Всё, как у людей

— Я тебя здесь подожду, — Андрей опирается на железный бортик, ограждающий лестничную клетку пятого этажа, и ободряющее кивает, — на всякий случай. — Да понял я, ладно, — Миша глубоко вдыхает, унимая дрожь в руках, и проворачивает ключ в замочной скважине. Только бы отца не было дома. Пустая квартира встречает его могильной тишиной и тошнотворным запахом пота и алкоголя. Миша нажимает на выключатель, но лампочка не загорается. Перегорела что ли. Отцовские грязные ботинки стоят у табуретки, значит он дома. Горшку это не нравится, но уходить уже нет смысла — он слышит шаркающие тяжёлые шаги в коридоре. Миша идёт на кухню раскладывать купленные продукты. Из холодильника неприятно воняет, а скисшее молоко — единственное, что в нем есть. Отец тенью мелькает в проходе и грузно падает на стул. Вместе с ним в ноздри забивается сильный запах разлагающегося тела, и Миша замечает у того на щеке следы засохшей рвоты. С похмелья — значит злой как собака. Горшок чувствует на себе пристальный отцовский взгляд, слышит его свистящее дыхание, и волосы на затылке неприятно потеют от страха. Миша ненавидит себя за то, что он всё ещё боится до трясучки в коленях это жалкое бесполезное существо, которое спит в собственной блевоте и не может поджечь сигарету из-за тремора в руках. Он оборачивается на отца: тот сидит, откинув голову на стену, и щурится от яркого солнечного света, бьющего в окна. Миша достает чашку, наливает холодной воды и бросает таблетку от похмелья. По себе знает, как тяжело бывает с утра. Он громко ставит кружку на стол, привлекая внимание. Отец жадно, с причмокиванием пьет воду. Сушняк дикий. Он внимательно смотрит на Мишу, дёргая губами. — Откуда деньги достал? — отец кивает головой на пакет, лежащий на стойке. — Я работаю. — Да ну, — он, издеваясь, присвистывает, — ты и работать? А как же твоя группа, свобода, «я панк, ворочу, чо хочу», уже забыл? Не вкатило? — Если хочешь что-то сказать, говори прямо, а не растекайся мыслью по древу, — злится Миша, — мне некогда твои упрёки слушать. — Ах некогда, — отец поднимается, замирая в паре сантиметров от Горшка, — а может это ебырь твой деньги дал? М? У Миши трясутся ноги от страха и отвращения. Его чуть не тошнит от удушливого запаха алкоголя и немытого тела. — Думаешь, я не знаю, что ты под мужика лег? — отец выдыхает прямо Горшку в лицо, — видимо я тебя мало бил, раз ты таким позорищем вырос. Миша вжимается спиной в холодную стену и зажмуривает глаза. Хочется заорать, но горло стискивает, и кровь стучит в висках. — Знаешь, как таких, как ты, называют? — Горшка обманчиво нежно треплют по волосам костлявой жёсткой рукой. Миша молчит не в силах выдать ни звука, — шлюхами, Миш. Сухой голос отца звенит в ушах, и Горшку хочется сжаться до размеров фасолины. Он знает, что за этим последует. Звонкая пощёчина эхом разносится по пустой квартире. След от удара горит, и Мишино тело дрожит. К этой боли никогда не получится привыкнуть. Он не помнит, как смог оттолкнуть высохшее тело отца от себя, как добрался до прихожей и на ходу схватил оставленные рядом с дверью кеды. Открыл дверь на автомате и прямо в носках выбежал на лестничную клетку. Даже холодный грязный пол не привел Мишу в чувство. Бежать, только бежать, не оборачиваться, не думать. Подальше отсюда и навсегда. Кровь шумит в ушах, перед глазами мельтешат ступеньки и яркие окна подъезда. Он забывает следить за ногами, прыгает через несколько ступенек, а страх все сильнее сжимает сердце. Он не понимает, что происходит, когда кто-то с силой хватает его за руку и прижимает к своей груди. Миша вырывается и вроде даже что-то орет. Он не знает. — Дыши, Миш, дыши, — Горшенев не помнит, кому этот голос принадлежит, но он такой теплый и родной, и Миша дышит, судорожно хватая ртом воздух. Сердце с силой бьётся о ребра, грозясь пробить их насквозь, и холодная обида тянет в груди. Постепенно рассудок проясняется, и ноги подкашиваются от вмиг накатившей слабости. Сильные руки не дают упасть, нежно поглаживают по спине, и Миша вжимается носом в чужое плечо. Он дрожит всем телом, когда Князевский подбородок упирается в макушку и трётся о волосы. Андрей вытаскивает пачку сигарет из кармана, за спиной Горшенёва достает одну и зажимает между зубами. Одной рукой придерживает Мишу, второй поджигает ее. — На-ка затянись, — Князев подносит сигарету к чужому рту, и Миша жадно припадает к ней губами. Никотин ударяет в голову и рассеивает остатки тумана, — вот так, хорошо, — Андрей чувствует, как тело в его руках постепенно расслабляется, обмякая на его груди. — Давай, пойдем домой, — говорит Князев, когда Миша совсем успокаивается. Тот отстраняется, оседая на пол, и старательно натягивает кеды на замершие на холодном полу ноги. — Леша был прав насчёт отца, — говорит Миша, когда они сидят в теплом салоне машины, — когда сказал, что стоит просто забыть о его существовании, — поясняет он, замечая непонимание в глазах Андрея. Миша дёргает плечами, кутается в свою курточку и нервно сжимает колени. — Лёше проще на него забить, он его почти не знает. Ну, не пьяным, я имею ввиду. Я то помню. Он был хорошим батей до того, как стал спиваться. Миша заламывает руки от неуверенности, трёт нос основанием ладони. Кончики пальцев отчего-то холодеют, и глаза щиплет. — Я его даже в чем-то понимаю. Жена умерла, на руках двое детей. Мелких. С работы турнули, жизнь катится в пизду. Тяжело это, на ноги вставать. Я его боюсь страшно, но мне его жаль. Это плохо, да? Горшенев смотрит на Князева большими влажными глазами, ища в нем поддержку. Андрей мягко наклоняет его к себе и целует в лоб, сжимая голову руками. Миша довольно жмурится, ласкаясь. А Князеву за Горшенева больно и страшно. Люди таких, как он, разрывают на кусочки — стараются ими забить свои пустые сердца. Поэтому Андрей рядом, чтобы Миша сохранил себя целым.