Борьба за нас

***

      Погода была благосклонна к парижанам, даруя мягкие лучи солнца — греющие, не обжигающие, направленные будто на каждого и всех, готовое делиться теплом, открыться. Но там, внизу, казалось, что никто не замечает этого откровения. Толпы неслись куда-то, не обращая внимание на окружение. Машины привычно гудели в пробках, заполняли воздух едким дымом. Но всё это тоже проходило мимо милых девичьих глаз, устремлённых в никуда. Вчерашний разговор со странным парнем не выходил из головы, пытал своей навязчивостью и душил своей правотой. Но признаться в этом себе Кагами была не готова. Она верила в себя. Верила в мать. Верила в них, как семью, у которой есть шанс наладить отношения. Пусть глаза Томоэ и не видели дневного света, оставаясь в кромешной темноте, но что-то подсказывало, что даже в них есть свой луч надежды, доброты и понимания. Просто нужно найти к нему дорогу. И Кагами обязательно найдёт. — Твоё поведение оставляет желать лучшего, — нарушив хрупкую тишину, женщина заговорила твёрдо. — Нарушение расписания недопустимо. — Я знаю, мама, — решив говорить мягко, но более уверенно, начала девушка. — Это была моя оплошность. Но она больше не повторится. Даю слово. — Очень на это надеюсь, — но голос матери не менялся, наоборот, казалось, что он стал ещё жестче, или даже грубее. — С того дня, как мы прибыли в Париж, ты обесценила свои слова. А действия обесценили тебя, как достойного представителя нашей семьи. — Разве это так плохо — желать общения со сверстниками и жить, как все? — Возможно, толчок на откровенный разговор поможет им сблизиться. — Ты — не все. У тебя другая, лучшая жизнь. Идеальная. — Но надежды не оправдались, вызывая противоположный эффект, заставляя обычно сдержанную и спокойную женщину повысить голос. — Ты так и не поняла этого. А значит, я недостаточно хорошо занималась твоим воспитанием. Но теперь пора это исправить. И с этого дня ты будешь на домашнем обучении. Коллеж будешь посещать только для тренировок и аттестаций. — Но, мама, — сбитая с толку, ожидая совсем другой реакции и слов, Кагами впервые за долгое время почувствовала прилив сил и уход страха, чтобы бороться за своё счастье. — Ты не можешь так со мной поступить. Мне нужны друзья. Мне нужно общения. — И ты права. — Голос Томоэ снова стал спокойным и уверенным, будто происходящее ничего для неё не значило. — Но с этого дня твой круг общения буду определять только я. — Почему ты пытаешься всё контролировать?! — Не хотелось говорить громче, чем нужно. Но Кагами важно было почувствовать, что матери не всё равно. Что она понимает важность происходящего. — Я не сделала ничего плохого. — И это лишний раз доказывает, что я права. — Машина медленно остановилась возле офисного здания. — Я не хочу больше слышать о твоих, так называемых, друзьях. Они плохо на тебя влияют. — Но мама… — На этом наш разговор окочен. — Дверь медленно открылась, побуждая выйти. — Тебе пора на примерку. — Но девушка не решалась, крепко сжимая пальцы, заламывая их, тяжело дыша от напряжения. — Ровно через час ты должна быть дома. И не минутой позже. — Нет, — но голос прозвучал уверенно, твёрдо и достаточно громко, чтобы заставить мать, наконец, повернуться в сторону дочери. — Что? — Я не пойду на примерку. И не пойду на бал, — вот он, тот самый момент, который нельзя упускать. Другого такого не будет. И Кагами это прекрасно понимала. Тот парень посеял сомнения в её голове, вынуждая, наконец, найти силы и поговорить, чтобы доказать ложность его суждений. — Кагами, немедленно иди на примерку. Всё остальное мы обсудим дома, — снова вернувшись в привычное положение, женщина была готова дать команду голосовому помощнику, только еле различимое шипение в сказанном настораживало. — Я сказала, нет, — зубы крепко сжались, не давая сорваться. Ногти вошли в кожу. Напряжение не покидало ни одну мышцу тела. Сейчас или никогда. — Иди на примерку, Кагами! — Попытка Томоэ сохранять привычное хладнокровие таяла на глазах, заставляя теплиться надежду. — И это всё, что ты хочешь мне сказать? — Присев ближе к матери, но не решаясь её коснуться, вопросила девушка, из последних сил сохраняя самообладание. — Ты ведь даже не хочешь узнать причину. Неужели тебе всё равно? — Ты совсем отбилась от рук. И это моя ошибка. Не стоило отправлять тебя в этот коллеж, — очки на мгновение открыли взор на закрытые глаза, когда пальцы потёрли переносицу. Рука крепче обычного сжимала трость. — Это было лучшее, что случалось со мной за всю мою жизнь. — Преодолев себя, Кагами схватилась за руку матери, будто поддерживая её трость вместе с ней. Голова метнулась в сторону дочери, затем к её руке. — Я хочу, чтобы ты меня услышала и поняла. — Хорошо, я тебя слушаю, — голос смягчился, заставив девушку еле заметно улыбнуться и собраться с мыслями, чтобы свершить то, ради чего всё затевалось.       Большую часть жизни Кагами не видела собственную мать. Множество нянь, домашней прислуги, тренера. И, самое главное — история семьи, которую она знала едва ли не с пелёнок. Насколько они уважаемы и почитаемы. И как они добились всего этого. Чего им это стоило. С ранних лет девочке внушали отстранённость, надменность и беспрекословное послушание. Любые действия или слова, которые не вписывались в понимание идеального члена семьи Цуруги наказывались. Мать была жестока в своих методах. Порой даже слишком. Но понимание этого пришло лишь недавно. Её новое окружение открыло ей глаза. На то, что она не знает себя. Что она, на самом деле, не такая сильная и холодная. Что она совсем другая. И что она несчастлива. Жизнь оказалась сложной штукой. Социальные взаимодействия — ещё сложнее. Но Кагами училась. Не сдавалась. И, наконец, смогла признаться самой себе, что хочет быть счастливой. Что готова бороться за своё счастье. Даже если придётся идти против устоев матери.       Тот парень был прав — так родитель не должен говорить со своим ребёнком. Не должно быть таких отношений между дочерью и матерью. Вполне возможно, Томоэ и саму так воспитывал отец, её дед. И она просто не знает, как иначе. Но её готовность выслушать сейчас читалась в каждом её действии и слове, как никогда раньше. Может, она и сама понимает, где-то в глубине души, что так быть не должно. И что надо меняться. Только так именно? И Кагами готова помочь, подсказать, направить. Ведь они — самые родные друг другу люди. Они должны сплотиться, а не разобщиться. Быть готовыми услышать друг друга, понять и принять. Так и должно быть… Верно? — Я всю жизнь была затворницей. И не знала, кто я и чего хочу на самом деле. Приехав сюда, я не просто обрела друзей. Я нашла нечто большее и важное — саму себя. Я поняла, что вокруг столько возможностей, эмоций, приключений. Настоящей жизни. И я хочу испытать её. Научиться тому, чему ты не смогла меня научить. Стать лучше. И самой решать за себя. — Крепко обхватив ладонь матери двумя руками, Кагами посмотрела в её тёмные очки, желая всем сердцем увидеть там свет. — Я очень благодарна тебе, мама. Ты сделала меня воином. И я готова принимать удары судьбы. Просто позволь мне это сделать. Позволь доказать тебе, что я не отбилась от рук. И что я могу быть достойным членом нашей семьи, даже если это означает, что я пойду своим путём.       Тишина затянулась. Сердце в груди бешено колотилось. А Томоэ замерла, подобно статуе. Словно перестала дышать. Девичьи пальцы ещё крепче сжали ладонь, пытаясь передать своё тепло и надежду, свою любовь и поддержку. В тёмных очках бликовало солнце. Маленькие лучики, заметные лишь под определённым углом обзора. Но они были. Может, это тот самый свет? — Какая же ты глупая. — После грубого голоса ладонь резко отдёрнулась, а тёмные очки снова смотрели строго вперёд на водительское сидение. — Наглая, своенравная и язвительная. Не такой я тебя воспитывала. И здесь ты права, я не смогла тебя научить главному — послушанию и уважению. — Ты правда не хочешь меня услышать? — Осипнув, поникнув и непроизвольно сжавшись, Кагами отсела, схватившись на лямку рюкзака. — Довольно! — Громко, бескомпромиссно и строго прикрикнула женщина, стукнув тростью. — Больше не единого слова. До твоего возвращения домой. — Мама, — попытка снова взять родного человека за ладонь, словно цепляясь за последнюю надежду, последний блик в тёмных очках, провалилась — та снова резко отдёрнулась. — На примерку, — ровно, хладнокровно произнесла Томоэ, вынуждая Кагами буквально выскочить из машины в отчаянии и тут же попасть в объятия взявшегося из неоткуда странного парня. — Прошу прощения, мадам Цуруги, — галантно, с ноткой издёвки и пренебрежения, начал Феликс. — Но ваша дочь сегодня не пойдёт на примерку. — Опять ты, — оттолкнув от себя наглеца, бросила девушка, крепче сцепившись в лямку. — Она ясно дала понять, что не хочет, — со стороны могло показаться, что такая простая фраза звучала как настоящая угроза, и на самом деле ей и была. Парень пристально смотрел в тёмные очки, зная наверняка, что за ними нет ничего, кроме непроглядной тьмы. — Ты ещё кто такой? — Грубо начала женщина, не без доли опасения в голосе. — Тот, кто спасает вашу дочь, от вас, — слова трансформации разнеслись по всей улице, привлекая внимание. — Что ты опять задумал? — Только и успев задать вопрос, Кагами оказалась на чужих руках. — Пусти меня! — Кагами! — Раздалось вслед удаляющейся по крышам дочери. Злость на безрассудство собственной дочери, её безответственности и собственной некомпетентности, как родителя, вынудили женщину принять помощь тёмной бабочки. — Глупая девчонка! — Голос в голове обещал помощь и силу, способную всё вернуть за давно знакомую плату, на которую, впрочем, у самой Томоэ были свои планы. — Мне нужна сила, чтобы вернуть свою дочь.

***

      Ещё утром, продолжая следовать за ней, незримо проскальзывать тенью по переулкам, готовый в любой момент помочь ей, Феликс приметил, что даже дурацкая погода сегодня на его стороне. Солнце не заставляло искать убежища в кронах деревьев или под навесами, а побуждало выйти навстречу его лучам, погреться, набраться сил и уверенности в своих действиях. Толпы неслись куда-то, не обращая на него никакого внимания. Машины привычно гудели в пробках, но он не выпускал из виду только одну. Ни одна деталь не уходила от зорких пронзительных юношеских глаз, устремлённых только на неё. Вчерашний разговор не выходил из головы, пытал своей сладостью и душил своей неловкостью. Но признаться в этом себе Феликс был не готов.       Новые чувства заставляли мыслить иррационально, глупо, необдуманно. И это раздражало, пугало, отталкивало. Но стоило вспомнить её глаза, историю жизни и слова её матери, как все опасения исчезали. Он ещё не понимал до конца, что с ним происходил, но не хотел терять эти ощущения, эти эмоции. Хотел испытывать их снова и снова. И так хотел помочь ей. Освободить от несправедливости, жестокости и боли, страха, неуверенности и обиды. Тем самым освободив и себя, свою семью. Выполнив свою главную цель, ради чего всё и затевалось. — Знаешь, если оставишь меня здесь, то моя мама успокоится и перестанет нападать на тебя. — Феликс скрывал её, как мог, от акумизированной матери. Очередной переулок стал их временным убежищем. — Я забрал тебя от неё не для того, чтобы снова возвращать к ней. — Твёрдо заявил парен, положив свои ладони на девичьи плечи. — Я здесь, чтобы спасти тебя от неё. — Опять? — Руки резко смахнули с себя груз, ноги сделали несколько шагов назад. — Хватит. — Ты же понимаешь, что я был прав. — Почему никто из вас не хочет меня услышать? — Зажав голову в тиски рук, в сердцах бросила девушка. — Я готов выслушать, — снова пытаясь к ней подступиться, начал Феликс. — Мне не нужно, чтобы меня выслушали. — Ещё один шаг назад, руки крепче обхватили голову. — Я хочу, чтобы меня услышали. — Хорошо. Я, понимаю, о чём ты, — подняв руки в сдающемся жесте, парень замер, ожидая её слов. — Неужели? — Кагами резко взмахнула руками, пытаясь снять нарастающее напряжение. — Я уже говорила, что меня не нужно освобождать. Я справлюсь с этим сама. — Постой, — ладони снова легли на плечи, но на этот раз не оказались отброшенными, а перехвачены. Ловким приёмом Кагами уложила Феликса на лопатки, победоносно отряхивая руки от несуществующей пыли. — Я бы на твоём месте здесь не задерживалась. Ты определённо не нравишься моей маме, — не успев как следует насладиться своим триумфом и отстаиванием себя, девушка наткнулась на акумизированную мать, направившую на неё остриё лука. — Ты никуда не пойдёшь, Кагами! — Стрела была готова пронзить девичье тело в считанные секунды, но вовремя оправившейся парень подхватил девушку, унося прочь.       Шок застыл на лице, к глазам еле заметно подступала влага. Но Кагами держалась, как могла. И Феликс это видел. Перед ней только что рухнули её последние устои — убеждения и надежды. То, что и не давало ей шанса на свободу. И сейчас он, как никогда, понимал её. Ведь в своё время уже проходил через это. Нелюбовь отца, даже открытое презрение. Просто по той причине, что он не был тем, кем хотел видеть его отец. Издевательства, жестокость и готовность положить собственную жизнь на то, чтобы испортить её собственному сыну. Острая боль кольнула сердце, заставляя кашлянуть и вернуть в чувства девушку. — Судя по всему, ты тоже ей не нравишься, — съязвил Феликс, хоть и не хотел этого говорить. — Она притворяется, что хочет помочь мне. А потом пытается подстрелить меня. Как она может так поступать? Она же моя мать, — крепче сжав пальцы на юношеских плечах, Кагами опустила взгляд, пытаясь зацепиться за остатки надежды, которых уже не было. — Как я уже говорил, с моим отцом всё было гораздо хуже, — буднично заявил парень, периферией уловив на себе задумчивый взгляд.       Они опустились в очередной переулок, он снял трансформацию, поставил её на ноги. Понимая, в каком состоянии сейчас Кагами, Феликс дал ей время, хоть и зная, как его мало, и в любой момент их могут обнаружить. Но было важно убедиться, что она его услышала. Что поняла свою ошибку и готова принять суровую реальность, чтобы начать свой путь к настоящей жизни, свободной жизни. — Мы с тобой похожи. И мы оба нуждаемся в свободе — от прошлого, обид, от оков, что мешают нам жить. — Ты был прав. — Не поднимая глаз, сказала Кагами, из последних сил держа себя в руках. — И мне противна сама мысль об этом. — Я знаю, каково это. — Ладонь легка на плечо, что еле ощутимо подрагивало. — Но ты должна понимать, что многое от нас не зависит. И мы ни в чём не виноваты. — Она посмотрела на него, неверяще, сомнительно, с толикой надежды. — Нас хотят сделать виноватыми. Удерживать нас этим чувством вины. Подавлять наши чувства. Только в угоду своим мотивам. — И что ты предлагаешь? До конца дней скитаться по крышам? — Выпалила девушка, скептически пожав плечами. — Для начала предлагаю успокоиться. На горячую голову дела не делаются. Заверяю тебя в этом личным опытом, — вторая ладонь легла на второе плечо. Пальцы аккуратно сжались, давая понять, что он готов выступить её поддержкой. Взгляд мягкий, добрый, но уверенный. — А что потом? — Бал. — Я не понимаю, — опешив, Кагами попыталась шагнуть назад и вновь сбросить чужие руки, но так и замерла на месте, уставившись на собеседника. — Ты же сам меня выкрал, чтобы я не шла на примерку. И, видимо, для того, чтобы я не шла на бал. А теперь намекаешь, чтобы я пошла на него? В чём тогда логика твоих действий? — Пожалуйста, успокойся, — ощутив, как она трясётся, он схватил её ладони в свои, осторожно сжал, притянул к себе, ни на секунду не разрывая зрительный контакт. — А ещё, это возвращает меня к матери, которая настолько меня ненавидит, что готова убить, — она хотела прикрыть руками лицо, но в итоге прислонилась лбом к широкой груди. — Уйти будет не так просто. Но если мы всё сделаем правильно, то будем свободны. Навсегда. — И что нужно сделать? — Поверить мне. — Как я могу тебе верить? Я тебя совсем не знаю.       Конечно, о каком доверии может идти речь, когда он сам себе противоречит. Кагами была права — у него действительно есть проблемы с общением. Особенно с ней. Ведь так многое хочется сказать, показать, доказать. Но выходит криво, нелепо, глупо. Хоть и сейчас, легко прижимаясь к его груди, не разжимая пальцем и не отходя, она говорила обратное.