Мирное сердце

Если бы он знал, к чему всё приведёт, он бы остался в Англии. Точно-точно, там, где всё уже было изучено, нравы знакомы, перспективы не так значительны, но имелись, а не... А не в стране, раз за разом доказывающей, что нет ничего невозможного. Подчас в самых пугающих формах. Признаться честно, во время первой встречи с будущим руководителем, Михаэль испытывал изрядную... растерянность. Майн гот! Он столько слышал о Сеченове и его гении, о том, сколько власти тот имеет, возможностей, насколько он опасен... А в итоге, вместо множества каверзных вопросов, на которые он уже подготовил ответы, получил несколько заданий на проверку и после их успешного завершения, лучезарную улыбку и поздравление с назначением на должность. Великий и ужасный Сеченов на деле оказался... тем ещё наивным идиотом? По крайней мере, Штокхаузер не может не думать иначе. Всё произошло слишком просто и странно. А затем пригодились подготовленные ответы, потому что Сеченов действительно нёс опасность. Не сам по себе, нет... Были опасны люди, что его окружали. Михаэль качает головой, смотря на эту слепую свору. Глупцы. Неужели уважение перед чужими трудами настолько затмило их, что те себя перестали уважать, чуть ли не бегая перед ним на цыпочках, выполняя каждое даже мельком сказанное слово и пуская на Сеченова слюни, как дрессированные лампочкой псы? Конечно же, вслух он ничего подобного не произносит, придерживаясь элементарной вежливости - его верной брони. В целом, ему плевать на чужие игры, пока он не знает, как это использовать себе на пользу и это не мешает вести собственные. Даже не смотря на звериные взгляды, работа под крылом Сеченова сулит слишком много выгоды, чтобы отказываться из одной опаски. И верно, для него Сеченов - почти идеальный начальник. Требовательный, но не сверх меры, не стоящий над душой и не заваливающий в рутине. Как отмечает с удивлением Михаэль, Волшебник с особой, нечеловеческой точностью ставит перед ним такие задачи, чтобы Штокхаузер и не чувствовал себя загнанной лошадью, из которой выжимаю все соки, и устраивать лишние интриги из одной скуки и безделия не мог. Значит, не такой уж и идиот. Он всё чаще и чаще замечает, что работа действительно его... увлекает. Не только научные изыскания и перспективы, не только возможности, что всё чаще появляются перед ним, а сам процесс. Михаэль понимает, что он пропал, когда ловит себя на том, что в кабинет Сеченова за новым заданием он направляется, точно мальчишка со сложного урока - вприпрыжку и с улыбкой до ушей. И что окружающие совершенно не считают это странным. Потому что они... О, нет. Нет-нет. Найн! Солнце заливает пространство золотыми треугольниками. Лишь Сеченов не тает, не теряется в его потоках, а словно насыщается, сам излучая свет, светло-серебристый ореол. Опирается о стол бедром, вчитываясь в бумаги в руках, едва заметно щурится, пуская тоненькие улыбчивые морщинки из уголков глаз. А затем, заметив его присутствие, поднимает голову и улыбается - самыми кончиками губ, но... Михаэлю хочется бежать. Хочется возмутиться вслух произошедшей несправедливостью - о таком его не предупреждали, но... Разве о таком предупредишь? Он знал, на кого собирается работать. Просто... не верил. Штокхаузен, подавляя дрожь, чуть сбивчиво, но в пределах нормы, сдаёт отчёт и получает новые инструкции. Папка с документами, в тех местах, где её касался Сеченов, кажется иррационально теплой, но ему, слишком сосредоточенному на удержании своего образа, не хватает сил, чтобы прекратить прикасаться, поглаживая кончиками пальцев. Он идёт сквозь толпу, снова ощущая взгляды обезличенной, единой в своих сокровенных желаниях толпы. Но в этот раз он не чувствует ни насмешки, ни высокомерия - лишь едкую, что щёлок, иронию, угасающую растерянность, сплочённость, которую правильнее назвать принадлежностью. Он не желал этого. Не думал, что так будет, но... Теперь он тоже часть стаи. А значит, самое время изучить её иерархию, занимая место получше. Поближе к солнцу.

***

Есть что-то умопомрачительное в сиянии чужого разума. Иссушивающее волю в незнакомом ранее ему благостном, очищающем смысле. Михаэль никогда не винил себя за совершаемые действия, любые, если те шли ему на пользу, но... Но когда те идут сначала в поддержку Сеченова, они приятны ему больше. Он сам себе приятен. Чуть больше. Чуть-чуть. Чужая преданность собственным словам, поступкам, целям заразительна до боли. Сеченов не изворачивается, не унижается, оставаясь верным себе, и всё равно получает то, что хочет, даже если это считалось невозможным. Тем страннее и сильнее желание самому стать тем, чего он желает. Штокхаузер смеётся над этой безнадёжной затеей, подписывая кляузу уже на третьего сотрудника, посмевшего высказаться против действий Сеченова. Обычно выдворением подобных прочь заняты остальные, попросту сживая тех, кто не стал "своим", не стал верным Сеченову с места, но изредка попадаются упрямцы, которые не обращают внимание на мелочные свары, упрямо собираясь забраться к власти повыше. Или к Волшебнику поближе, игнорируя иерархию прайда. Jeder nach seinen Fähigkeiten, jedem nach seinen Bedürfnissen! Хотя, в их случае впору говорить "Каждому - Сеченова по его верности". Ведь чем больше каждый из них отдаёт себя ему, его(их) делу, тем больше получает его внимания. И к своему прискорбию, Михаэль знает, что даже со всей... скажем так, новобретенной потребностью, он не способен быть полностью верен кому-то кроме своих интересов, даже при наличии такого желания. А потому, его место в стае, хоть и высоко, но не на вершине. Есть Захаров, что при всей своей мизантропии, и глобальных расхождениях во взглядах с Сеченовым, продолжает с ним общаться, не отрицая, когда тот называет это дружбой. Харитон Радеонович, при всём своем уме, который Штокхаузен готов признать равным собственному, до сих пор отнекивается от того, что Михаэль уже признал, также явно, как и игнорирует все физические проявления. Он даже мельком задумывается, не начать ли подсыпывать Захарову бор в еду, а то, заметь кто-то не из сотрудников, насколько тот становится твёрд, и отнюдь не в убеждениях, во время разговора с Сеченовым, и неприличных баек не избежать. Точнее, их распространения за пределы подконтрольных отделов и лабораторий. Захаров фыркает каждый раз, его увидев, считая жалким, но кто из них более жалок и нелеп? Михаэль хотя бы себе не врёт. Уже. Как и не отравляет себя ненужными надеждами. Ему нравится в Союзе, где задушенные чопорным воспитанием личные склонности перестали быть незаконными и порицаемыми, хоть всё ещё не выполнимы в полной мере, но это уже не его вина, а объекта преклонения: с виду создаётся впечатление, что Сеченов, как настоящему коммунисту и должно, следует дюжине заповедей Залкинда, но Михаэль не удивился, не будь у Волшебника и вовсе любого желания осушать этот стакан. Есть что-то... в высшей мере созданию человеческому не присущее в Сеченове. Что-то, что даже человек с его научным складом ума, готов назвать волшебным. Ведь, если задуматься, это совершенно нелепо, нелогично и невозможно, насколько сильно очаровываются им все, кому не повезло оказаться слишком близко - буквально готовы жизнь за него отдать. Михаэль поджимает губы, смотря на Пса - цепного Сеченского майора. Он - "свой", точнее, "его", потому что частью фанатичного стада тот не является, принадлежа лишь своему "шефу", зато всецело, от подошв тяжелых берц до кончиков заплетённых не женской рукой кос в ирокезе. Не потому ли все так верны Волшебнику, потому что на примере Плутония видели, что эта верность не останется незамеченной, что может вытащить даже из гроба? Сотрудника с позором выгоняют с Предприятия два дня спустя. Штокхаузен едко скалится ему в спину, до сих пор испытывая суетное недовольство от очередной встречи с Нечаевым, рожденным от зависти к этому мужлану. Да, он знает, что не может быть верен кому-то. По звериному, полностью, всем сердцем, но... Но он уже предан Сеченову. Насколько это вообще возможно. По-своему.

***

Возможно, это бесило бы его. Это восторженное, щенячье ощущение от самого служения, не себе, не своим целям, а кому-то выше, лучше, дороже. Обезличено, Штокхаузен не может испытывать к подобному ничего кроме гадливости и насмешки над теми, кто позволил себе в подобное вляпаться. Но себя он ценит, а это... совершенно нехарактерное, но упоительное, приносит ему достаточно удовольствия, чтобы заглушить любое внутреннее возмущение. Тех, впрочем, и не возникает, словно двуличная натура только рада оказаться под достойной пятой. Михаэль не любит, но умеет унижаться, однако... Когда дело касается Сеченова, он не видит низости, ни в чём. Даже похоть, самое понятное ощущение из всего сонма пробуждаемых чувств, словно... очищается. Если Сеченов - Солнце, он не против быть в его тени. Коленопреклоненным плющом коснуться стоп несмело, поднимаясь выше. Обвить крепкие бёдра, разводя их шире, проникая под ткань напрямую к коже. Огладить листьями-пальцами, накрывая собой и... Даже похоти, по определению ненасытной, хватает малого: шоколадного блика в каштановых волосах, одобрительного кивка, чуть сильнее обнажающего шею сзади, двух пальцев, резко, властно дергающих узел галстука вниз, открывая уголок ключиц... Михаэль скребёт ногтями по стенке душевой кабины, другой рукой спешно ведя по стволу. Клонит лоб, бодая пластик, стискивая влажную, набухшую от крови и усилий головку в кулаке, подвывая сквозь зубы. Ну что же это он, как мальчишка... В том-то и страх, и весь ужас его влюбленности в Волшебника - Штокхаузен сам себя не узнаёт. Рядом с ним хочется, так хочется быть кем-то другим, кем-то лучше себя, и ведь не просто хочется, ты им становишься, стараешься быть! Оргазм проносится по позвоночнику нагретыми иголочками, оседая на груди медленно гаснущими красными пятнами румянца и блекло-белёсого семени - на пластике. Михаэль подвывает на одной ноте, прикусив губу, почти не чувствуя освобождения - привязанность к человеку, совершенно непохожему, непонятному в своей вере в людей и их способности, в лучшее в них, спирает глотку невидимым ошейником. Ему кажется, что однажды это чувство окажется настолько сильным, что действительно станет для него опасным, уничтожив. Нет, конечно он не станет выставлять себя на посмещище как Захаров и не возьмёт на себя предназначенную гению пулю, как Плутоний. Достаточно, что он просто однажды забудет о собственной выгоде и безопасности, исполняя его приказ.