было страшно и мерзко. Я был грязным, не в плане потных волос или запаха, я был грязным душевно. Он испачкал мою душу, запятнал и сделал своим, присвоил меня себе. Этот гараж стал моим домом на ближайшие дни, недели, года? Я не мог с этим смириться. Когда он уходил, по прежнему связывал мои руки, но никогда больше не трогал ноги. Я мог спокойно перемещаться по тёмной комнате, увешенной разными приспособлениями для убийств. Я мало двигался, в основном сидел или лежал, но на удивление, когда-то недавно он принёс мне матрас, подушку и кинул их куда то в сторону. — Место, Кирилл. — Указывая пальцем в сторону тёмного, неосвещенного угла, весьма мягко и даже заботливо сказал Головкин. Я опасливо потёр запястья, на которых уже бордовыми полосами отпечатались следы от верёвки, а после хромая прошёл на матрасс, садясь на него. У меня не было права говорить без разрешения, я выполнял любые его просьбы. В один момент, взамен на полное моё послушание, я попросил его больше не трогать ни в чем неповинных детей, не ломать их судьбы, я не мог видеть как он измывается над бедными ребятами. Он многозначно хмыкнул и кивнул, с этого момента у меня свой личный «договор с дьяволом». Я отдал ему свою душу, тело, разум, а он пообещал не колечить других. Я надеялся, что меня ищут и в скором времени выйдут на след конюха, но к сожалению время шло, а я всё больше верил дьяволу. Я не имею представления ни о каких болезнях, но Сергей был абсолютно разный, на поверхности, на ипподроме он был зажатым, забитым маленьким мальчиком, от него пахло дешёвым одеколоном и лошадьми, но когда он спускался вниз, под землю, он автоматически принимал облик резкого, уверенного в себе мужчины, который вёл себя нестабильно, но пах абсолютно точно, кровью. Кровью убитых, его руки всегда были в крови мальчиков. Я стал видеть кровь на его ладонях лишь на тридцать дней нашей совместной жизни, когда он порезался и пришёл что бы я ему помог, тогда, совершенно ясно стало, убийце не место в мире людей. Он — маньяк, я не мог даже притронуться к крови на его запястье, а она медленно стекала по его рукам, капала с пальцев. Он внимательно смотрел за моей реакцией, а после взял нож и порезал мою ладонь, я посмотрел на него, глазами полными отчаяния, Головкин вложил свое запястье в мою ладонь, его и моя кровь смешивалась. Он беспристанно смотрел в мои глаза, а я тогда впервые вмазал ему в его мерзкую морду. После этого меня лишили еды на какое-то неопределённое время, я не чувствовал голода, да и до этого особо не ел, лишь иногда пил воду. Я пил воду с рук убийцы, убийцы, кровь которого до сих пор была на моей перевязанной ладони. После этого, примерно через сутки он явился с синяком на лице, который я заботливо ему нанёс. Головкин был больше меня, массивнее, а я напоминал подтянутого, худощавого юношу. Мои светлые волосы были спутаны, а голубые глаза, некогда выражающие лишь уверенность уже погасли. Кто-то говорит, что мужчины не плачут, но нет, дорогие мои, это пиздеж чистой воды, первое время я рыдал, выл от обиды, боли, униженности, а чуть позже свыкся. Я был хилым, казалось что это ему и нравилось, я напоминал ему ребёнка. Каждое мгновенье я молил его, что бы тот убил меня, но он лишь улыбался и гладил меня по волосам, он ласково называл меня «Кирюша», «мой мальчик», «носитель моей крови». Однажды он положил мою голову на свою грудь, кажется у него она была с дефектом от рождения, так как напоминала воронку. Я слышал, как бьётся его сердце, очень быстро. Он боялся, был зашуганным мальчишкой, который знатно испортил многим жизнь и получил от этого лишь удовольствие. Он не стыдился того что натворил, он доказывал, что может, что достоин. Конечно, похвастаться об этом своему отцу он не мог, за то любил рассказывать о себе мне. В один момент, я стал знать о нем буквально каждую деталь, и теперь молился о том, чтобы выбраться из этого кошмара и рассказать все в милиции. Но казалось, что чуда не произойдёт и я умру тут, в этих чёрных стенах, в его обжигающих объятиях.