В твоих красивых глазах.

— Неизбежность близка, совершенная нежность превратилась в совершенное зло.

Из окна моей новой съёмной квартиры был виден ухоженный двор, на улице уже было достаточно прохладно, осень вступала в свои законные природные права, а листья раскрашенные в различные оттенки жёлтого и оранжевого уже опали. Осталось совсем немного до зимы, до холодной, прожорливой зимы. Наверное, вам было бы интересно узнать, как сложилась моя жизнь спустя три месяца заточения и бесконечных пыток? Я скучаю. Безумно мерзко от самого себя, но я действительно не представляю жизнь без него. Хотелось умереть, остаться в том чёрном, полностью пропахшим гнилью и кровью подвале, навсегда. Конечно, как только я объявился в городе, я сразу же посетил Лисова. Мой товарищ немного опешил, но вёл себя весьма компетентно. Заявление моё было принято, отложено в стопку таких же однотипных заявлений, в тёмный шкаф. "На рассмотрении", единственное что отвечали мне в участке. Как я узнал после, таких "счастливчиков", видевших маньяка было много, слишком много. Головкина уже проверяли, никаких доказательств против него нет, да и убийства не повторялись уже несколько месяцев. У этого дьявола было алиби, на момент каждошо убийства он находился в конюшне, его видели пацаны которые оправдали дядю Серёжу. Я разочарованно скатился по двери на пол, Лисов лишь понимающе покивал головой. — Пойми, те дела уже были закрыты за недостатком улик. Забыли про них, всё. Забудь и ты, сходи развейся, а то уже какие-то чёрные гаражи мерещутся. Не твое дело друг, не твое. Ты так и не дотянулся до уровня раскрытия убийств, а это, я приму как неудачный способ пощекотать свое эго. - Лисов помог мне подняться и сочувственно похлопал меня по плечу, давая понять, что разговор окончен. Казалось, что мой мир окончательно раскололся, этот раскол буквально ощущался всеми фибрами моей заляпанной чёрной души. Второпях я выбежал из участка, руки тряслись, моё тело неконтролируемо содрагалось. Последний раз я чувствовал такое лишь в его объятиях, в которых всегда чувствовал себя так, будто к моему горлу было проставлено лезвие острейшего ножа, вот вот готового разрезать сонную артерию, а я бы медленно но верно захлебывался в своей гадкой крови. Я переехал из центрального района в отдаленный, новый район был удобен лишь тем, что рядом находился магазин, который работал круглосуточно. Уже стемнело, я возвращался из бюро найма, пытался найти работу. Доживал я на заначку, которую мы с Герцом копили на поездку в Волгоград к тёте, но этого уже никогда не произошло бы. Я хотел было зайти в этот круглосуточный магазин, дабы купить сметаны и творога, но денег к сожалению хватило бы только на булку хлеба, поэтому я прошёл мимо, надеясь вернуться сюда попозже. Ветер поднялся сильный, девушка пробегающая мимо в лёгком сарафане и наспех накинутой куртке, явно жалела о таком некорректно выбранном наряде. Она разачораванно зыркнула на меня, но тут же села в рядом стоящую машину. Бежевый "ваз-2103" неловко качнулся и рванул с места, оставляя за собой клубы пыли. Прошло буквально две минуты, но по ощущениям я стоял и смотрел вслед исчезающему автомобилю ещё примерно вечность. Внутри у меня все сжалось и похолодело, я обильно облился потом, а в ушах зазвенело. Боялся ли я его? Да. Я ненавидел его настолько сильно, насколько могла моя грешная и пропащая душа, но и был привязан к нему настолько же сильно. Едва дыша, и ели передвигая ноги я смог сдвинуться с места, и наконец-то оказался в своей квартире. Окно на кухне было открыто, что заставило меня невольно поежиться от прохлады, я разулся и кинул ключи на тумбу, глянул на себя в зеркало. От бывшего Кирилла осталось лишь одно воспоминание, на меня смотрел зажатый, болезненно-бледный юноша. Мешки под глазами, уставшее лицо и мои блондинистые волосы, которые казалось были слишком серыми, что бы казаться светлыми. Я сливался с тёмной стеной за моей спиной, на которой не было обоев, лишь голая холодная стена. На мгновенье вокруг меня все поменялось, я вновь оказался в погребе. На своей талии я чувствовал фантомные горячие прикосновения, которые навязчиво спускались ниже. Я всё так же стоял и видел себя в отражении затертого зеркала, но теперь за моей спиной стоял он, его лицо не искажало никаких эмоций, лишь пустые, бездонные чёрные глаза, напоминающие самую тёмную московскую ночь. Я дернулся и вернулся в свою квартиру, огляделся..все выглядело слишком плохо что бы походить на правду, я сбежал, сбежал с тонущего корабля, места, где я мог встретить его с вероятностью девяносто девять и девять, и быть убитым где-то в парке, где когда-то я гулял со своим верным псом. Квартиру я не продал, она все так же принадлежала мне, все так же солнце грело лишь одну солнечную сторону, а другая всегда оставалась в тени, но я не мог быть там, не мог, не позволил бы. Я спрятался там, где меня нельзя было отыскать, по крайней мере я надеялся, я молился. Каждое утро я просыпался с петлёй на шее, которую мне невесомо накинули в тот самый день моей первой встречи с ним. Я был помечен, был избранным, он показал мне всё, всё чем был болен, чего боялся и о чем мечтал. А я вынул, растоптал в нем веру, убил в нем сочувствие и возможность любить, лишил его доверия. В декабре 1989 появилась новость, о третьем убийстве мальчика, а я впервые увидел его в толпе людей. — Я скучал, родной.