невыносимый

      Ступеньки негромко скрипят под непослушными ногами. Хочется в душ, смыть с себя сегодняшний день, вычистить кислящий вкус пива с рецепторов.       Увы, всё это пока где-то там, за едва обозримой чертой горизонта.       Свободной от перил рукой Хвитсерк собирает разбросанную тут и там одежду, чертыхается безалаберности брата. Куртка. Футболка. Серая кенгкруха с огромным карманом. Из всего сыплется мелочь и крышки. От всего разит сигаретами так, что делается заново дурно. Запахи давно уже завершившейся вечеринки чужеродны в домашних стенах. Лица со снимков смотрят с презрением. Хором будто бы говорят:       «Посмотри на себя, Хвитсерк. До чего ты докатился! Ты же в слюни. Разве тебе не стыдно? Да разве ж так можно?»       Ну разумеется ему стыдно. Что за дебильный вопрос?       Наклоняться тяжело. Чугунная голова якорем тянет вниз. На несколько долгих мгновений кажется, сейчас он уткнётся маковкой в лестницу и уснёт прямо так. Простоит до утра как долбанный страус, чем вероятнее всего удивит Сигги, когда она возвратится с суток домой. А будет это приблизительно в восемь. Край — в восемь тридцать, и пора бы сворачивать лавочку.       В конце концов Хвитсерк плюёт на неблагодарное своё занятие:       «Пусть сам разбирается!» — Думает он и бросает ворох чужого барахла на полу где придётся.

***

      Кран громко шумит и брызгается водой во все стороны. Напор через чур большой, но на это ровным счетом…       — На-пле-вать. — Тянет Хвитсерк сам для себя и на распев громко.       Он все ещё слишком пьян и слишком расслаблен душем. Слишком занят приятными вечерними процедурами чтобы услышать скрип двери за спиной.       Наклонившись над раковиной, он сплёвывает. Вертит за крышку бутыль зубной полоскалки. Ярко-зелёная сладковатая синтетика чуть кусает хвоей за губы. Досадно: скоро их раздует и разнесёт.       Опять.       Заебись…       Заебало!       По-хорошему, надо бы дотянуться и до катушки флосса, но сил нет уже никаких. Да и есть риск ободрать всю десну — руки с пьяну кривые.       Хвитсерк улыбается в горлышко: младшего брата разве что не до колик смешит его щепетильное отношение к гигиене полости рта. И ситуация действительно иронична, если учитывать, что периодически творят с этой самой его полостью. Широко раззявленной и полной слюны, заболтанной до тугой белой пены.

- - -

      — Ты охуительный. Знаешь об этом?       «Ну раз ты так говоришь…» приходится держать в уме потому как произнести это вслух Хвитсерк пока не способен. Его вновь тянут вверх и за волосы.       Дальше становится как-то не до госпожи гигиены.

- - -

      Долго и тщательно он умывается, фыркает при том как хренов тюлень. Вода ощущается приятным теплом. Блестя, тёплые капли катятся к локтям от запястий.       Отлично наконец-то не мёрзнуть.       Отлично наконец-то быть в том, что Ивар называет его естественной средой обитания: в чистом и жарком облаке пара, пахнущего ментолом. И еще чем-то для лица гелевым из мужской линейки «Нивеа».       Вслепую Хвитсерк вытирается первым попавшимся полотенцем, только тогда открывает глаза. И дёргается, встретив в ещё полумутном зеркале не только своё отражение:       — Привет.       Первое, что хочется сделать: спрятать свою почти-наготу.       Ивара ощутимо штормит, но он пытается держать равновесие. Водит руками, нашаривая в воздухе несуществующую опору. Запрокидывает голову, смеясь его испугу:       — Не думал, что настолько кошмарен, Хви. — В попытке унять смех, брат давится воздухом и забавно прихрюкивает. Скалится, нелепо рычит, изображая вероятнее всего мультяшного льва:       — Я — форма жизни, пришедшая с миром.       Теперь уже оба хохочут, цепляясь друг за друга чтобы не грохнуться.       — Руки забыл помыть. — Констатирует Ивар. В подтверждение машет ими над головой.       В зеркале выглядит так, словно у Хвитсерка выросли небольшие, на пять отростков каждый, рога. Их опять пробирает.       — Валяй. — Хвитсерк пытается убраться от раковины, но Ивар облокачивается на него всем своим весом, пропихивает ладони к крану. Плещется, разбрызгивая мыльную воду. Возится долго и старательно. Слишком долго. Слишком старательно.       Отчего-то Хвитсерк идёт пунцовыми пятнами, отворачивается от отражения. Может, от того, что они оба в одном белье и бухие в полные дюбеля? Может, от того, что Ивар сейчас прижимается грудью к его голым лопаткам? А может, но это совсем не точно, от того, что его любимый младший братишка давно уже и не моет ничего, а просто стоит за спиной, трётся кончиком носа о пушок под его забранными в пучок волосами.       Мурашки расползаются по коже когда Хвитсерк чувствует на плече мягкие губы. Опять, и опять. И опять. Плавные касания, что всегда душат волю, но скорее — вменяемость. Безуспешно он пытается сглотнуть. Сглатывать нечего. Во рту — пустыня Сахара.       Вода оглушительно лупит о белый акрил, отдаёт в висках алым буханьем кровотока.       Он осторожно смотрит в зеркало чтобы встретиться там с блестящими серыми радужками. В них тоже плещется и искрит. Мокрая ладонь пересчитывает позвонки, плавит орган в груди. Тот самый жизненно важный, что хранится слева под рёбрами.       Ивар из зазеркалья вновь его целует, на этот раз в шею. Без тени стеснения гладит живот, сильнее прижимая к себе, и Хвитсерк совсем не против. Текущее внутри тепло намекает, что иными своими местами Хвитсерк очень даже за.       — Ты сегодня… — Он прикусывает щёку чтобы скрыть сипение, на которое срывается голос. И продолжает:       — Ты сегодня гадюка? — переступая с ноги на ногу и расставляя их шире. И шире. И ещё чуточку шире, ровняя так их с братом рост.       Иногда очень неудобно быть выше.       Губы, вжатые в шею, широко улыбаются:       — Нет. — Ивар покачивает головой. Кусает его:       — Сегодня — не гадюка. — Кусает снова. И снова. И снова, наверняка оставляя после вмятые лунки.       Живот заполняет раздетый изгиб поясницы Хвитсерка.       — Брезгуешь? — Ёжится тот поцелуям-уколам. Мутный пар забивается в поры и, кажется, в лёгкие. Дразнит кожу на равных с дыханием:       — Сыт. Говорил же: закуски. — Ивар тоже переступает с ноги на ногу. Приподнимается на носках. В отражении видно как он морщит нос когда белые и холодные прямоугольники кафелин отклеиваются от пяток.       Иногда очень неудобно быть ниже.       Почти налитый кровью член вкладывается между ягодиц Хвитсерка. Ивар раскачивает бёдрами пока руки его спускаются ниже. Ласкают и мнут. И всё через ткань, покрытую тёмными точками водяных дребезгов.       «Деловой как ёб твою мать.» — Думает Хвитсерк.       Так это заводит…       — Здесь стоять. — От просьбы в голосе нет ни грамма.       — Хочу тебя перед зеркалом. — Команда, не терпящая обсуждений и прирекательств. А вот это уже, вероятно, должно бы сгладит приказной тон:       — Детка.       Хвитсерк хмурится:       — Ненавижу, когда ты так меня называешь. — Но слушать его никто не торопится.       Быстрым движением Ивар перекрывает воду, идёт прочь из ванной. Топает неуклюжим слоном, натыкаясь в темноте коридора на мебель. Стучит ящиками.       Слюдяной целлофан упаковки шелестит громко когда его рвут.       Всё вокруг плывет и рябит, но от чего-то очень хорошо жить. Хвитсерк опирается о край раковины и зарывается лбом в ладони. Вслушивается в приближающееся шлёпанье босых ног.       Брат наваливается сверху всем весом. Челюсть его ударяет Хвитсерка о плечо, и у обоих больно клацают зубы.       — Смотри, что заказал. Тебе должно понравиться. Банановая. — Ивар пьяно икает ему на ухо, распевно тянет слово «банановая». — От клубники меня уже воротит.       Перед глазами возникает жёлтая пластиковая бутылочка. В ней подрагивает что-то густое и очень похожее на желе с россыпью пузырьков воздуха.       Хвитсерк знает, что некоторые смазки бывают сладкими:       «Интересно, нынешняя из таких?» — Надпись о степени ее съедобности на этикетке разобрать он не в состоянии.       Бутылочка исчезает из поля зрения. Где-то за спиной Ивар яростно гремит и хрустит ей, пытаясь открутить крышку зубами.       Сдается спустя пару минут:       — Хви, моя мелкая моторика вышла на хуй из чата и забыла вернуться.       Бутылёк с грохотом падает в раковину:       — Твой выход. — Крутится там размашистой яркой спиралью, пока донышко его не ударяется о стальную нашлёпку на сливе.       Ему колпачок поддаётся с первой попытки, и это вызывает улыбку: у Ивара извечные проблемы с защитой на аптечных пузырьках. Факт забавный, ведь именно братец является гордым хозяином почти всех пилюль и так далее в доме.       В нос бьет химическими бананами. Что-то среднее между жевачкой и ароматизированным молоком. Таким, знаете, из маленьких прямоугольных пачек с трубочками для питья. Слишком резко на его вкус, но могло быть и хуже.       Зачем-то Хвитсерк встряхивает пузырёк перед тем, как выдавить его в протянутую ладонь. Растопыренная, она двоится и ходит из стороны в сторону. Бутылёк, наконец, громко булькает и выплевывает слишком много. Банан тягуче капает сквозь пальцы и в слив.       Ивар довольно урчит ему в спину, опасно кренится на сторону. Случайно пихает так сильно, что подкашиваются колени. Не страшно, впрочем: горячие руки поддерживают Хвитсерка за талию, пачкая скользком:       — Блядство! Я теперь весь в этой ерунде. У нас намечаются бои в желе? — Он улыбается собственной шутке, хватается за влажный акрил в попытке снова не рухнуть. Дёргается в следующий момент, потому что растрёпанная иварова голова подлезает ему под руку.       Брат облизывает вымазанный отпечатками бок:       — Эта хрень сладкая, прикинь. Может завтра сделать с ней утренний кофе? Будем как бариста из ёбанного Старбакса.       Шатко поднявшись, Ивар пропихивается ему в рот, возит фруктовыми подушечками по языку. Пару раз и на пробу толкает глубже, вынуждая расслабить горло и прихлюпнуть слюной.       Хрень действительно оказывается сладкой.       Хвитсерк морщится, думая, что кофе с ней будет крайне дерьмовым на вкус. Ещё думает: а не выломают ли они раковину, если закинут туда его ногу? И точно знает: не выломают.       Ладонь уходит. Хозяйски ощупывает поясницу. Не стесняясь оттягивает резинку трусов. Хвитсерк шумно выдыхает, раскрываясь под скользкие пальцы. Осторожные пока, но всё равно больновато — пьяный Ивар не терпелив.       — Хороший Хвитсерк. — Хриплый шёпот раздаётся над самым ухом. — Мой послушный. Ты мой, Хвитсерк?       Хвитсерк кивает:       — Твой… — пока рука его нашаривает чужое бедро. Сжимает, устраиваясь на нём удобней.       Привычный жест, на который отвечают привычно, вплетаясь пальцами меж костяшек.       — Она тебе не подходит, Хвитс. Она никогда не будет любить тебя так как я.       Не слушая уже ничего, Хвитсерк снова кивает.       — Вам лучше расстаться.       И кивнёт он еще не раз и не два, бездумно со всем соглашаясь.       — Или я подожгу её дом. — Произносится будто бы между прочим одними губами. — Обещаю.       Так банановая ему нравится.