невыносимый

      Брусчатка змеится, вьется перед глазами, пытаясь ни то увильнуть из-под подошв его кед, ни то ударить в лоб серой чешуёй кладки.       Скорее, всё сразу:       «Чёртовы розовые слоны верхом на чёртовых Русских Горках»       Они бредут столь очаровательным зигзагом, что обидно делается: никто их, красивых таких, не видит. Хвитсерк надеется, что двигаются они в сторону дома. Полной уверенности, впрочем, нет: рулевой в дюбель пьян, а компас разъёбан. Остаётся лишь строить курс по леденцам-звёздам, мелочью рассыпанным по чернилам небес.       Простите-простите, иногда высокопарность лезет как-то сама.       Время от времени ему приходится цепляться за ворот куртки Ивара и направлять его, зажав горстью кусок чёрной кожи, в нужную сторону. Брата несёт в ночь шальной пулей, что нисколько не удивляет: Ивара всегда куда-то неудержимо несёт, тащит и тянет. Сидеть на жопе ровно — не для нашего благородного Высочества. Шило, внутренний стержень по совместительству, мешает.       Ещё его пьянющее Высочество безостановочно треплется, жестикулируя при том руками.       «На взлёт идёшь, не иначе. Дурнина ты невозможная.» — Думает Хвитсерк, вновь потянувшись к воротнику. — «Был бы ты в баре таким общительным.»       Сперва пальцы промахиваются, скользнув по чёрно-гладкой спине. Второй рывок выходит удачнее: Ивара, уже собравшегося переть напролом через какие-то клумбы, по поздней осени жухлые, кидает назад будто на леске.       — Легче давай! Ну! — Громкий голос звенит о стены домов.       — Угробишь меня — что потом будешь делать? Кто будет править твои презентации по маркетингу? — Эхо скачет вперёд галопом пока сам братец оскальзывается на невысоком, после дождя — тёмно-сером, бордюре.       — Кто будет любить тебя, Хвитсерк? Так вот… — Тут Ивар икает, мотыляет плечом чтобы сбросить с себя правящую курс хватку.       — И этот кретин Алфи поворачивается ко мне и говорит: «Я, как староста группы, считаю...» Считает он, сволочь такая!       Большой необходимости вслушиваться в рваный поток сознания Хвитсерк не видит. Лишь изредка согласно мычит, невпопад кивая головой, до мозга свинцовой после университетской попойки. Сегодня вечером он не многозадачен. Приходится выбирать: либо они идут, либо ведут светские беседы о сволочах.       И всё таки координация подводит: Ивар запинается то ли о воздух, то ли о собственный кроссовок, и едва не рушится плашмя на камень дороги. Чудом умудряется выставить вперёд ногу. И охает громко. Воздух тонко свистит сквозь сжатые до желваков челюсти. Выражение расслабленно-пьяной восторженности сменяется гримасой боли. На мгновение лишь, но и этого достаточно, чтобы встревожиться:       «Показалось? Да? Нет? Наверное…» — Хвитсерк трёт слипающиеся веки свободной ладонью.       «Не грохнулся — уже подарок. Собирали бы зубы до рассвета.» — Другой же пытается подхватить обтянутый кожанкой локоть.       — Убери от меня свою галантность! Сделай милость. — Раздражается Ивар, отпихивая протянутую руку помощи. Облокачивается, скрипя глянцевыми сгибами рукавов, на ближайший фонарный столб. Говорит:       — Не знаю, как ты, а я уже пришёл. — И сползает вниз на бордюр чтобы усесться в круге жёлтого света. — Брось меня здесь и беги. Я их задержу.       Как и всегда грубовато, Ивар похлопывает его по синему джинсовому колену, и Хвитсерк отказывается замечать, что рука задерживается там чуть дольше положенного.       — Запомни своего героя молодым и прекрасным. Ублюдки творят с пленными страшные вещи. — Хохотнув, брат перекладывает ладонь на колено собственное, такое же джинсовое. Трёт его, скрежеща ногтями по рубчику ткани, следом — откидывается на локоть прямо в грязь и пожелтелую уже траву (от одного взгляда на подобное безобразие всё внутри разве что узлом не завязывается). Пихается во внутренний карман. Грохочет там ключами и чеканными кронами. И набором из приблизительно трёх трофейных «биков» и «крикетов», разной степени коцанности о пивные крышки-бутылки.       — Не ищи. — Хвитсерк тоже лезет в карман:       — Ты их на стойке забыл. — Выколупывает, тяжко вздохнув, из-под полы пальто мятую пачку с мятым верблюдом на ней. Неохотно вынимает озябшие руки обратно чтобы её передать.       — Последняя. — Отмечает Ивар, вынимая из фольги оставшуюся там одинокую одиночку. Чуть набок скошенную. Чуть надорванную по серёдке по сгибу. С чуть торчащими из разрыва мелкими стружками табака.       — Будешь? — Вдумчиво Ивар ладит слюной один рваный край на другой. Край не ладится, и ему приходится зажимать место слома.       — В том месяце бросил. — Отказывается Хвитсерк, но всё равно наклоняется чтобы достать губами до фильтра. Сделать затяжку самостоятельно младший брат ему не даёт, не выпускает крапчато-бежевый кончик из пальцев.       Сесть рядом аккуратно не получается: тело, как и совсем недавно координация, подводит, и он неуклюже шлёпается задом в газонное месиво. Ноги, обутые зелёными не по погоде лёгкими «вансами», разлетаются на стороны.       С непривычки горло давит приступом дурноты.       — Ты невыносимый. В курсе? — Хвитсерк закашливается, жалея, что рядом нет бутылки с водой, или, на худой конец, пары штук мятной жвачки. Мир на несколько долгих секунд вспучивает серой телевизионной помехой, таким же серым телевизионным шумом заходится во внутреннем ухе.       Сидящий рядом Ивар наслаждается каждой затяжкой. Забавляется, выпуская носом объёмные сизые облака. Ветра нет, и дым остаётся вокруг: резать глаза и смешиваться с сырым ноябрём.       — За это ты меня и любишь. — Произносит брат обернувшись, и смотрится, раздери его, рок-звездой откуда-то из восьмидесятых в этой долбанной куртке-косухе. В этой долбанной клумбе. В этих долбанных джинсах, настолько узких, что без прослойки из вазелина в них и не влезть. С этой долбанной тлеющей сигаретой, влипшей краем в розовый уголок прорези рта:       «От них текли даже гитары.»       — Старший братишка ведь любит меня? — Уголёк раскачивается вверх и вниз в такт вопросу. — Да, Хви?       — Люблю, разумеется. — Хвитсерк отклеивает её осторожно, тянет к губам. Те кривятся от горечи пока Ивар отнимает сигарету обратно.       Пальцы, от травы мокрые, мажут о пальцы.       — Но не за это. За это я готов тебя придушить.       — За что тогда?       — За аристократизм ключиц и плавность, блин, движений… Идиотский вопрос.— Ноздри колет дымом почти что до слёз, и это обидно: раньше ночь пахла холодным озоном. Теперь — медленно буреющими от смол лёгкими.

***

      Еще пару минут они молча курят, передавая последнюю из рук в губы и заново, дотягивают до жара под полоской-граничителем. Ругнувшись, Ивар трясёт обожженной рукой. Щурится левым как целящийся по мишени стрелок. Щелчком отправляет окурок в урну неподалёку. Выходит неожиданно метко.       Пущенный снаряд тихо стукается о внутренний край урны. На прощание разлетается всполохом мелких огонёчков-салютов. Ярких и красных. Контрастных на фоне густого серого городских зданий. Растворяясь в воздухе, они медленно гибнут. Туда же летит и пачка, смятая в ком.       Следом — горький от табака вздох:       — Ты предатель, Хвитсерк. Знаешь об этом?       Хвитсерк оборачивается на голос, непонимающе таращится в лицо напротив. Пытается сфокусировать взгляд. Собирать вялые остатки, вернее будет сказать «останки», сознания в кучу — задача не из лёгких.       Ивар буравит исподлобья хмуро, хмуро ведёт плечом. Неосознанный жест выходит угрожающим. Удивительно, но он и в правду выглядит в край разобиженным злобным детём. Рука тянется потрепать по надутой щеке, царапнуть по ней ногтем. Найти под подушечкой выемку шрама на подбородке. Очень давнего: некто неудачно свалился с качелей в пять с небольшим. Слёз и кровищи было как в дешевеньком слэшере.       Делать этого, конечно, не следует. К неминуемым и не факт, что шутливым, разборкам Хвитсерк не готов.       — Что-то стряслось? — Получается заранее виновато.       Считывать сигналы трудно: в голове плещется не один «Бланш Де Флёр», и хрен знает что ещё, до чего он добрался в баре. Да и потом… Сам чёрт ноги в мясо переломает, пытаясь разобраться: где заканчиваются иваровы театральные постановки имени себя любимого, и начинаются искренние эмоции.       «Сто слоёв штукатурки поверх искрящей проводки. Лезть надо, но больно будет со стопроцентной гарантией. Вот такая херня, дорогие друзья, дорогие соседи. Простите, кстати. Иногда вечерами мы сильно шумим.»       Ивар вроде бы замечает его растерянность. Улыбается во все свои чудом спасенные тридцать два:       — Бросил меня одного хер пойми с кем. Скотство сказочное, не думаешь? — На лице — ни следа недавних расстройств.       «Хамелеон драный!» — Про себя резюмирует Хвитсерк.       Больше всего на свете хочется уткнуться лбом в хамелеоново плечо и уснуть. Прямо здесь, под неровным лимонным свечением. И пусть сам разбирается с леденцами и навигацией.       — Я уже планировал отправляться в турне по городским каналам. Искать бездыханное тело братца. С багром и собаками. Да вот, закуски удержали. Креветки были чудо как хороши.       В ответ остаётся лишь опустить глаза. Претензия заслуженная. Вся его шея и ворот подозрительно смятой рубашки вымазаны помадой. Нет нужды спрашивать:       «Где ты был, милый мой Хвитсерк, и чем ты там занимался?» — Очевидно где. Очевидно и чем.       Ивар протягивает руку, проводит с нажимом по следам ягод-губ, их смазав. Разглядывает пальцы сперва сам, потом показывает подушечки и ему. Хитро, очень многозначительно ухмыляется, почти скалится колко. Толкает в плечо кулаком:       — Герой-любовник. — Фраза брошена вроде бы желчно, но различать интонации по пьяной лавочке — не его конёк.       Тычок выбивает стон из-под рёбер. Хвитсерк морщится, потирая ушиб:       — Заканчивай.       — Где-то я уже видел этот цвет. — Предпочитает не заканчивать персональный хвитсерков дознаватель. — Твоя дама с истфака?       Кивнув, Хвитсерк улыбается. Смущённо и гораздо шире, чем планировал. Тянет зачем-то вслух имя Торы. Сладкое. Спело-вишнёвое, как и её вроде бы «Живанши». Перекатывать бы его на языке. Смаковать бы его и пробовать. Пробовать бы на языке её всю.       Рука тянется к зацелованным губам. Хвитсерк гладит их, вспоминая прикосновения. Вспоминая бретели и нежное кружево, что было надето сегодня под платье его дамы с истфака — тут брат тоже не ошибается.       — Она, кстати, всё хочет со мной подружиться. Не пойми неправильно, но это немного смущает. Передашь ей, что ничего не получится? Эй! — Только теперь Ивар замечает, что никто его особенно и не слушает:       — Ты здесь вообще?       Опомнившись, Хвитсерк трясёт головой:       «Нашёл время!» — отгоняя так накатившее было послевкусие вечера.       Обсуждать с Иваром подобные свои победы странно, неловко. Неловко до краснеющих кончиков ушей и тревожного зуда под ногтевыми пластинами. Наверное, из-за того, что у брата ничего не складывается.       «Или складывается?» — Хвитсерк не знает.       Откуда ему знать? Он никогда не спрашивал и вряд ли будет.       Ему никогда не рассказывали и точно не будут.       Характер у дорогого родственничка далеко не цветочный мёд. Для себя Хвитсерк определил причину именно в этом: тяжело вечно барахтаться в чане с сарказмом, помноженным на перепады настроения. И болью ещё. Бесконечной и до обмороков ослепительной, отголоски которой он иногда слышит из-за стены, если долго не может заснуть.       «Как часто ты не можешь заснуть один, детка? Опять голова? Ну конечно. Хочешь, поиграем чуть-чуть как пройдёт? Нет, не в приставку.»       Сам собой возникает давний уже вопрос: а был ли у брата хоть кто-нибудь кроме…       «Кроме кого, детка? Сам-то как думаешь? Сам-то какой ответ желаешь на свой вопрос получить?»       От утомительных, отдающих скорой мигренью, размышлений отвлекает хлопок распахнувшегося окна. Между звякнувших стеклом створок появляется чья-то мятая спросонья пижама. Плывущий перед глазами силуэт в самых неделикатных выражениях отправляет их катиться ко всем чертям собачьим. И решать свои проблемы любовно-насущные там же.       Он вновь сгребает за шкирку Ивара, уже успевшего разинуть рот и готового высказаться. Встряхивает его как тряпичную куклу. Тащит подальше от пижамы и дома. И разговора. И лимонного свечения фонаря.       «Ещё чего не хватало!» — Готовность заразы лезть пузом на любой, предоставленный ей судьбой, острый сук бесит до невозможности. Пора убираться. Пункт «нарваться на неприятности и проснуться в полицейском участке» не входит в планы на завтрашнее, и без того обещающее быть тошнотворно больным, утро.       Хвитсерк протяжно зевает, едва не вывихивая челюсть, и неровным шагом утаскивает в темноту их обоих.       «Как же хочется спать…»

***

      — Ивар!       У входной двери ему вновь приходится схватиться за кожаный ворот:       — Сколько раз я должен просить? — После долгого молчания язык едва ворочается за щеками.       — Сам же потом будешь таскаться тут босяком. — Слова мешаются невнятной кашей, но общий смысл, кажется, передан правильно.       — Бесишь меня!       В ответ Ивар беззлобно чертыхается. Закидывает за спину руку чтобы вытянуть случайно попавшие в кулак Хвитсерка волосы — их он распустил еще сидя под фонарём. Для вида предпринимает еще пару попыток вырваться, но «найки» с себя, так и быть, стаскивает:       — Слушаюсь и повинуюсь. — Бросает их как попало у входа. Еле слышно и сонно бурчит:       — Весь твой. Я весь твой. — Но рука отпускать его не спешит. Вновь встряхивает, останавливая:       — Куртка, Ивар! — Повышает тон Хвитсерк. И если быть честным, а честным стоит быть хоть иногда, роль сурового старшего брата, слэш, воспитателя ему нравится.       Тем более, шанс побыть таковым выпадает ой как не часто.