Разговоры (?)

— Стоять.       "Нет. Нет нет нет! Только не сейчас!" - раздается в голове Микасы, которая в данный момент стремительно направляется в свою комнату. В одной, мать его, сорочке. Спросите, какого черта рядовая носится ночью по корпусу в нижнем белье? А сейчас мы с вами и узнаем. Потому что приказ звучал ни от кого иного как от капитана Элитного Разведывательного отряда Леви Аккермана. Чувствуете, да? Запах хлорки и чая. Автор чувствует. — Аккерман, я сказал, стой.       И тот хватает ее за предплечье. — Отпустите! — Спокойно.       Слишком вкрадчиво, зараза! Действительно, Микаса, ночь в Разведке - самое время для криков капитана. — Я не в форме! — Да пока не ослеп, рядовая.       Стоит, разглядывает. Ладно, нужно отдать ему должное, он лишь стремительно прошелся взглядом по ее бесформенной сорочке. Белой. По запаху, свежей. Это хорошо. Но фи, не интересно. — Может, для начала, отпустите. — А что после начала? - ... — Так. Ко мне в кабинет. - ... — Чего застыла? Да не трону я тебя. Здесь могут услышать. Переоденешься и расскажешь, в чем дело. — А... Х-хорошо.       Идут. Сознание Микасы, пока они мерно и еле слышно шагают по пути к капитанскому кабинету, пытается выстроить хоть какое-то подобие логического рассуждения: "Так, мы направляемся к кабинету капитана. С капитаном. Я должна ему объяснить, почему он внезапно видит меня ночью, среди корпуса, в одной сорочке. Говорил что-то про переодеться. Стоп. А почему в его кабинете? Зачем мне вообще именно сейчас идти к нему в кабинет, объяснять ситуацию, если можно сделать это завтра? Он что... Нет! Капитан уж точно не такой человек. Он ничего со мной не сделает. Правда же, Микаса?". Пока девушка поглощена мыслительным процессом, они уже стоят у кабинета. Микасу возвращает в реальность звук поворота ключа в замочной скважине. Леви пропускает. За всю дорогу он ни разу не взглянул на нее. Но с чего бы ей это заметить? — Садись, я принесу одежду.       На удивление, их размеры почти совпадают. Разве что немного в плечах широковато. И в паху... Это заставляет Микасу вспыхнуть. — Чаю? — Можно...       Смотрит. Наконец-то смотрит. Делает вид, что не замечает этих красных пятен на ее щеках. Встает и направляется к шкафчикам с чаем. Микаса уже выучила наизусть этот увлекательный процесс заваривания чая. Он любит черный, с мятой или бергамотом. А раньше думала, что добавки - не для него. За последнее время девушка вообще все больше замечает, что капитан, оказывается, человек. Что устать может, правда, все равно спит мало. Что эмоции у него отнюдь не атрофированы. Что улыбаться может. И забота ему не чужда, и уважение личных границ... Ну, за редким исключением. Нет, он точно просто так ее не тронет. — Сахар закончился, уж извини. Пока с этим проблемы. Слушаю.       А, прямой, как стрела. И пока они ждут, когда чай заварится, Микаса начинает: — Не самая уважительная причина, капитан. Признаю это. Не смогла уснуть и пошла смотреть на светлячков. — Светлячки? — Да. Оказывается, они и здесь обитают. — И что же в них особенного? — Детство. Когда я маленькой была, и мы с мамой ждали отца с охоты, мы часто ходили к реке. Она близко к дому была. Мы смотрели на светлячков. Их было очень много, такие маленькие, яркие огоньки.       Она замолкает. Задумалась о чем-то. А на лице еле заметная улыбка. От красных пятен уже и след простыл. Детство, значит. — Скучаешь по ним? — По светлячкам? — По родителям. — Да. Сильно скучаю. Порой кажется, что без них очень одиноко. А вы... вы помните своих родителей?       Молчит. И взгляд отводит. Что-то разговоры о грустном пошли. Может, зря спросила? Только Микаса хочет задать этот вопрос, он наконец произносит: — Отца я не знал. Родился, когда он сбежал. Мать помню.       Вот и все. А чего она ожидала? — ... Она была хорошим человеком. Но несчастной женщиной. Пришлось ей зарабатывать на жизнь своим телом. Гадко это. Да вот только ничего не поделать. Помню только, как чувствовал себя обузой. Ради меня ведь "старалась". Но она все равно меня любила. Ни разу не жаловалась. Сильной была. Так и умерла, унеся эту любовь с собой.       И этого больше чем достаточно. Микаса не знает, что сказать. Человек он. Со своей скорбной повестью. Эта часть его жизни уже о многом говорит. — Простите, что заставила вспоминать. — Ничего.       И тишина. И язвить уже не к месту. Впервые так "беседуют". — Эй, только без жалости. Ты нарушила устав и субординацию. Завтра разгребаем документы, скоро вылазка. Ты вообще, кстати говоря, чего отлынивать вздумала? Точно. В голове те сцены. Ну, рано или поздно, пришлось бы рассказать. — Ну... Никто и не спрашивал. — Издеваешься, отродье? — Вот вы сразу обзываться! — Так думай, о чем говоришь. Что значит, никто не спрашивал? Думал, Эрвин отозвал.       Один раз пропустила, второй. Завтра уже планировал разбираться. — А вы меня ждали? — Естественно, Аккерман. Эти завалы на двух человек расчитаны. — Простите... Я об этом не подумала. — Тц, не подумала она.       Ей стыдно. Вину свою чувствует. А ведь не могла собраться. После того разговора не могла. Слишком часто она стыд перед этим человеком чувствует в последние месяцы. Ну а чего он так приближался? И тут же: "А не надо было такие вопросы задавать". Действительно, молчи, Микаса. Сама виновата. — Черт с тобой. Но больше так не делай. Предупреждать надо.       Отчитывает. А она себя шкодливым ребенком чувствует. — Чай остыл. — Ой. — Тц, вот и поговорили.       И тут оба начинают смеяться. Не сдерживаются. И все равно уже на то, что ночь. Что смеются громко. Что о прошлом говорили. Что рядовые спят. Что субординация летит в тартарары. И на воспоминания о том разговоре плевать. Все значение теряет. Одно имеет смысл - два смеющихся Аккермана. Ледяная корка растопилась. Вот они, настоящие, открытые. И не важно, что завтра все снова встанет на круги своя. Что снова маски свои наденут. Что опять язвить будут. И работа затянет. Завтра это будет. А сегодня можно и смеяться, в глаза друг другу глядя.