Луна, став полной, пойдет на убыль

Ночь стояла столь тихая, что в ушах она ощущалась режущим шумом. Ши Уду стоял посреди темноты, в попытках разглядеть что-то, кроме луны. Он не мог двигаться, он не мог уйти. Он оглядывался по сторонам, не зная, чтó предпринять. Но уйти просто так господин Ши не мог... Се Лянь просто вмиг исчез, беззвучно, незаметно... и бесследно. Ши Уду не успел увидеть, куда его утащили. Молодой господин решил выйти из леса и отправиться «домой». Ему не оставалось ничего больше, чем быстро идти обратно. Ши Уду надеялся, что господин Му не проснулся резко среди ночи, как он любил, и не увидел, что ни его, ни Се Ляня нет в доме. Время, за которое Ши Уду вернулся, прошло мимолётно, будто он никуда и не уходил. Всю дорогу он провёл в мыслях, но ничего особо беспокойного до крайности в них не было. Сразу, зайдя в дом, он увидел, что кровать господина Му пуста. Он пришёл в некое замешательство. Может ли кто-то просто так исчезнуть посреди ночи? Либо у Му Цина важное дело, либо... Ши Уду пригляделся к обстановке в комнате через тусклый свет. – Он не ушёл, его увели, – быстро пришёл он к выводу. Господин прошёл дальше в другую комнату. Он лёг на матрас, откинув ножны куда-то в сторону, закрыл глаза, ощущая в груди непонятную тяжесть, и попытался не думать ни о чём. <—•—> В тёмной комнате было холодно. Этот холод сковывал, так что дышать было тяжело. Это был душный холод, который, проглотив, ощущаешь в груди, как мелкий камень. Его невозможно достать и даже пытаться не стоит. С рассветом в комнате становилось светлей, но это не давало облегчения. Каменный холодный и грязный пол, мелкие, посыпавшиеся с потолка частицы... Комната была настолько пуста, что наполнением ей служил лишь холодный стоячий воздух и один человек, сидящий у стены с закрытыми глазами и ровно дышащий. Тяжёлая дверь в комнату открылась, но человек в комнате даже не посмотрел, кто это, только углубляя своё чёткое дыхание. И даже смешок, отразившийся от стен помещения и повисший в воздухе, не взволновал его. За вошедшим в комнату мужчиной закрыли дверь, и он оказался один на один с человеком здесь. Но это не пугало его, а даже забавляло, он улыбался и усмехался, смотря на человека у стены, пытающегося сдержать свою ярость, скрывающего её под маской непоколебимого спокойствия. Вошедший, возвышаясь над господином, немного пригнулся к нему и прикоснулся двумя пальцами к его подбородку, потянул лицо мужчины вверх... Но тот лишь слегка открыл глаза, размыто наблюдая за действиями. Хэ Сюань положил большой палец на его подбородок и ещё сильнее потянул к себе, заставив господина выпрямить шею, так что его кадык стал заметно упираться в кожу. Он усмехнулся, глядя на такого перед собой. На лице мужчины были мелкие царапины с кровью, что выделяло их на полной бледности, большие тёмные круги под глазами... Его одежда была местами порвана, сапоги совсем запылились, а волосы так спутались, что расчёсывать их было бы адом. Но, несмотря на всё это, господин не потерял своей природной привлекательности. Молодой император Хэ приблизился к нему, своим горячим дыханием опаляя его израненное лицо: – Как тебе тут? – начал он шёпотом. – Должно быть, ты отвык от холода... Хэ Сюань позволил себе поднять лицо мужчины, приблизиться к нему настолько, что, открыв господин сейчас глаза, он бы моментально пришёл в гнев. Император Хэ пробежался взглядом по прекрасному лицу, остановился чуть ниже подбородка и прошептал ему, будто оставляя след на бледноватых губах: – Гэгэ... Только это слетело с его губ, как на его лице образовалось красное пятно от удара. Он тут же убрал руку, прикоснулся к своей щеке, раскрывая рот, продолжая смотреть на господина. Хэ Сюань не мог понять, почему этот человек всё ещё остаётся таким: молчит, закрыв глаза и стиснув зубы. Он положил ему руку на плечо и прижался к уху, опустившись ещё ниже к нему: – Как тебе тут, гэ? – Он, как и обычно, расплылся в довольной улыбке. Господин схватил его за одежду, всё ещё не открывая глаза, приблизил к себе и через зубы произнёс чётким голосом: – Я думал, что ты так и остался слабаком, не способным действовать решительно. Император Хэ улыбнулся шире, уголки губ заболели. Он резко схватил мужчину на лицо снизу, снова приблизился к нему, будто говорить на более дальнем расстоянии он не мог: – Му Цин, я уже не тот мальчишка, который постоянно проигрывал тебе. Он грубо отпустил его лицо, оставив на нём красные следы от пальцев. Хэ Сюань быстро вышел из комнаты. Му Цин уловил его тяжёлое гневное дыхание перед тем, как он исчез за дверью. Позже, продолжая сидеть на одном и том же месте, господин Му расправил свои одеяния, стряхнул с них грязь, смотря куда-то в сторону. Он просто застыл в этом положении, положив руки на колени, как будто в одинокой каменной стене было что-то интересное. Через время, когда в комнате стало так ярко, как может стать в темнице от зенитного весеннего солнца, Му Цин поднялся. Он вновь расправил свои одеяния. Окно, из которого шёл греющий и яркий свет, находилось выше поля зрения Цина, поэтому он, зацепившись за выступ, подтянулся к краю и выглянул наружу. Окно, очевидно, находилось на уровне ног, и разглядеть что-то было сложно. Жёлтая весенняя трава с проблесками зелени не была удивительной. Вокруг стояла атмосфера холодной весны, когда небо полностью затягивается белыми облаками, что кажется попаданием прямо к Небесному императору. Здание напротив окна Му Цину разглядеть не удалось, просто деревянные ступени, ничего более. Больше интересовало то, может ли кто-то здесь ходить. Му Цин знал: по обуви можно узнать многое. Женщины носят отличное от мужской обуви, но могут надевать и мужские сапоги. Также важен цвет. На Севере уже давно не носят золотую, жёлтую обувь представили императорской династии: со свержением покойного императора всей Поднебесной жёлтый цвет полностью перешёл в распоряжение Юга. На Севере же отдавали предпочтения тёмным цветам, а именно императорская семья часто носила фиолетовую обувь. Руки Цина устали, и он, ничего не рассмотрев, а только успев подумать о том, что именно ему нужно наблюдать, рухнул вниз. Его план, родившийся в голове моментально, был прост: нужно прислушиваться и при звуках шагов снова взглянуть в окно и попытаться понять, что это за человек здесь ходит. Господину Му было важно, в како части дворца, Запретного города, он находится. Он знал, что в самом дворце содержится две темницы, но они были не похожи на эту. Эта темница была узнаваема для Му Цина. Когда он был ещё юн, чтоб что-то явное понимать, и когда в его душе полыхал не постижимый для понимания огонь, Цин горел самоотдачей. Кроме стремления к самосовершенствованию, у него была страсть к архитектуре. Как положено великолепному мужу императорской семьи, он занимался этим сначала потому, что так нужно было, а только потом загорелся по-настоящему. Он долго и кропотливо рисовал всё, что видел. Ему важно было передать общее, несмотря на детали, передать то, что могло бы помогать. Он смотрел на картину в целом, не привязываясь к мелочам. Страсть разгорелась до того, что полки покоев Му Цина были заполнены разнообразными архитектурными решениями, планировками и чертежами. Но, пытаясь скрыть талант к такому ненадлежащему, по мнению его отца, делу для наследника императорской семьи, все эти чертежи он держал в тайне. Пока один из них не попал напрямую к покойному сейчас императору Хэ Му. Посмотрев на чертёж темницы, император выразился кратким «неплохо», пока его старший сын смотрел на него, точно изучая взглядом каждую его морщинку: старческую и мимическую. В итоге император забрал чертёж, чтоб воплотить его, ведь темниц в те времена явно не хватало. Но Му Цин не радовался этому, проект вышел не под его именем. Спустя время ему стало безразлично, но тогда его сердце что-то тронуло... Это было ещё перед тем, как Му Цин сбежал в Мёртвые Земли... Му Цин предполагал, что мог знать всё строение темницы, если всё-таки в проекте ничего не изменили. Сбежав из дворца ещё при своём властвующем отце, господине Хэ, Цин не застал стройку: ни начало, ни какую-либо её часть. Дело оставалось за малым — узнать, где находится эта темница, и, ориентируясь на воспоминания о том чертеже, попытаться сбежать. Когда солнце вышло из зенита, но ещё не отдавало малиновыми лучами, Му Цин услышал лёгкий шум передвижения по траве. Он подумал, что это женщина. На Севере их учат передвигаться тихо, как и некоторых мужчин. Но над этими некоторыми мужчинами почти всегда властвует грубость, поэтому передвигаться так же бесшумно, как женщины, они не могут. Господин Му подтянулся к окну. Он подождал, когда сможет увидеть хотя бы край обуви. Но через пару мгновений показалось два сапога. Два сапога не женского размера... Было явно видно, что это либо мужчина, либо высокая девушка. Но двигалась она так, что Цин охотно поверил во второй вариант. Цвет сапогов был чёрный. Это были такие сапоги, которые носят в холодную погоду купцы, дворяне и другие не бедные люди: из хорошего материала, неплохо сшиты. Но было кое-что, что отличало их от обычных, — роспись из золотых нитей. Му Цин пригляделся. Золотые нити выглядели прекрасно и рисовали своими узелками магнолии... Магнолии... Господин Цин лишь на секунду подумал о них и сразу рухнул на пол, сильно ударившись одной из рук. Он начал откашливаться от пыли, что попала ему внутрь от резкого падения. Откашлявшись, господин наконец поднялся... В его глаза врезались магнолии... Магнолии из золотых нитей. <—•—> Фэн Синь выжидал дня встречи с молодым императором Хэ. Всё время он только и делал, что читал письма с фронтовой линии. Они не радовали, но и не печалили так сильно, как это было обычно. Столица, Чжун Юн Чэн, держалась. Боевые действия проводились в нескольких ли от неё, а сами отряды Севера были ещё дальше. На этот раз Юг знал их всех, знал все их обозначения. В разведке была сила этих мест. Несмотря на тягу южан к честности и прямолинейности, их воспитывали отрядом разведки для падшего императора. Особенно это практиковалось на Верхнем Юге, в его самых западных точках. Оттуда и собирался в основном двор Южного Нань, который был поколенно несменяем со времен покойного отца Фэн Синя. Покойный император считал, что честность порождает такие занятия, как разведка, по смыслу желания, тяги узнать правду и прямолинейности в своих желаниях. Он считал это достойным умением и воспитанием, которыми теперь пользуется его сын, воспитанный совершенно по таким же принципам. Именно из-за такого чёткого и понятного воспитания в прямолинейности Фэн Синя могла содержаться язвительность. Но в последнее время она выражалась редко — ей не было места в военной жизни императора, в будто вечной войне вокруг и войне где-то внутри себя. Выясненные отрядом обозначения были довольно просты. Хризантемы, выжженные на руках, обозначали отряды северных позиций, магнолии — что отряд принадлежат южным позициям, лотос — контроль запада, а орхидея — восток. Такие цветы носили в основном только рабы-воины, хотя и на некоторых северных они наблюдались. На коже оставляли метки, чтобы обозначить их и при случае побега точно опознать и вернуть обратно. Это был вечный знак принадлежности к определённому отряду. Также существовало не только четыре основных разделения отрядов: цветком северо-запада было что-то среднее между хризантемой и лотосом, это был как будто их гибрид, юго-востоку принадлежала метка, похожая и на магнолию, и на орхидею, и другое было по той же аналогии. Вся сложность в расследовании этих меток заключалась в нескольких проблемах. Первой было количество рабов на севере: северян на фронте было гораздо больше, поэтому найти раба с меткой было сложнее, а северянина с цветком — ещё сложнее, что затрудняло первоначальное понимание этих меток: того, как они выглядят, для чего они и что обозначают. А второй проблемой была ограниченность во времени. Расследованием занимались те же, кто и воевал, поэтому, когда враг атаковал, им нужно было бить, а не сидеть на месте и думать о метках-цветках. Но в конце концов они сделали это и донесли информацию так, что она дошла до императора. Фэн Синя не могла не радовать такая усердная работа его подданных. Где-то в глубине души он желал сейчас быть как они и, может, умереть рядом с такими людьми, стоя плечом к плечу. Но быть здесь было важнее, несмотря на то, что практически всё, чем занимался Фэн Синь, это принимал письма с фронта, отвечал на них и требовал встречи с императором Хэ. Он жалел, что так тратит время, но надеялся, что это того стоит. Через письма он не мог узнать всю обстановку. Находясь там, император бы почувствовал это. Просто получив письма, он не мог в полной мере понять и ощутить ситуацию. И это пугало, напрягало. В дверь постучали. Фэн Синь ждал этот стук с начала дня, с самого утра и даже ночью, потому что не мог заснуть. Он раздвинул дверь двумя руками. Увидев слугу в одеяниях высокого звания, он лишь глянул на него уставшими глазами, ожидая его слов. Слуга сказал о том, что молодой император ожидает уважаемого императора Южного Наня, Фэн Синя, и дверь перед ним закрылась так же быстро, как и распахнулась ранее. <—•—> Император Фэн достиг места встречи с помощью слуги и воинов, которые провожали его туда. Любезно указав путь дальше в глубину сада Императорского двора, они покинули его. Фэн Синь хладнокровно кивнул им вслед и отправился глубже в сад. На деревьях виднелись зелёные почки листьев, но раскрываться они не спешили. Трава всё больше зеленела и теряла свой грязный жёлто-серый оттенок. Природа здесь не торопилась, шла в своём темпе, будто это место могло стать центром умиротворения всей Поднебесной. Но, увы, пока тут живут такие люди, как северяне, местом умиротворения оно не будет и через век. Посреди сада Фэн Синь обнаружил большую беседку с плотными тёмными шторами по сторонам. Император тыльной стороной руки открыл проход в неё. За столом сидел молодой император Хэ. Он наигранно улыбался, смотря на Фэн Синя не моргая. Его кожа было аристократически-белая, без намёка на серость, а одеяния — чёрными, без единой соринки, выглаженные, с выраженными поднятыми плечами. Император невольно прошёлся взглядом вверх-вниз по юноше. – Я ждал вас, господин Фэн, – Хэ Сюань ещё больше улыбнулся, обнажив зубы. – Присаживайтесь, господин. Господин Фэн опустился напротив Хэ Сюаня. Осмотрев стол, Фэн Синь не притронулся ни к чему, несмотря на то, что многие северные блюда выглядели очень изысканно и вкусно. Император Хэ взял палочками один из сваренных корней лотоса. Перед тем, как съесть его, он взглянул на Фэн Синя: – В чём проблема, господин? На юге редко едят такое? Хэ Сюань взглянул на корень лотоса у его губ, слегка улыбнулся. Он потянулся через стол и приблизил свои палочки вместе с кусочком лотоса ко рту императора Фэн: – Попробуйте. Корень лотоса очень популярен на севере. Фэн Синь взглянул сначала на палочки, а потом на того, кто держал их. Внутри он ощущал, как всё полыхает, но отчаянно сдерживался, сжимая губы и слегка напрягая челюсть. Ещё раз поглядев на корень лотоса, он произнёс: – Вынужден отказаться от еды, господин Хэ. От этой едкой фразы Хэ Сюань поднял брови с саркастичным пониманием, слегка укусил себя за край губы. Быстро отправив корень лотоса себе в рот, он медленно жевал, смотря точно на господина перед собой. Демонстративно проглотив еду, молодой император потянулся к маленькой баоцзи, но остановился, посмотрев на Фэн Синя: – Господин, вы не против, если позже к нашей трапезе присоединится мой друг? Господин Хэ резко впился взглядом в императора перед ним. Его лицо оставалось однотонно-белым, будто на него не падали тени, а его глаза пылали, что рушило общую картину хладнокровия. Но стоило Хэ Сюаню через мгновение отвести взгляд, его глаза слово холодно потемнели до чёрного, не оставив во взгляде ничего выразительного. Фэн Синь, очнувшись от этого мгновения, просто кивнул головой. Отказаться он всё равно не мог — на чужой территории играй по чужим правилам. Они молча продолжили трапезу. Хэ Сюань ел, практически не отрывая взгляда от Фэн Синя, а тот рассматривал то стол, то Хэ Сюаня. Было в нём что-то знакомое, но это была не внешность, а что-то другое, что-то общее между внешностью господина Хэ, его личностью и аурой, следом, который он оставляет от себя. Фэн Синь не мог понять чем, но он напоминал ему об одном человеке, из-за чего хотелось рассматривать императора. Хоть одинаковых черт между Хэ Сюанем и тем, кто вспомнился господину Фэн, было столько, сколько у одного жителя севера с другим северянином, Фэн Синь всё равно улавливал их общее. Хэ Сюань не мог не замечать этот взгляд, поэтому достойно игнорировал его. Молодой император делал это отчасти и потому, что сам неприлично пристально вглядывался в императора Южного Наня. Было в этом человеке что-то манящее, но что — господин Хэ пытался понять. Он красив, его фигура выглядит статно и стойко, слегка хмурые брови прибавляют привлекательной грубости, его цвет кожи не белый, живой и приятный... Даже плохое состояние и напряжение не портило его образа, но в нём было что-то ещё, кроме внешних данных, что будто звало к себе кого-то вроде Хэ Сюаня. Молодой император отложил палочки. Еды на столе стало заметно меньше, но к некоторым блюдам Хэ Сюань ещё не притронулся. Он наклонился, поднял с пола кувшин вина в бирюзовом нефрите. Он снял крышку и налил сначала себе в пиалу, а потом и Фэн Синю. Взгляд молодого императора плотно зацепился за господина, вино пролилось через край. Но на это Хэ Сюань выразился лёгкой улыбкой, будто пытался заверить Фэн Синя, что он способен посмеиваться над собой. – Простите, господин, – Хэ Сюань, как обычно, расплылся в наигранной улыбке и приподнял брови. Внутри Южного императора бушевал шторм. Его раздражала медлительность господина Хэ в главном. Этот юноша прекрасно знал, для чего они тут, но продолжал эту игру и, кажется, не собирался заканчивать. – Господин, мы же оба знаем, зачем мы здесь. Зачем же вы тянете время? – попытался начать Фэн Синь. Но на эти слова Хэ Сюань даже внимания не обратил, он повёл головой в сторону, начав довольно улыбаться. Господин Фэн посмотрел туда же. За спиной молодой императора штора приоткрылась, показалась рука с длинными изящными пальцами. Ладонь мягко отодвинула тёмную ткань в сторону, и показалось лицо человека. Хэ Сюань глухо хлопнул пальцами, сжал их. Фэн Синь нервно, с силой прикусил губу, смотря на господина. Тот улыбался так пугающе, словно был не человеком, а демоном.