Blasted Sun

20 лет назад

      — Ещё раз украдешь хлеб, неделю не будешь есть! — грозный голос пожилой беты раздался на всю столовую, где было около 50 детей в возрасте от 4 до 15 лет. Испуганные глаза альф и омег были направлены на омегу, руку которого выкрутили за спину, а коленом прижимали всё ниже к полу. По светлым и худым щечкам текли слезы, а губы уже кровили от постоянных укусов. — Ты услышал меня, Ким Техён?!       — Да, я услышал, госпожа Чан, я больше не буду воровать, — сдавленный всхлип вырвался из горла пятилетнего мальчика. Почувствовав свободу, он пулей вылетел из столовой и спрятался в чулане, прижал к себе ноющую руку и вытирал слезы. Омега даже не для себя хотел взять еды. Он давно привык к пересоленному мерзкому супу с разваренным рисом, тухлым котлетам и гнилым овощам в салате. Вкусно он ел последний раз полгода назад, когда с проверкой приезжали какие-то дяди и тёти, которые привезли детям фрукты. Кто не успел съесть подарки быстро лишились их, а кто успел — неделю провел в карцере. Им многое не разрешалось: разговаривать вне занятий — нельзя, читать перед сном — нельзя, проявлять заботу — нельзя. Детям воспитывалась жестокость с будущим напутствии о бессердечных людях, которых они встретят в будущем. Да, были злые люди, но ведь были же и хорошие. Техён помнил добрых. Его папа всегда с теплом рассказывал сыну сказки перед сном, а отец целовал в лоб, когда возвращался с работы. Было время, когда омега бегал на площадке и звонко смеялся, его глаза светились от счастья, а улыбка не сходила с пухлых губ. Папа всегда говорил, что Техён был его ангелом, которого поцеловало солнце. Родинки были яркими, но их было немного. Видимо, солнышко целовало его мало, но в самые красивые места. Пятнышки красиво подчеркивали глаза, нос и губы. А в приюте старшие часто накидывались на омегу с кулаками, называя уродом. Младший всегда говорил, что его Тэ-Тэ самый красивый, а остальные просто завидовали ему, хотели сделать больнее, ведь сами были некрасивы. И этот самый младший сейчас сидел в карцере и ждал свой кусок хлеба, который Техён так и не смог украсть.       Четыре месяца назад во время ночного обхода сотрудники приюта нашли у ворот четырехлетнюю омегу. Его черные волосы были грязными, по коже прыгали блохи, а губы посинели от холода. Ни записки, ни вещей не было. Никто не горел желанием заниматься ребенком, который был без сознания, но проблемы с полицией тоже никому не нужны. Омегу забрали, отмыли, накормили супом и обратились в полицию. Родителей Мин Соджуна, а именно так назвался омега, не нашли. Мальчика оставили ради финансирования, которое тут же повысили «за особые заслуги по воспитанию будущего поколения». Омегу приодели, откормили немного, чтобы хоть как-то сходил за здорового, представили на собрании спонсоров, а после его просьбы о теплой воде — заперли в подвале. Никого не волновало, что мальчик почти не говорил, не умел ни считать, ни писать. Другие дети с ним не играли, называли псиной, потому что на нормальных блохи не прыгают. Сердце омеги разрывалось, когда он плакал холодными ночами. Мин не нужен был семье, его ненавидели просто за то что он существует. Все ненавидели, кроме одного омеги, чей теплый взгляд младший заметил ещё в первый день. В то утро Мин поднялся с кровати и от недостатка сил упал на пол, раздирая колени о торчащие гвозди. По щекам сразу же потекли слезы, а в животе заурчало от голода.       — Вставай скорее и не плачь. Они ненавидят слезы, — теплая рука помогла подняться, а пальцы быстро вытерли кровь влажной салфеткой. Темные кудри мешали рассмотреть его лицо, но тихий голос заставил мгновенно успокоиться. С того дня Техён начал заботиться о младшем, прятал его от наказаний или принимал их вместе с младшим, подкармливал и учил грамоте и счёту. Через месяц, когда их вдвоём заперли в подвале за украденный кусок сыра из холодильника директора детского дома, Мин признался. Его звали Юнги, а не Соджун. Родителей он почти не помнил, в памяти сохранился только слабый аромат можжевельника и мягкий голос, который повторял, что всё будет хорошо. Ещё малыш помнил яркие огни и жгучую боль. Он был слишком мал, чтобы помнить как его вытащили из пылающей комнаты дома, не помнил как Юнги унесли в машину и больше тепла и заботы мальчик не знал. Его переводили из приюта в приют, пока из последнего он не сбежал из-за постоянных рукоприкладств со стороны взрослых.       — Тэ-Тэ, ты плачешь? Что случилось? — увидев старшего, Юнги сжал пальцами тонкие прутья на окошке в двери своей комнаты в подвале. Все мысли о голоде сразу улетучились.       — Прости, Юни, я не смог принести тебе покушать, — глаза Техёна всё ещё были красные от слез, но голос уже не дрожал.       — Ничего страшного, хён, не плачь. Я в порядке, всё наладится… — живот даже замолк, видимо, тоже не желал расстраивать старшего. Техён сел на холодный пол у комнаты омеги и закрыл лицо руками. Как можно так жить? Почему они должны голодать и терпеть удары старших? Они же не преступники, они маленькие ещё, даже учиться ещё не начали. Слишком вопросов крутилось в голове старшего, но вслух он не решился их озвучивать. Повернув голову к двери, Ким лишь слабо улыбнулся и прошептал:       — Ничего, Юнги-я, мы вырастим, будем взрослыми, красивыми и богатыми. И я каждый день буду покупать тебе говядину и торт, чтобы ты никогда больше не был голодным.

***

10 лет назад

      — Сегодня вы едите в клуб, побудете мебелью, — прокуренный голос директора полностью сочетался с интерьером его кабинета. Темный, мрачный и мерзкий. Альфа смотрел на омег, которые лишь молча кивнули и буравили пол глазами. — За вас неплохо заплатили, только посмейте что-нибудь выкинуть — прибью обоих!       Брошенная в парней медная статуэтка Будды никого не задела, что в данный момент казалась чудом. Техён был одет в черные джинсы, сверху была голубая футболка. Всё было подарено спонсорами, которым они прислуживали на вечеринке пару недель назад. Легкие щипки за зад, сальные взгляды уже не так раздражали. Омеги научились держать рот на замке, ведь после первого подобного выезда, когда Юнги облил какого-то депутата Маргаритой, а Техён засыпал бедному ошалевшему альфе полпачки соли в рот, их наказали на месяц, кормив лишь рисом и давая воду. С тех пор оба научились терпеть, скрывать эмоции и обольстительно улыбаться каждому встречному-поперечному. Всё ради одного: чтобы выжить. Друзья были готовы стать чьими-то игрушками только, чтобы покинуть стены приюта, который стоял уже поперек горла. Но как только директор понял, что на красивым мордашках можно хорошо зарабатывать, все мечты рассеялись. Оставалось только молча терпеть и работать «столиками» богатым дядькам, которые лишь взглядом раздевали их и не рисковали насиловать, закон о педофилии для них всё ещё существовал.       — Мы поняли, директор Чхве. Сделаем всё лучшим образом, — поклонившись, Техён покинул кабинет, сжимая руку Юнги. Никто не ожидал, что на утро омеги не вернутся в приют. Даже розыск не помог старому алчному альфе найти своих подопечных, которые, казалось, исчезли с лица земли.

***

Настоящее время

      — Сай, объясни мне, — Чонгук поднял уставший и злой взгляд на секретаря, который хотел исчезнуть из просторного кабинета на 25 этаже высотки. Выход из окна уже казался ему наилучшей перспективой, нежели разговор с боссом, — какого черта у тебя произошло с Пак Чимином и какого хера ты проиграл на гонках? Ты же мне рассказывал какой из тебя хороший гонщик.       В глаза омеги плескала паника. Он свято верил, что сможет ещё хоть какое-то время скрывать от главы клана свой позор и проступок. Прошла неделя с его поражения, а мысли о том, как приятно будет выпустить кишки мерзкой и наглой подстилке крутились ночами. Сай искренне скучал по своему железному коню, искал его на аукционах, на улицах города, но тот будто бы растворился.       — Господин Чон, я прошу прощения, что скрыл от вас свой проступок. Некоторое время назад, когда вы присутствовали на приеме у мэра, Пак Чимин вёл себя вызывающе. Я осадил его, чтобы он не открывал рот, когда ему вздумается. Я слышал, он работал в борделе Бангкока, потом охмурил какого-то богатого альфу и приехал в Южную Корею. Не бывшей же стриптизерше спорить с министром о результатах конференции по торговле. Пак, на мое удивление, захлопнулся и удалился. Но, видимо, не понял своего места, вызвал меня на дуэль, — голос дрожал от страха перед начальством так же сильно, как и от ярости, когда омега вспоминает события того вечера.             — Ты совсем идиот? — громкий хлопок по столу тяжелых кулаком Чона вынудил Сая вздрогнуть. — Пак Чимин находится под покровительством Гён Хи, нашим новым партнером. Я сам видел эту омегу, и ты хочешь мне заявить, что он может гонять на нелегальных гонках? Да он гаечный ключ не удержит!       — Я… Я не знал, господин. Но от его имени гонял другой гонщик. Это был Черный Гонщик… С ним никто не сравнится, вы же знаете…       — Пошел вон отсюда, — Чонгук крепче сжал бокал, в котором виски отливал янтарем, и поднялся. Взгляд бездумно бродил по городу, но при этом мозг сосредоточен. Черный Гонщик. Чон не понаслышке знает об этом гении, сам искал с ним встречи. Он появляется в своё время, никогда не ищет сам соперника, но разрывает безоговорочной победой каждого зарвавшегося наглеца. И всё всегда в тишине. Ни голоса, ни усмешки, ни лишних жестов. Даже взгляда никто никогда не замечал. Безликий демон на кровавом коне. Откуда омега знает гонщика, которого ищет чуть ли не вся страна? Почему извечный победитель помог Чимину? Они знакомы? Или работают вместе? Тогда гонщик может работать на Гён Хи. Но тот будто впервые слышал о конфликте омег, несмотря на его внимательность к ним и трепетное отношение. Перед глазами снова всплыли ореховые глаза с небольшой родинкой на правом веке, сладкий аромат лаванды и мягкие кудри, обрамляющие острые скулы.       Встряхнув головой, Чонгук вернулся за стол и вызвал к себе Кибома. Старший альфа вошел в кабинет через полчаса, сел, получив кивок босса, сразу забросил одну ногу на другую и закурил. В глазах прыгали бесята.       — Сай всё рассказал, если я верно понял? — глаза Чона исполобья посмотрели обозлено на советника.       — Да, рассказал. Ты знал о всем этом?       — О гонках и мотоцикле — нет. О конфликте — да. Впервые видел, чтобы Сай так нагло переходил границу. Он облил господина Пака шампанским, прилюдно назвав оборвышем. Слишком поздно было бы вмешаться, тем более я не видел в этом смысла. Пак Чимин молча проглотил обиду и ушел после этого. С ним был ещё омега, но я не знаю кто он.       — Вероятней, с ним был Ким Техён. Эта пара ходит вечно вместе. Они омеги Гён Хи, познакомишься с ним позже.       Услышав имя, Кибом тут же выпрямился и посмотрел на Чонгука.       — Ты заключил партнерство с Гён Хи? Он в Корее? — голос советника звучал насторожено, а глаза проделывали в главе дыру.       — Да, знаком с ним? — брось слегка дрогнула, выдавая удивление Чона.       — Знаком. Вместе служили в Ираке. Говоришь, те омеги — его? Как кто?       — Не знаю. Может, любовники или мужья, хер поймешь ваши устои после занятости на Ближнем Востоке. Им на вид не больше 23, а может и младше.       Кибом хмыкнул, откинулся обратно на спинку кресла и покачал головой. Его бывший начальник в Корее, спустя столько лет их пути вновь пересеклись.       — Если они ещё маленькие, то вряд ли. Гён Хи никогда не трогал детей, а те кто трахал их, лишались всех причиндалов. Он не терпит насилие над омегами и детьми, поэтому часто терроризировал местное население. Скорее, это либо спасенные малыши, а может и родные дети… — голос альфы был задумчивым. Потушив окурок, Кибом принялся за дела, которые отдал ему Чон. Сам же глава глубоко ушел в мысли, прокручивал в голове слова советника. Картина немного выстраивалась в голове. Были понятны слова о неприкосновенности омег, после услышанных новостей риском было и смотреть в их сторону. Но Пак Чимин… Его знакомство с Черным Гонщиком поставил весь уговор на кон, ибо Чонгуку нужен этот победитель.       — По взлому системы новости никаких. Намджун уже неделю не вылазит из своей конуры, злой, как сто чертей. Никаких «хлебных крошек», что бы это не значило, он найти не может. И ещё, помнишь «Мурындовон»? Картина, что ты выкупил из галереи?       — Да, её должны доставить через пару недель. А что?       — Чонгук, её украли, — хрустальный бокал отлетел в стену и разлетелся на осколки, а тяжелый запах эвкалипта стал ещё более густым и давил на легкие.       — Ещё раз. То есть, ты мне сейчас хочешь сказать, что за последние дни подорвали мой склад, подстрелили моего брата, прислали мотоцикл убийцы моей семьи, так ещё и украли мою картину? Ты издеваешься сейчас надо мной?       Голос Чона громом отлетал от стен, а руки чесались взяться за пистолет и прострелить кому-нибудь башку. Даже статус советника семьи сейчас был совершенно не важным. Впервые за столько лет всё шло коту под хвост, контроль таял на глазах. Слишком много своего утекало из рук главы клана. Кибом лишь осторожно кивнул и смотрел в глаза младшему, не двигаясь с места.       — Камеры стерты, следы никаких. Даже в СМИ информация попала не сразу. Посетители решили, что было обновление экспозиции, а сотрудники музея оказались идиотами. О пропаже картины поняли только когда к ним подошли с вопросом о новой картине.       — И что же там висело? Как вообще можно было не понять, что пропала «Мурындовон»?       — Тебе не понравится, — Кибом тихо вздохнул, наблюдая как глава быстро листает новости о краже. Увидев изображение, Чонгук нервно засмеялся и тут же закурил. С монитора на него не смотрели двое фигур: высокий Акробат в ярко-красном трико с белым широким воротником, на голове которого был шутовской колпак, а рука сжимала рапиру. Вторую руку он держал на плече совсем молодого Арлекина, облаченного в ромбовидное разноцветное трико и с треуголкой на голове. Потерянный и расстроенный взгляд Акробата шёл в противовес уверенному и спокойному взгляду Арлекина, который не переживал ни о чем.       — Серьезно? Пикассо? И они не заметили это в зале национальной культуры?! — голос с горечью отдавал практически с подступившей яростью, что могла устроить свой танец. — Ты связался с ними? Или они обещали всё исправить?       — Связался, но они и сами напуганы. Деньги твои переведут в ближайшее время.       — Пусть лучше охрану сменят. Иначе в следующий раз я лично приду за своим.       Внезапный звонок вызвал в Чонгуке тихий рык, который тут же стих, когда тот прочитал имя звонившего. Резко поднявшись, Чон ответил на звонок.       — Джин? Что такое? Что с Хо?       — Дыши, господин Чон, приезжай. Он очнулся и уже требует травку.