мёртвые красавицы.

      — Катька-Катюша совсем не своя от счастья… куда идет только в таком шлюльем виде? неужели парень появился? — презрительно фыркает, взглядом наблюдая скромно идущую по двору девушку.       — тьфу на неё! я то думала, что девочка она приличная! книжки ведь всегда таскала с Библиотеки, нам помогала, с малышнёй возилась и училась на отлично. что ж случилось с Катькой?       — плохая любовь, кажись.              — стой, Катюш, ты не так всё поняла! — кричит вдогонку, но она захлопывает дверь перед его носом и быстрым шагом (настолько, насколько ей позволяли каблуки) зашагала к выходу из обоссанного бомжами подъезда. в глазах мутно от слёз, ничего не видно, но она упрямо шагает вперед. и только вперед. Катерина-Катюша-Катька упорная. и измена какого-то мудака на неё никак не повлияет.       ... но поплакаться можно.       — Насть, он изменил мне с блондинкой! — кричит в трубку, не обращая внимания на прохожих. слезы из глаз по щекам ненавистным дождём, черные круги под глазами от туши размазанной, помада давно сделалась подтеками. и это в совокупности с коротким платьем, сетчатыми колготочками, высокими каблуками и лёгкой джинсовкой.       телефон в руках — единственный помощник. взглядами её лупят ненавистные дворовые – каждого поголовно знает, от этого не легче.       Настя по ту сторону поливает его грязью, матов не счесть, но она старается. всё для Катерины-больше не Катюши-Катьки.              Луна со скорбью глядит через полупрозрачную шторку на страдающую Катерину, стоящую у зеркала и нервно закуривающую.       — волосы до зада, значит? — брови сдвигаются к переносице, она медленно тушит окурок и берёт кухонные ножницы.       — здрасьте, баб Люд! здрасьте, баб Надя! — искренне улыбается и шествует мимо, но нервозность присутствует — всё теребит ткань нового и, кажется, дорогого платья.       — ишь чё! — начала Надежда, как только девушка отошла на прилично-неприличное расстояние, — ты видела Катеринкину то прическу?! стыд и срам таким коротким волосам!       — а были ведь такие красивые… —вздыхает Людочка и качает головой.              — Катериночка, дорогая! — окликает женщина за сорок с площадки детской, — можешь за Никиткой посмотреть? мне на две минутки в магазинчик надо, а одного боюсь оставлять! — сильно жестикулирует, чуть ли не бьет Катюшу по лицу.       — хорошо, Мария Степановна. — уже не улыбается, лишь присаживается на скамейку неподалеку от играющего дитя и устремляет на него взгляд.       через несколько мгновений он замечает её и подходит:       — Кать! а тебя почему плохой бабушки называют? — наблюдает, как брови её приподнимаются.       «вот шлёндры мерзотные.»       — не знаю. они просто завидуют мне, Никитка, — подмигивает и откидывается на скамейку, достав сигарету и розовую зажигалку.       очередной кулак в стену в порыве.       — мразь! сука! чем она лучше меня?! — кричит, бьёт стену уже двумя кулаками, не обращая внимания на кровоточащие костяшки. слёзы из глаз по щекам ненавистным дождём, но тушь уже не размазана, да и помады нет. а чувства только хуже стали, будто она рассталась с ним не два месяца назад, а сегодня днём буквально.       а утром она всё равно улыбается ненавистным бабкам у подъезда, проходит мимо и слышит шептания — Катерина-Катька никогда не плакала и не плачет, а случай двухмесячной давности всё не даёт им покоя. она ведь больше не плакала. и не плачет. никогда.       даже в углу старой, затхлой библиотеки. даже перечитывая егоё любимую книгу и вспоминая моменты, которые онА любилА больше всего.       даже по звонку с любимой Настюшей – её так всегда любимая девушка и называет. даже в эти моменты она ни капли не завидует и не плачет тихо, выключив микрофон.       даже в ночь после лишения себя чудесной копны волос — ей завидовали все. а теперь завидуют лишь маленькие девочки, наблюдая за тем, как высоко она держит подбородок, за тем, как пряма её спина.       так было всегда. как у Катерины-Катюши-Катьки, так и у теперешней Катерины-Катьки.