Искушение

      Чонгук распахнул веки и резко сел, удивлённо заозиравшись по сторонам. Он по-прежнему находился в шатре тайджи, однако обстановка невообразимым образом изменилась за то время, пока он спал: исчез стол со всеми свитками и картами, зато сундуки и ящики оказались уставлены горящими свечами, создавая определённую атмосферу. Опустив глаза, недоумённо осмотрел собственный наряд, которого на нём не было и в помине, когда он укладывался спать накануне вечером.       Кто и когда умудрился переодеть его таким образом, что он даже не проснулся?       Вместо старенькой плотной рубахи, распашного кафтана и холщовых штанов грязно-коричневого цвета он оказался облачён в невероятно приятный к телу тёмно-вишнёвый шёлковый расписной халат до пола, с длинными рукавами, и накидку из чуть более плотной ткани, отделанную меховым воротником. В его косы, на которых не далее чем вчера с серебряными колечками перемежались обычные деревянные бусины, сегодня были вплетены золотые монеты с круглыми и квадратными выемками по центру. Шею украшало тяжёлое золотое ожерелье с топазами, на пальцах вместо привычных колец красовались золотые перстни, а ещё Чонгук чувствовал, что его талию тоже опоясывала тонкая цепочка.       Рой вопросов в голове не успел свести с ума: полы шатра распахнулись, впуская внутрь его завоевателя. Омега нахмурился, поскольку не планировал в ближайшем будущем даже мысленно называть этого дикаря своим, но ему словно больше были не подвластны ни мысли, ни чувства. Альфа был одет гораздо проще — на том были лишь обычные хлопковые брюки и кожаные сапоги, верх оказался совершенно лишённым всякого прикрытия, демонстрируя крепкие мышцы груди и рук, покрытые рисунками, паутинку вен, что оплетали предплечья, а также фигурно вылепленные кубики на животе.       Гулко сглотнув, Чонгук невольно отполз чуть дальше.       Его пришли соблазнять и, судя по тому, что творилось у него внутри, весьма успешно со своей задачей справлялись.       — Не приближайся, — хотел яростно прошипеть, но вместо этого беззащитно выдохнул, в противовес всем существом тянясь к альфе, что уже сокращал меж ними расстояние.       — Твои слова так расходятся с действиями, — хмыкнул мужчина, присев перед омегой на корточки, и Чонгук с удивлением обнаружил, что его ладонь вцепилась в ткань чужих свободных штанов на бёдрах. Когда успел?.. — Даже в твоих глазах я вижу полыхающие костры желания, змейка.       Опустившись на колени, Тэхён уверенно примкнул к его устам, за бёдра притянув к себе поближе и втягивая в лишающий рассудка поцелуй, а омега внезапно оказался совершенно обессилен, обезоружен чужой пылкостью, и не смог ни оттолкнуть, ни засопротивляться. Что с ним происходит? Почему даже мысленного протеста на этот акт не возникло? Почему поцелуй начал казаться таким сладким и желанным, а в груди разлилось приятное томление, что неукротимо перетекало в предвкушение? Это какая-то магия? Или ему что-то подмешали в еду, чтобы он стал более сговорчивым и податливым?       Как бы то ни было, Чонгуку абсолютно не повиновались мысли и тело, противостоять сумасшедшему напору не получалось, — хотелось только поддаться желаниям внутренней омеги, которая мысленно уже едва ли не оседлала своего альфу и получала наслаждение. Он поверженно простонал, когда горячие губы переместились на его шею, принявшись выцеловывать бьющуюся жилку и втягивать в рот кожу прямо над запаховой железой.       Казалось, словно каждая его частичка вдруг стала безумно чувствительной, сердце на каждое прикосновение грубых ладоней откликалось и выпрашивало больше. Он и помыслить не мог, что возможно желать кого-либо настолько сильно — словно с жизнью простится, если мужчина отстранится и прекратит его касаться. Ему хотелось сделать всё то же самое: губами изучить всего Тэхёна, клыками впиться в железу, глубоко в себя принять его плоть, а затем и сильное семя, от которого он точно понесёт… Сам не заметил, что собственные руки уже вовсю изучали крепкое горячее тело, проминая пальцами мышцы, потирался о скулы и шею лицом, оставляя свой запах, отчего хотелось скулить.       Альфа силён. Альфа сумеет защитить свою омегу. От этого альфы он может зачать здоровое потомство.       Когда с его плеч одновременно потянули и накидку, и халат, Чонгук безропотно поддался, без возражений позволил тёплым рукам скинуть ткань, что повисла у него на талии и сгибах локтей, и огладить оголившиеся участки своего тела. Он безостановочно кусал губы, пытаясь заглушить рвущиеся с языка звуки, но слишком уж желанным был этот тесный контакт с доминантным представителем противоположного пола.       Прикрыв глаза, Чонгук рвано дышал, извиваясь, пока большие ладони жадно прокладывали по медовой коже путь от самой шеи до живота. Альфа по-прежнему нетерпеливо губами исследовал его горло, прикусывал удлинившимися клыками нежную кожу, но отметин не оставлял и боли не причинял — лишь голову затуманивал. Стоило влажному шершавому языку пройтись по запаховой железе, Чонгук нетерпеливо заёрзал, надавив ладонью на светлую макушку, вынуждая Тэхёна опуститься вслед за рукой — к груди, рёбрам и косым мышцам.       — Неужели уже просишь? — осклабился тот, шепнув вопрос в приоткрытый розовый рот.       Чонгук уже мало соображал и совсем не отдавал отчёта своим действиям: его разум словно находился под сладостным гипнозом. Но какая разница, если ему так хорошо, верно?       — Коснись меня, альфа… — проскулил, подавшись вперёд, чтобы теснее и ближе; взяв красивое лицо в кувшинку ладоней, принялся покрывать то короткими чмоками, которые были призваны точно растопить мужское сердце. — Пожалуйста, коснись меня…       Совершенно растеряв стыд и здравое мышление, Чонгук перебрался на крепкие мужские бёдра и принялся хаотично тереться о те, чтобы хоть немного сбросить напряжение. Заметив его действия, Тэхён сыто улыбнулся и одобрительно заурчал, сжав ладонями омежью талию, чтобы направить и помочь своей паре получить то, чего она так отчаянно желала. Чонгук безостановочно издавал звуки, мурлыкал, потираясь лицом о вкусно пахнущую шею, и охотно отвечал на каждый поцелуй, безропотно пропуская в рот настырный язык. Никогда прежде он не терял головы от близости альфы, ещё никто не смел касаться его так собственнически и откровенно, как Тэхён, который ни в чём себе не отказывал.       — За острыми клычками пряталась такая сладкая нежность, — урчал мужчина, покусывая его грудь и туго затягивая в рот песочные бусины сосков. — Нужно ли было так сопротивляться и лишать себя удовольствия?       Чонгук уже не мог нормально дышать от захлестнувших его эмоций — только сильнее прижимал к груди тэхёново лицо, молчаливо умоляя не останавливаться, и хаотично тёрся пахом о его живот и бёдра, чувствуя, что уже приблизился к моменту освобождения. Волосы на висках и лбу взмокли от пота и кое-где прилипли к коже, крепкие альфьи руки растирали капельки влаги по спине, что в свете свечей поблёскивала, словно грани алмаза. Плоть, которую плохо скрывал тонкий шёлковый халат, крепко стояла, оттягивая ткань, а промежностью он при каждом движении ощущал не менее возбуждённый член альфы.       Естественная смазка, что щедрыми ароматными сгустками уже струилась по его бёдрам, насквозь промочила халат и запачкала чужие штаны, и, учуяв ту, Тэхён не сдержал короткого рыка. Не церемонясь, задрал ткань, оголив Чонгука и снизу, приласкал грубыми ладонями внутреннюю чувствительную сторону и скользнул прямиком к расселине между сочных ягодиц.       — Посмотри, какой ты уже мокрый для меня, — жарко выдохнул ему в заалевшее ушко и прикусил мочку, с удовольствием отметив рассыпавшиеся по коже мурашки. — Твоё тело просило меня всё это время, а ты не позволял мне доставить нам обоим удовольствие.       Омеге было невдомёк, чего от него хотел мужчина. Он целиком сосредоточился на своих ощущениях и на приближающемся оргазме, а от жара, которым полыхало всё тело, уже было трудно дышать. В эти самые мгновения Тэхён казался ему самым желанным, самым необходимым и важным, Чонгук не понимал, почему всё это время шипел и кусался вместо того, чтобы отдаться в умелые руки.       — Мой дикарь, — рвано всхлипнул за секунду до того, как Тэхён голодно впился в его рот, а сам Чонгук — оглушительно сильно кончил, проскулив в поцелуй и запачкав семенем их обоих…       Резко вскочив, Чонгук захлебнулся воздухом, пытаясь отдышаться. Сердце в груди колотилось о рёбра с бешеной силой, тело знакомо взмокло — струйки пота стекали по скулам и шее, родная рубаха прилипла к позвоночнику. Шалыми глазами осмотревшись, он наткнулся на блестящий взор стоящего у стола альфы, который так же шумно дышал, но выглядел расслабленным и… удовлетворённым.       — Т-ты! — хрипло гаркнул и недовольно нахмурился: хотелось ведь громко возмутиться! — Да как ты посмел забраться в мой сон?!       Прежде до омеги лишь доходили слухи о том, что доминантные альфы способны проникать и контролировать чужие сны, пуская их в нужное им русло, но по-настоящему сильных альф были единицы, и ни с одним из них Чонгук не сталкивался прежде лицом к лицу. Зато теперь сумел прочувствовать все прелести этого воздействия на себе.       — Не делай вид, что злишься, змейка, — усмехнулся мужчина, бесстыдно уложив ладонь на свой пах: под тканью брюк легко угадывались очертания возбуждённого члена. — Тебе понравилось так же, как и мне, иначе ты бы не кончил.       Опустив взор вниз, Чонгук выпучил глаза, подавился воздухом и закашлялся.       Влажное пятно на штанах и явно чувствительная после оргазма плоть подтверждали каждое слово.       Он против воли ощутил, как запылало лицо — и от стыда, и от злости на себя самого. Столько времени доказывал, что варвар ему противен, дерзил и демонстрировал непокорность, а в итоге сдался в первую же совместную ночь в общем шатре. И неважно, что это произошло лишь в его голове!       — Это были не мои эмоции, ты всё мне внушил!       — Я могу лишь создать нужную мне иллюзию, поработать над обстановкой, но над твоими чувствами я не властен. — Тэхён незаметно подкрался ближе и опустился перед омегой на корточки, отчего по телу прошлось знакомое томление. Чонгуков подбородок вновь оказался зажат меж чужих пальцев, а шёпот демоном-искусителем полился в уши: — Просто признай, что тебе было хорошо со мной. Признай и сдайся, и я позабочусь о том, чтобы ты до конца жизни был залюблен и обласкан.       Тело задрожало слишком очевидно, чтобы омега сумел это скрыть или хотя бы попытаться, но Тэхён и так знал, как оно на него реагирует. Они всё ещё не делили ложе лишь потому, что его змейка упрямилась, показывала свой своевольный характер и зубки, отказываясь признавать очевидное — в противном случае завоеватель уже бы сделал Чонгука своим и не побоялся поставить метку.       Ему одного взгляда глаза в глаза хватило, чтобы узнать своё.       — Сам говорил, что тело немощно, — прохрипел Чонгук; альфа скептично вскинул бровь, не веря ни единому слову. — И то, что оно на тебя откликается, ещё не значит, что я готов сдаться.       — По тому, кого ненавидят, не горят сердцем, мой прекрасный омега.       От него отходят и не боятся спиной повернуться. Тоже поразительный постулат: от чужака стрелы в спину не ждал, когда от одного из своих воинов ту получил и только чудом в живых остался. Для Чонгука Тэхён — сложная загадка, ему мыслей чужих не понять и уверенностью не заразиться, они по-разному свою жизнь проживали и даже в детстве противоположные истины в себя с молоком папы впитывали: одного жизнь отнимать учили, второго — всячески ту оберегать. Омега хвалиться не любил и не стремился, но был способен и с того света душу вытянуть, крепко богам своим помолившись и щедрую жертву принеся всем без исключения.       И эти два противоположных сердца друг другу предписаны вопреки всем здравым смыслам.       Такое принять не по силам за одни сутки, да и желанием этим Чонгук не горел, пусть и отрицать было глупо. Знал, что его внутренняя омега дикаря своим альфой едва не с первого взгляда приняла и готова с тем род продолжить, но разум образу жизни того противился, не хотел с убийцей связываться. И всё же в борьбе со стремлениями сердца явно в будущем потерпит поражение.       — Ты нашёл того, чью стрелу словил ночью?       Глядя на широкий разворот плеч, Чонгук вспомнил о ране, о которой несколько часов назад самолично заботился, и собственная спина в том же месте заныла от фантомной боли.       — Мои кешиктены перехватили его на отступах от шатра, — не воспротивился омежьему желанию направить беседу в более безопасное русло.       — И кто это? — Сам не заметил, как от любопытства вперёд подался.       — Один из моих воинов, — с ним охотно поделились информацией. — Мелкая сошка, у таких самостоятельно подобные решения принять духу не хватит — значит, по чьей-то указке действовал.       — Но у меня нет здесь врагов…       Озадаченно нахмурившись, Чонгук прикусил нижнюю губу, моментально к ней внимание завоевателя привлёкши. Ни с одним из воинов в контакт не вступал, глазами ни с кем не встречался, даже головы ни в чью сторону не поворачивал, чтобы навлечь на себя подобные беды. Разве что…       — Вижу, сам догадался, — не пряча довольной усмешки, кивнул Тэхён. — Ведь предупреждал тебя быть осторожным.       — Ты спал совсем рядом — куда ещё безопаснее? — буркнул омега, не подумав.       Вновь альфье урчание заполонило пространство, вынудив кончики ушей окраситься в алый — то смущение пополам с досадой себя проявили.       — Не хочешь рану мою проверить? Всё же я тебе жизнь спас.       Чонгук, словно воробей, насупился, однако на ноги поднялся и к несносному дикарю подошёл вплотную, не боясь.       — Та стрела мне лишь из-за тебя угрожала, — не слишком ласково развернул мужчину за плечи к себе спиной: и к ране доступ получил, и от взгляда лукавого избавился. — Не нужно было перед всеми свои права на меня предъявлять. Ещё и поцеловал прилюдно!       — Отныне целовать тебя лишь наедине стану, — пророкотали ему обещание. Ей-богу, не альфа перед ним, а кот, сметаны объевшийся!       — Что ты сделал с тем омегой? — буркнул Чонгук, осторожно с широких плеч стащив рубаху. — А впрочем, нет, не отвечай. Не хочу слышать никаких кровавых подробностей…       Сердце внезапно удар пропустило, когда перед глазами так близко чужое загорелое тело замельтешило, раздразнивая и без того неугомонную внутреннюю сущность. Мощный разворот плеч с крепкими развитыми мышцами, что под кожей перекатывались от каждого мимолётного движения, на греховные мысли наводила и рот заставила слюной наполниться. Чёрные рисунки, не только руки и грудь, но и всю спину своей паутиной обвившие, так и манили к себе прикоснуться, хоть кончиками пальцев по ним провести, чему Чонгук, как мог, противился.       Нельзя себе подобных вольностей позволять, дикарь и так от него полной капитуляции ожидал.       — Здесь всё не так просто, змейка, — словно бы тяжело вздохнул тайджи. — Всех твоих недоброжелателей в Забвение отправлю, но для убийства брата перед отцом мне оправданий не будет.       Удивлённо глаза на чужой затылок устремив, замер, ладони к спине альфы прижав от растерянности.       — Твой брат?       — Верно. — Тэхён через плечо на Чонгука смотрел, взора не отводя. — И прежде ревность демонстрировал, но так открыто и яростно — впервые.       Нахмурившись задумчиво, омега невольно ближе шагнул: не то сущность к своему безопасному месту тянулась, не то собственное тело уже на инстинктах стремилось поближе к мужчине держаться. Однако разумом он был далеко за пределами шатра — вспоминал от гнева перекошенное лицо человека, которому дела быть не должно до того, с кем его брат любовным утехам предаётся.       — Я знаю, о чём ты думаешь, — из мыслей Чонгука вырвал альфа. — И кровосмешения ни я, ни отец мой никогда не приемлем, хотя вряд ли именно это останавливает Темучина. Вероятно, он тактику жадности избрал: не сможет быть со мной, — значит, я никому достаться не должен. Поэтому с этого дня следить за тобой я стану ещё пристальнее.       Пальцы, на плече лежавшие, своевольно в то впились покрепче, наглядно демонстрируя протест внутренней омеги: та своим альфой явно делиться не собиралась ни с кем. Разгладив складки на лбу, Чонгук руки расслабил и впервые смущённо глаза отвёл, лишь бы с чужим понимающим взором не столкнуться.       Сосредоточив всё своё внимание на обязанностях целителя, Чонгук убрал с плеча пропитавшиеся гранатовой жидкостью ткани, чтобы осмотреть рану. Кожа по краям той немного воспалилась, однако выглядела вполне сносно, учитывая отсутствующие для лечения условия. В своём лесу он бы с лёгкостью с нею справился, бережно бы залечил каждый сантиметр, использовав мази, над которыми сам же и трудился.       Ныне всё придётся начать заново, если позволят.       Однако рана всё же неплохо заживала благодаря его недюжинным навыкам.       — За ней нужно лучше ухаживать, но у меня нет нужных мазей и настоек, — досадливо поджал губы.       — У тебя будет всё необходимое, когда доберёмся в Каракорум, — пообещал Тэхён, не поворачиваясь. — Я верну тебе твой священный лес.       Чонгук сглотнул, услышав то, что услышать и не надеялся. Таким особенным местом, как священный лес, могло похвастаться далеко не каждое племя, поскольку нужна была благодатная земля, на которой не было пролито ни капли невинной крови. Жаждущие смерти, кровожадные племена, к которым относились и соплеменники Чонгука, и гунны, таким бахвалиться едва ли были способны — тем удивительнее, что и у тех, и у других такое место имелось.       Однако в качестве подарка его ещё никому прежде не подносили: право заботиться о лесе пожизненно за одним родом закреплялось и передавалось по наследству — причём только по линии омег.       — Не нужно ради меня лишать другого шамана смысла жизни, — растерянно и тихо произнёс Чонгук, в самое сердце поражённый.       — У нашего леса уже много лет нет хозяина, змейка, — помрачнел Тэхён. — Забота о нём на плечах моего папы лежала, и после его смерти беречь его стало некому.       — Разве в вашем роду больше нет омег?       Чонгук уже знал обратное.       — Никто из них не обладал даром целительства, чтобы перенять эту обязанность. Видимо, за грехи отца наказали боги, лишив самого важного.       Всего на мгновение омега почувствовал укол в сердце: своего папу он тоже потерял относительно рано из-за проклятой чахотки, и это было единственное сражение за жизнь, которое Чонгук проиграл. Не смог спасти родного человека, в себе разочаровался сильно и долгое время не мог даже лёгкие болезни врачевать. Никого не слушал о том, что был слишком юн и неопытен — молчаливо на свои плечи взвалил вину за утраченную душу и с тех пор из кожи вон лез, чтобы этой ошибки не повторить.       И потому чужие эмоции на этот счёт понимал как никто.       — К твоему роду я не имею отношения, — глухо, с не скрытой печалью обронил. — Лес меня не примет.       — Будь ты обычным шаманом — не принял бы, — губы альфы растянулись в лукавой усмешке. — Но моего омегу он примет.       Закатив глаза, Чонгук чистую ткань со стола взял и рану вновь перевязал, напомнив себе не забыть обработать ту, как положено, при первой возможности.       — Сколько ещё мне повторить…       — Пока сам себе не признаешься честно, — безапелляционно отрезал завоеватель.       — Хорошо, давай побеседуем, дикарь, — вернув рубаху на место, на шаг отошёл, спиной в деревянный столб в центре шатра упёршись. — Как бы тебя ни желало моё тело или внутренняя сущность, это ничего не значит. Ты не мой альфа. Мы не в законном браке. На мне нет твоей метки. В моей крови нет твоих феромонов. Знаешь, что это означает? Я не твой омега, лес от меня откажется.       Мужчина в мгновение ока оказался чересчур близко. Чонгук только и успел, что прошипеть, как его руки уже были заведены за спину и в одной альфьей сжаты, в волосы вплелась вторая, вынудив запрокинуть голову, а в неистово бьющуюся на шее жилку вжались сухие горячие губы. Его запаховую железу начали самозабвенно вылизывать, словно подготавливая к грядущему укусу, удлинившиеся клыки легонько по коже царапнули, и омега солгал бы, если бы сказал, что испытывал один лишь испуг.       Предвкушение растеклось не менее сильное.       — Тебе стоит лишь промурчать мне, омега, — хрипло рыкнули ему на ухо, россыпь мурашек по телу пустив, — и моя метка тотчас твою шею украсит.       Воздух словно закончился в лёгких, когда чужие клыки уже более ощутимо надавили на заветное место, глаза же, словно на веках образовалась тяжесть, едва приоткрылись.       — Поразительно, что ты всё ещё не сделал этого вопреки моему протесту, — буркнул Чонгук, отвернувшись. И вздрогнул, когда его слишком чувствительную и охочую до прикосновений шею принялись на удивление ласково покрывать поцелуями. — Твоей наглости бы на это хватило.       — Слишком просто. Взять тебя силой, утащить под венец, поставить метку — я могу сделать всё это против твоей воли, можешь не сомневаться, однако тогда и смысл утеряется. — Немного болезненно на железу надавив большим пальцем, альфа принялся ту настойчиво массировать, пока пространство шатра не заполнилось интенсивным омежьим запахом. — Я подожду, пока ты сам ко мне придёшь и сам обо всём этом попросишь.       — Чтобы доставить твоему самолюбию удовольствие, а тебе — дать повод посмеяться над моей слабовольностью?       На подобные обвинения не получил ни гнева, ни разочарования — лишь снисходительную улыбку.       — Слишком однобоко на вещи смотришь, змейка. Лишь получив согласие из твоих уст, я буду знать, что ни в чём тебя не заставил силой, что каждое действие — и брак, и метка, и… близость, — мужчина, наклонившись, жарко выдохнул ему в губы, — твой осознанный выбор. Тогда никто, и ты в том числе, не сможет обвинить меня в принуждении и усомниться в силе твоих чувств ко мне.       Новый поцелуй лёг поверх благоухающего местечка на шее, и альфа оставил Чонгука в одиночестве переваривать обещания, что уже сейчас выбивали твёрдую землю из-под ног.