Любопытство и его последствия

Мало кто знал Прайма так же хорошо, как Тау, и сколько ему пришлось вынести, чтобы стать тем, кем он стал. Многие, даже соратники и коллеги, считают его не более чем бесчувственным, злобным и сумасшедшим чудовищем в котором нет и капли сострадания. Социопат, не более. В Дотторе действительно нет некоторых чувств, например — доверия. Это чувство погибло так давно, что уже не кажется правдой. Когда он создал его, у Прайма ещё были какие-то человеческие эмоции, которые с каждым последующим сегментом становились все более призрачными. Никому невдомек, что чтобы стать целым, Доктору пришлось раздробить себя на кусочки. И если честно, наблюдая сейчас за своим создателем, Тау не понимал, что тот мог найти в этой странной, но светящейся изнутри светом и теплом девушке? Она совсем не из их холодного мира, она здесь чуждая, как свежий воздух, как солнечный свет что появляется из-за глухих темных штор ярким слепящим лучиком. Сможет ли Дотторе довериться этой девчонке настолько, чтобы рассказать чем ему пришлось пожертвовать? Или может поведает какую боль испытывает каждый раз, когда гибнет его очередной сегмент? Как его ломает и корежит, когда к нему обратно возвращается часть души и отданных эмоций? Сейчас уже это не так больно... Но раньше, раньше до того как Доктор разобрался в технологии, каждый раз Тау казалось, что тот умирает. Технологию, что, тогда ещё Зандик, нашел в пустыне, уже тогда считалась еретической и противоречащей самой жизни. За нарушение законов природы непременно последует наказание. Наказание не соизмеримой силы и последствий. Но тяжесть греха не пугала Доктора, наоборот он пылал и горел, как и любой учёный нашедший древнее сокровище, что готово было открыть ему тайны мироздания. Чтобы дать жизни каждому из сегментов, Дотторе пришлось разделить свою душу на кусочки и отдать часть своих эмоций. Без души, чтобы ты ни делал, ни один сосуд не станет целым, это закон, и до Предвестника, только один человек рискнул это проверить, тот самый, кто и написал еретическую рукопись и технологию создания новой жизни. Все искали философский камень, а он был внутри любого живого существа. Но, в конечном счёте, оказалось, что даже машина может обрести душу, если достаточно долго будет жить с людьми и учиться. Все живое и разумное так или иначе происходит от разумного и мыслящего. Одушевление предметов, не магией, а алгоритмом действий и внушению морали. Можно ли сказать, что у Сандроне нет души, только потому что она кукла? То, что ее телу не больно, разве значит, что разум не испытывает агонии? Тау был первым, и он чудом жив до сих пор, ведь Дотторе вложил в него не только кусочек души, но и фатализм, «все или ничего», отчаяние, боль, надежду, бескомпромиссность, а ещё тревожное расстройство и любовь к животным. Потом был Ипсилон и Гамма, им досталась любовь, любознательность, ненависть, мстительность, жажда самопознания и алчность. В тоже время, Дотторе первый раз пережил смерть среза, любознательность Гаммы привела к случайной кончине Ипсилона. Тогда Тау и Прайм проводили эксперимент с одним из механизмов Каэнрии, на наличие у того способности к саморазвитию, если задать определенную программу и через проводник подсоединить тот к лей-линиям для сбора доступной мировой информации. В процессе вживления чипа в провода ядра, Дотторе просто рухнул замертво, с немым криком на губах. Он не мог дышать, корчился и царапал шею ногтями в надежде сделать хотя бы один маленький вдох, но лёгкие не желали ему подчиняться. Перед глазами плыли белые пятна, на несколько долгих секунд он действительно поверил, что сейчас умрет. А потом все резко прекратилось, Доктор сначала даже подумал, что это просто побочный эффект от сыворотки омоложения и регенерации, которую он недавно разработал и тестировал на себе... Но все оказалось куда хуже, связь с Ипсилон оборвалась, от Гаммы приходили только остаточные бессвязные мысли и образы о его гибели. Прайм был разбит, по его лицу градом текли слезы, а боль в сердце была такой силы, что он был уверен, что то встанет. Все чувства и эмоции которые он отдал Ипсилон, хлынули в него непрерывным потоком, буквально сбивая мужчину с ног и заставляя ломать ногти о железный пол до кровавого мяса. Такой была цена за нарушение закона мироздания. Но, Дотторе быстро учился на своих ошибках, поэтому последующих клонов штамповал с базовыми ничего не значащими желаниями и эмоциями, типа любви к еде и книгам. И это действительно сработало, следующая смерть среза не внесла в его жизнь ничего кроме физической боли и та была не настолько сильной, чтобы перестать создавать все новые и новые версии себя. Да, большинство сегментов не имели для Доктора большого значения, но это не значит, что он хотел их потратить в пустую на всякую несуразицу. Для каждого из них заготовлена своя роль. И вот не так давно, Тау снова испытал тот ужас, что и тогда, когда погиб Ипсилон. Разом погибли семь срезов, да, у половины из них не было поражающих эмоций, но другие носили в себе тоже что и Ипсилон, а ещё кучу накопленных знаний, чужих чувств и чаяний, у одного из срезов была доброта и эмпатия. И Тау боялся, что это доломает Дотторе, потому что он отдал «свет», потому что ничего другого не осталось, Прайм был пуст. Когда Тау добрался до того места, где Доктора застала смерть сегментов, вокруг его тела была лишь выжженная земля и кровь, много крови, чтобы перебороть внутреннюю боль от возвращения души и чувств, он буквально рвал себя на куски. Оторванная кисть, сломанная нога, раскушенная надвое нижняя губа, расцарапанное и порванное до мышц тело... Это было слишком. Это было чистое безумие. — И стоило оно того? — спокойно спросил Тау садясь в позу лотоса около Прайма, и осторожно укладывая его голову к себе на скрещенные ноги. Спутанные и слипшиеся от крови волосы цеплялись за ногти. — Да, — спокойно прохрипел Дотторе, — Да, оно того стоило, — вторил себе же. Из его глаз все продолжали течь кровавые слезы, а культя слепо тянулась к свету фальшивой луны. — Тебе страшно? — хрипя спросил Прайм. — Да, — сказал Тау, мысленно добавляя, — «А ещё больно. Больно видеть тебя таким, не признанным и ищущим чужой доброты и веры. Бог без дома, без паствы, возлюбленный самим собой». Все что Тау хотелось сказать маленькой звездочке, это: «Просто поверь в него. Этого достаточно». Но он не проронил ни слова, продолжая наблюдать за их шествием со второго этажа, останки Грешника буйствовавшие до сего момента, словно вторя его настроению, угомонились и тихо наблюдали за окружением.