Искушение

      Находиться с мужчиной в шатре один на один Чонгуку было без малого некомфортно.       Тот следил ястребом, лишь раз отвлёкшись на пришедшего с докладом воина, который, разложив на столе карту, принялся рассказывать, какие территории перешли под их контроль, а какие из племён ещё пытались сопротивляться. Омега нет-нет, да на альфу поглядывал и замечания чужие слушал, признавая через силу, что этот дикарь понимал, что делал, и был весьма недурным стратегом.       Лишь один момент его из равновесия вывел: когда воин к завоевателю обратился, назвав того «тайджи».       Чонгук внутренне похолодел, почувствовав, как на загривке волосы встали дыбом, когда осознал, наконец, в чьи силки прямиком угодил. Перед ним был один из сыновей шанью, а если собрать воедино всё то, что он уже успел увидеть и услышать, то вывод о том, какой именно, заставил неверяще облизать вмиг пересохшие губы. Ему не могло настолько «посчастливиться».       Как и о шамане племени юэчжи, о тайджи Тэхёне тоже слухами земля полнилась далеко за пределами территории гуннов. Младший среди своих братьев-альф, он мог только мечтать о наследовании престола, однако его амбиции и завоевания возвысили мужчину среди прочих детей шанью. Жестокий и несгибаемый характером, не знающий жалости к врагам, свободно идущий по головам к своим целям — этот альфа всегда добивался всего, чего желал.       Сейчас его взор пал на Чонгука, и он видел, что альфа от него не отступится.       Вместе с тем рядом с ним омега чувствовал ещё и то, что признавал сквозь крепко сжатые зубы: надёжность и способность защитить, крепость обещаний и силу слов, которые держали. Тэхён не был безобидным джейраном; с ним нога в ногу шагала сама смерть, словно верный товарищ, а его клинок наверняка отнял больше жизней, чем Чонгук готов был посчитать. Но он отчего-то безоговорочно верил, что своих обещаний и данных ему слов альфа не нарушит, верил, что его защитят от всякой напасти и даруют смерть его недоброжелателям за любой неосторожный взгляд.       Однако рядом по-прежнему предпочёл бы не находиться.       Запахнув потуже кафтан, Чонгук уселся удобнее и потянулся к небольшому столику, стоящему перед ним, на котором была расставлена его поздняя трапеза: щедрая порция хорхога, хуушуур, боорцог и кумыс. Показательно морить себя голодом он уж точно не собирался, поскольку считал это совершенной дуростью; питаться, похоже, в дальнейшем наоборот придётся как можно лучше — чтобы были силы противостоять несносному дикарю.       Ему с трудом удалось сдержать довольное урчание, ведь нежная баранина таяла на языке, а вот глаза закатывались сами по себе от того, как вкусно была приготовлена еда. В его племени тоже были искусные повара, но до баурчи гуннов тем явно далеко, и это стало ещё одной вещью, которую Чонгук признать готов — но только себе самому. Он с нескрываемым аппетитом тянулся к каждому блюду, игнорируя приборы и хватаясь за еду пальцами, которые после сыто облизывал.       Не знал: в эти мгновения его самого глазами поедали, жадно прослеживая каждый довольный мазок языка.       Покончив с трапезой, омега не удержался от любимого с детства жеста — похлопал ладошкой по животу и улыбнулся, правда, улыбка быстро растаяла: не хватало ещё, чтобы дикарь подумал, будто Чонгуку здесь хорошо. Поёрзав на подушке, чем привлёк на мгновение внимание раскосых глаз — надо же, даже боковым зрением мужчина умудрялся ловить малейшее движение с его стороны, — омега выпрямил спину и вскинул подбородок, отвернувшись так, чтобы даже краешком глаза не видеть своего пленителя. Чуть вздрогнул, когда за пределами шатра ветер с особой силой шваркнул о тканевую стену, и поёжился от лёгкой прохлады, что давно опустилась на степь с наступлением вечера.       И удивлённо вскинулся, когда ему на плечи накинули меховую накидку, насквозь пропахшую одним конкретным альфой.       Тэхён не упустил возможности полапать Чонгука, прикрывшись тем, что запахивал ткань на омеге плотнее, проводя ладонями по плечам и спине. Омега бросил быстрый взгляд в сторону притихшего воина, но тот даже глаз от поверхности стола не оторвал: или привык к подобному отношению своего тайджи к омегам, или в принципе не совал нос в чужие дела.       Вышколен, одним словом.       — Не ярись, змейка, — ощутив в запахе шамана лёгкий шлейф раздражительности, без намёка на издёвку проронил Тэхён. — Это всего лишь забота.       — Не думал, что варвар, сжёгший на своём пути несколько десятков деревень и поселений, знаком с таким словом, — не сдержался от язвительного укола Чонгук.       Любезничать с убийцей не станет, несмотря на громкие титулы. Играл с огнём и ходил по тонкому льду одновременно, но то ли от гнева совершенно разум потерял, то ли инстинкт самосохранения напрочь отсутствовал. И всё же вынудить альфу на себя злиться, очевидно, был не способен.       — Ты прав, в большинстве своём я не знаю, что такое жалость, — тяжёлый взгляд пригвоздил омегу к месту. — Но я отнюдь не монстр, каким ты меня считаешь. К тому же, — альфа криво усмехнулся и заправил Чонгуку прядь волос за ухо, — разве можно обращаться со своим омегой как-то иначе?       — Я не твой, дикарь, и твоим не стану! — разве что зубами не клацнул он.       И вновь задохнулся, когда его губы взяли в плен, юрко нырнули языком в рот, огладив его собственный, и без последствий успели отстраниться, сыто облизнувшись напоследок. Чонгук тяжело задышал, пытаясь справиться с гневом — этот варвар других чувств не заслуживал, — и с недовольством посмотрел на чужую довольную улыбку.       — Мой, змейка. Твоё отрицание этой истины не изменит.       Буркнув себе под нос, что, видимо, все альфы племени гуннов — неотёсанные грубияны и наглецы, Чонгук улёгся на подушки под беззлобный смех мужчины и повернулся к нему спиной. Тот оставил его в покое лишь после того, как поправил сползшую накидку и прикрыл ею и омежьи ноги, чтобы он не замёрз, после чего вернулся к своему воину и обсуждению стратегий. Принимать внимание альфы Чонгуку не хотелось, но и мёрзнуть — тоже.       Он плотнее закутался в мех и уткнулся в тот носом, незаметно и бесшумно втянув запах Тэхёна. Внутренняя сущность отозвалась тут же: тело расслабилось, напряжение, словно сидевшее до этого мига в груди пружиной, отпустило, позволив задышать полной грудью. Тревога полностью не улетучилась, но всё же немного ослабла, не сжимала в своих кулаках сердце и голову так крепко.       Отчего же так спокойно рядом с самым жестоким альфой восточных степей?       Однако сколько бы ни вертелся и как бы удобно ни лежал, заснуть Чонгук так и не смог. Чуждое сердцу незнакомое место, чужаки за спиной, дикари, положившие на него глаз, и омеги, без лишних слов принявшие его за врага, как-то не очень способствовали крепкому и здоровому сну, даже если брать во внимание то, что присутствие Тэхёна успокаивало. Подслушивать разговор мужчины не было желания, но обрывки фраз в памяти всё равно застревали, отвлекая и мешая уплыть в небытие. Но когда альфа вновь опустился перед ним на корточки, Чонгук успел только нахмуриться, разглядывая разноцветные ягоды, что принёс ему в широкой глиняной чаше Тэхён.       — Ядовитые? — недоверчиво окинув взором подношение, омега сел, невольно отпрянув подальше.       Альфа сверкнул в улыбке острыми кончиками клыков.       — Ты был бы уже мёртв, если бы я хотел твоей смерти, — тот качнулся вперёд, вновь оказываясь слишком близко, и насмешливо шепнул: — И уж точно я не стал бы прибегать к омежьим способам убийства.       Задохнувшись от возмущения, Чонгук открыл рот, чтобы в очередной раз высказать этому несносному дикарю всё, что о нём думал, но альфа оказался проворнее: взяв из чаши первую попавшуюся ягоду, просунул ту между его губ, вынудив замолчать ещё на вдохе. Инстинктивно сжав челюсть, омега раскусил ягоду, и хмурая морщинка на его лбу превратилась в удивлённую.       — Вкусно?       Чонгук утвердительно кивнул, продолжив жевать, но замер, когда до него донеслось урчание — мягкий грудной звук, который умеют издавать только альфы и который весьма сложно услышать, поскольку к такому проявлению собственничества те прибегали достаточно редко. Всего на мгновение омега потерял бдительность, заслушавшись, но уже в следующее вновь насупился и, забрав у мужчины чашу, с ворчанием отодвинулся едва не к самой стенке шатра.       Что ж, своё слово Тэхён действительно держать умел: Чонгука брали, как крепость, используя любые доступные средства, не брезгуя играть грязно и нечестно, — для альфы был важен лишь итог, но никак не пути его достижения. Однако и от лакомства омега отказываться не стал; он ничего не просил и не его забота, что вокруг него едва не с бубном плясали.       Из всех ягод Чонгук узнал только землянику и чернику, что в достатке водились в его священном лесу, но вот остальные ему были не знакомы.       — Это облепиха, — зажав меж пальцев оранжевую бусину, Тэхён поднёс ту к самым омежьим губам, но упрямый Чонгук самостоятельно взял ягоду из чаши, проигнорировав вытянутую руку и понятливо-горделивую усмешку. — А это, — альфа, усвоив урок, лишь указал на крупную ягоду чёрного цвета, не став трогать, — черёмуха.       Несмотря на то, что ему понравился вкус каждой, своё подношение омега уплетал за обе щеки с самым что ни на есть безэмоциональным лицом, чтобы не доставлять Тэхёну удовольствия проявить свои альфьи замашки. Не знал, что таким поведением лишь ещё сильнее привлекал мужчину, воспламенял в том желание обладать им, Чонгуком, и заявить на него все возможные права, начиная с самой метки.       Вновь бдительность потеряв, растерянно глазами хлопал, когда его за шею к себе притянули и с губ кисло-сладкий сок слизали широким мазком влажного языка. Альфа воспользовался чужой растерянностью и в рот чонгуков скользнул, разделив на двоих вкус ягод и самого омеги, до которого уже сейчас Тэхён был невероятно жаден. Отмерев, Чонгук таки цапнул от души завоевателя за губу и отпихнул от себя, яростно пытаясь сдышаться от чужой наглости.       — Однажды ты ответишь мне, змейка, — понизив голос, от чего у Чонгука по коже пробежали мурашки, хрипло припечатал мужчина, смахнув с губы языком гранатовую каплю. — И в тот же день, когда почувствую твоё согласие, я возьму тебя, чтобы никто не посмел сомневаться в том, кому именно ты принадлежишь.       — Я тебе не раб и не собака, чтобы иметь хозяина, — сверкнув очами. — А ты всё ещё дикарь, чьи варвары уничтожили мой священный лес и загнали остатки моего народа умирать на болота!       Лицо Тэхёна ожесточилось и посуровело, глаза цепко захватили взгляд омеги.       — Я — тайджи Тэхён, третий сын великого шанью гуннов Тоуманя, — выдали ему без привычной мягкости в голосе, отчего он покрылся гусиной кожей. — А ты, вероятно, всё ещё не понял, что я не безобидный младенец, верящий в невиновность этого мира, а воин, рождённый убивать и править. Гуннов не воспитывают нежными и ранимыми, змейка, мы с детства учимся держать клинок и либо обращать своих врагов в бегство, либо лишать их жизни. И моя к тебе доброта — не следствие моего воспитания, это мой осознанный выбор. Надеюсь, однажды ты научишься понимать и различать, кто я для тебя, и кто — для всех остальных.       Резко поднявшись, Тэхён спешно покинул шатёр, но Чонгук успел заметить, как напряглась его челюсть, которую тот крепко стиснул, сдерживая в себе и гнев, и лишние слова, чтобы не задеть за живое. И это то, о чём он совсем недавно думал: в груди тут же поселилась тревога, внутри вновь скрутилась пружина напряжения, а находиться в шатре в одиночку стало неуютно.       Однако и признавать за собой какой-либо вины или неправоты омега не собирался. Разве он сказал дикарю неправду? Или несправедливо обидел, упомянув деяния, которых тот не совершал? Конечно же нет, но вот внутренняя сущность с ним была в корне не согласна; та скреблась и выла, умоляя пойти за альфой, обнять того и успокоить, чтобы комфортные феромоны вновь обнимали за плечи, как и несколько минут назад. Именно из-за этого разлада со своей омегой Чонгук и не мог найти покоя.       Мозг мыслил здраво, а сердце ему не подчинялось.       Аппетит как-то разом исчез, чаша в руках стала казаться неподъёмным грузом. Звучало смешно в контексте всех произошедших событий и чонгукова к завоевателю отношения, но из шатра словно бы всю радость вместе с воздухом откачали. Злясь на самого себя, он отставил чашу на столик и плюхнулся на левый бок, лицом к выходу, чтобы хотя бы успеть увидеть опасность, если та решит на поклон заявиться. Здесь у омеги не было друзей, одни лишь враги, либо желающие ему смерти, либо не гнушающиеся возможности его телом попользоваться, в этом сомнений не было.       Сон очень долго не шёл. Всё, что позволяло сознание — ненадолго провалиться в дрёму, но и та была достаточно поверхностной. Первый раз он проснулся, когда со столика кто-то убирал посуду после его трапезы, пока варвар весь процесс внимательно контролировал; второй — когда ему, свернувшемуся в комочек, подтыкали накидку и дополнительно накрывали сверху тёплыми шкурами. Чонгук не хотел чувствовать никакой благодарности, но проклятая внутренняя омега всё решила за него, негромко помурчав альфе за его заботу. В третий раз он предпочёл бы не просыпаться, но именно в этот раз обратно даже в дрёму провалиться не смог.       Дикарь спал рядом, и расстояние между ними было не больше локтя.       Однако разбудила Чонгука вовсе не близость волнующего его омегу альфы: по ту сторону шатра, в задней его части, послышались чьи-то осторожные шаги.       Нахмурившись и напрягши слух, Чонгук приподнялся; его глаза достаточно быстро к темноте приспособились, распознавая очертания стола и ящиков, но более всего виднелась чья-то фигура, притихшая снаружи. Омега замер тоже, размышляя над тем, стоило ли будить Тэхёна; если это всего лишь кешиктены, что устроили обход и просто убеждались в безопасности своего тайджи, он лишь понапрасну поднимет тревогу.       Напряжённое тело вздрогнуло, когда слух глухой хлопок уловил. Тишину потревожил тихий треск разрезаемой ткани, в ярком свете луны, проникшем в шатёр сквозь образовавшуюся щель в человеческий рост, блеснуло лезвие кинжала… Сие действие мозг достойной причиной запаниковать посчитал, но от страха, сковавшего каждую клеточку, теперь Чонгук и шевельнуться не мог.       Меж тем свет в прорези собой заслонила крепкая мужская фигура; наверняка определить, альфа или омега, было довольно сложно: и те, и другие здесь военное обмундирование носили, что зрительно прибавляло мощи. В руках мелькнул крепкий лук, на тугую тетиву которого уже легла ждущая своего часа стрела с металлическим наконечником, кончик которой своей жертвой выбрал уже вусмерть перепуганного шамана.       Шевеление справа от него раздалось в то самое мгновение, когда прыткая стрела устремилась к своей цели, твёрдой рукой спущенная. Чонгук вскрикнул, когда мир перед глазами закружился, а его самого крепко к лежанке прижали, сильным телом накрыв едва ли не целиком. Омега шумно дышал, с паникой пытаясь совладать, однако боли в теле не почувствовал.       Зато горечь гнева в чужих феромонах — весьма.       Громкий злобный рык наполнил помещение, от чего Чонгук, как мог, голову в плечи вжал и заскулил тихонько. В волосы ему тут же вплелась крепкая горячая ладонь в попытке успокоить, он ртом воздух хватал, чтобы совершенно не задохнуться от изобилия чувств. Голосов в шатре умножилось, те в неразличимый гомон слились, не давая возможности разобрать ни слова. А когда блаженная тишина наконец вновь окутала пространство, омега обнаружил себя сидящим в метре от Тэхёна, который с едва сдерживаемой яростью косился на стрелу через плечо.       Шатёр уже не был тёмен, свечи, горевшие накануне, вновь были зажжены, освещая каждую пядь, однако Чонгук лишь на варваре сосредоточился. Хмуро пронаблюдав, как тайджи пытался самостоятельно дотянуться до стрелы, Чонгук не выдержал — точнее, не выдержала его целительская жилка, что жила в нём с рождения. Звонко цокнув и возведя очи горе до кучи, он придвинулся к альфе, усевшись позади, и, не церемонясь, оттолкнул его руку, чем вызвал беззлобную усмешку, что глаз не коснулась.       — Неужели решил сжалиться над недругом?       Омега ему не ответил — вместо этого поджал губы и, крепко ухватившись за древко стрелы, что вошла в тело аккурат между лопаткой и позвоночником, резко дёрнул ту на себя. Сидевший перед ним альфа не издал ни звука, но Чонгук видел, как напряглось тело и заходили ходуном желваки на его лице из-за крепко стиснутых челюстей: лишь так мужчина позволил своим эмоциям проявиться.       — Если способен чувствовать боль, значит, ещё не всё потеряно, — хмыкнул шаман.       Жалости к варвару не испытывал, и потому действовал немного грубо, однако рану лишний раз старался не тревожить и дыру на рубахе дорвал аккуратно, схватившись пальцами за края. Рана кровоточила и выглядела довольно серьёзной, хотя стрела вошла не слишком глубоко, и всё же простой примочкой или отваром её было не вылечить — тут только игла с нитью справятся.       — Плоть немощна, — пожал плечами Тэхён. — Она подвержена болезням, голоду, усталости и прочим человеческим слабостям. Но если твой дух силён, плотской боли будет не под силу ни сломить тебя, ни вынудить отступиться от цели.       — А как насчёт смерти? — резонно поинтересовался Чонгук. — От неё тебя тоже крепость духа спасёт?       Недовольство непрошеным гостем ворвалось в голос. Волноваться за человека, что сжёг твой священный лес и забрал тебя из родного дома, пусть и не своими руками — это так примитивно и по-омежьи… Но он со своей сутью ничего поделать не мог: за жизнь этого варвара ратовала и внутренняя омега, и сущность целителя, ценившая каждую жизнь.       — Рановато ты начал сдаваться, — довольно усмехнулся мужчина. — И суток не прошло, а уже за мою жизнь волнуешься.       — Я не…       — Это был не вопрос, змейка. Ты слишком упрям, тебе недостаёт смелости признать, что я тебе симпатичен, поэтому ты дерзишь, огрызаешься и выпускаешь иголки рядом со мной, но однажды поймёшь: жизнь слишком непродолжительна и непредсказуема, чтобы тратить её на подобные глупости, как гордость.       Чонгук с ответом не нашёлся и рот на замке держал, чтобы самому себе ещё глубже яму не выкопать. Громко крикнув, одного из кешиктенов дозвался и наказал ему необходимые инструменты раздобыть, чтобы о тайджи позаботиться, и воин, ни слова не проронив, с лёгким поклоном его волю исполнять отправился. И нескольких минут не прошло, как омега уже получил всё, что требовалось, и приступил к довольно привычным для него действиям, постаравшись не вспоминать, что ему поклонился личный страж самого тайджи гуннов.