Искушение

      Никто не винил Чонгука за бессонницу в течение следующей ночи.       Омега едва ли мог найти удобное положение, чтобы хотя бы спокойно лежать, не говоря уже о плавающей в крови тревоге, что всё вновь может повториться. Не успокаивали ни кешиктены, что большим отрядом окружили шатёр со всех сторон, обеспечив надёжную защиту, ни Тэхён, проигнорировавший ворчания Чонгука и улёгшийся спать вновь рядом. Слух то и дело за малейшие шорохи по ту сторону цеплялся, а воображение дорисовывало жуткие сцены, в которых брату альфы удаётся своей цели достичь.       С первых мгновений понял, что проблем Тэхён достаточно предоставит, однако к такому готов не был.       Широкий полный диск луны завис посреди звёздного небосвода, когда альфе терпеть метания омеги наскучило. Чонгук тихонько ойкнул, когда сильные руки сграбастали его за плечи и, развернув к себе передом, прижали к телу; лицом его уткнули в свою грудь, где ошеломительное благоухание феромонов чувствовалось сильнее и отметало все лишние мысли, крепко обняли и для надёжности забросили ногу на своё бедро.       Задыхаться от возмущения уже не было никаких сил.       В объятиях омега нашёл всё то, чего недоставало в течение нескольких часов после наступления темноты — покой, безмятежность и даже умиротворение. Тревога, поджав хвост, покинула тело, которое незамедлительно расслабилось, насыщаясь успокаивающими феромонами и уверенностью альфы. Чонгука, по сути, обездвижили, зажав руки между грудными клетками обоих; головы было не поднять из-за подбородка, который Тэхён уложил ему на макушку, а закинутая на чужие бёдра и прижатая свободной рукой нога лишила последней возможности вырваться из захвата.       Однако ему волосы рвать на себе хотелось по другой причине — от того, как он желал послушаться свою сущность, что умоляла заткнуться и наслаждаться.       «Это всего лишь защита, — мысленно пытался договориться с самим собой омега. — И вовсе не значит, что я принимаю этого несносного дикаря как свою пару. И не важно, насколько мне хорошо в его руках…»       С губ слетел тихий выдох: бороться с собственными чувствами, буквально лёжа рядом с альфой, которого желало и тело, и сердце, было невыносимо сложно. Не поддаться чужому теплу — и речь не только о температуре, — моменту и своему же желанию сдаться, чёрт возьми, помогали лишь воспоминания о том, какой хаос воцарился в его поселении, когда эти варвары на него напали. Невозможно было забыть тихий плач малышей-омег, что испуганно жались к папам в поиске защиты…       — Слишком много и громко думаешь, — хрипло пробормотал Тэхён, прижимая Чонгука к себе покрепче. — Я за версту твоё желание чувствую по сладким феромонам, не испытывай мою выдержку.       Завозившись под тёплым боком, Чонгук лишь невольно ещё ближе притёрся к мужчине, недовольно заворчав, что его не обязательно тискать, раз он так мешает, но попытки отодвинуться — хотя бы попытаться — так и не предпринял. Тело предавало так же, как и сущность, оборону держал лишь разум, но и тот чудом ещё не пал жертвой чужого обаяния, силы и надёжности.       И, вопреки собственной убеждённости в обратном, заснуть удалось очень быстро.       Поутру Чонгук проснулся в одиночестве, фривольно развалившись на всей постели, но страха не было, поскольку он отчётливо слышал голос альфы со стороны входа, видимо, отдававшего приказы своим кешиктенам. На низком столике уже была расставлена источающая пар и умопомрачительные запахи еда, при виде которой омега быстро проснулся. У него всегда был хороший аппетит, но при этом Чонгук ни капельки не поправлялся, фигура оставалась стройной и привлекательной — на зависть омегам и восхищение альфам.       Он успел умыться и возился с волосами, сидя на постели по-турецки и переплетая растрепавшиеся за ночь косы, в которые не забывал возвращать бусины и колечки. За этим занятием его и застал Тэхён и, очевидно, даже такое нехитрое действие посчитал без малого интересным, раз уж глаз не отводил. Словно бы задумавшись о чём-то, альфа направился в сторону одного из сундуков и, приоткрыв крышку, выудил несколько золотых монет — тех самых, с выемками, которые Чонгук видел в своём сне.       — Они в твоих волосах будут смотреться красивее, — присев рядом, мужчина протянул раскрытую ладонь со щедрой горстью золотых.       Чонгук на золото никогда падким не был, но в данном случае и как плату монеты не воспринимал. Нет, это было очередное подношение альфы для своей омеги — слишком очевидное, чтобы посчитать то за что-то другое, и слишком собственническое, если он его примет.       Взгляд вернув от ладони к лицу, омега несколько мгновений в чужие глаза всматривался и рот открыл, чтобы уже отказаться, но отчего-то ни слова не вымолвил и к золоту протянул руку, забрав то. Пришлось повозиться, чтобы бусинки и колечки снять и на их место водрузить блестящие монетки, но от взгляда Тэхёна, что сверкал ярче этих монет, Чонгук неожиданно испытал прилив удовольствия.       Чёрт бы побрал эту внутреннюю… сучность.       — Каждый твой взмах руки свидетельствует о том, что ты меня принимаешь, змейка, — шепнул альфа, рассматривая, как красиво переливается золото на фоне изумруда. — Может, пришла пора перестать шипеть и кусаться, оттягивая неизбежное? Перестань избегать меня и будь рядом.       — Желания тела недостаточно, чтобы забыть твои деяния на моей земле, — кинув взгляд из-подо лба, Чонгук доплёл последнюю косу и встряхнул головой, от чего монетки в волосах мелодично зазвенели. — Думаешь, я забуду крики, мольбы о помощи и плач детей лишь потому, что моё тело на тебя отзывается?       — Так дело только в этом? — поинтересовался Тэхён, и лицо его потеряло всякие эмоции. — Скажешь, что в тот же день согласился бы стать моим, если бы я вежливо попросил, не пролив ни капли крови?       — Возможно, не в тот же, — честно признался омега, понимая, что юлить бесполезно. — Но при таком раскладе сегодня, вероятно, мой вчерашний сон уже был бы настоящим.       Вскинув голову таким образом, что выражение лица получилось высокомерным, Тэхён прикрыл глаза и несколько мгновений словно что-то выискивал в его глазах, после чего тихо вздохнул.       — Ешь свой завтрак, Чонгук, и…       Договорить завоеватель не успел: полы шатра разошлись в стороны, впуская внутрь высокого светловолосого омегу, на котором сегодня вместо военного обмундирования плотно сидел тёмно-бежевый кафтан с золотым орнаментом. Волосы были подвязаны на лбу широким кожаным ремешком, карие глаза густо подведены углём, сделав взгляд едва ли не хищным, ритуальные татуировки у висков полностью соответствовали тэхёновым.       Но своего недоброжелателя Чонгук узнал бы в любом случае.       Невольно подобравшись, нахохлился недовольно, с каким-то ненормальным удовлетворением подметив, что альфа от него ни на дюйм не отодвинулся и выглядел не шибко-то довольным этим неожиданным визитом. Чонгук не из робких, и за себя против равного по силе противника постоять сумел бы, и всё же вблизи к Тэхёну ему было спокойнее. Но в данный момент сражаться честно совершенно не было желания, а посему, используя альфьи феромоны, максимально расслабился и опёрся на заведённые за спину руки.       — Очевидно, мои воины не слишком хорошо поняли фразу «никого не впускать», ежели ты здесь, — мрачно озвучил свои мысли Тэхён, так и оставшись сидеть на корточках. — Зачем пожаловал?       — Не думаю, что твой приказ распространяется на меня, — мило и совершенно по-омежьи улыбнулся вошедший. — И разве я не могу увидеться с любимым братом?       Чонгук уголками губ дёрнул, забавляясь над чужими потугами. Омега из кожи вон лез, дабы добиться расположения завоевателя и хоть сколько-нибудь внимания, тогда как ему даже смотреть на того не пришлось, чтобы заполучить всё в единоличное пользование. Правда, от этого юношу становилось лишь ещё больше жаль: любить человека, с которым ему быть не позволено и который никогда на его чувства не ответит, — что это, если не проклятье?       — Я не один, Темучин, твои визиты в данном случае неуместны, — ничуть не смягчившись, альфа словно на инстинктах к Чонгуку подался.       Брезгливо скривив чувственный рот, младший сын-омега шанью окинул его неприкрыто презрительным взглядом.       — Очередная забава с завоёванных территорий — такое и прежде случалось, дорогой брат, — наиграно скучающе ответил тот.       Даже невзирая на то, что Чонгук Тэхёну не принадлежал, замечание Темучина неприятно кольнуло, вынуждая выпустить иголки в ответ. Словно распознав его состояние, Тэхён в успокаивающем жесте положил ладонь ему на бедро; и если в любой другой день омега яростно сбросил бы ту, зашипев, то сегодня лишь расслабленно склонил голову к плечу, с удовольствием отметив чужой ревнивый взгляд, отследивший движение руки альфы.       Ах, Чонгук-и, это так по-детски.       Но внутренняя омега получала ни с чем несравнимое наслаждение.       — Однако не всякую забаву я имею желание взять в мужья, — хлёстко отметил завоеватель, распознав чонгуковы намерения и безжалостно ему подыгрывая. На долю мгновения в глазах Темучина промелькнуло удивление пополам с болью, но омега быстро сумел со своими чувствами совладать, воспылав вместо злостью.       — Безродную собаку ввести в уважаемую семью гуннов? — надменно хмыкнул. — Отец тебе никогда не позволит.       — Мне ничьё дозволение не требуется, — Тэхён сбился на миг, почувствовав ладонь на своём плече, которая не укрылась и от внимания брата, но сохранил лицо твёрдым. — А тебе давно следовало понять всю напрасность и обречённость своих желаний. Даже если бы кровосмешение не порицалось народом, я твоих чувств никогда бы не принял.       Омега поджал губы, в глазах мелькнули осколки хрусталя, на секунду сверкнув золотым, и молча шатёр покинул. Чонгук, удовлетворённый своей маленькой победой, пожелал отстраниться, однако Тэхён сориентировался раньше: крепко перехватив за талию второй рукой, повалил его на постель, прижав сверху крепким телом.       — Ужели ты думал, что я позволю тебе безнаказанно играть со мной, змейка? — хрипло рыкнул перед тем, как прервать его способность дышать.       На губы Чонгука обрушились бескомпромиссным поцелуем, оставляя без внимания и все попытки вырваться, и то, как разъярённо его старались побольнее укусить. Он пил омегу, что сводил с ума уже вторые сутки своей неприступностью, но от этого завоеватель лишь ещё сильнее желал шамана своим сделать. Не отрываясь от сладких сахарных уст ни на миг, одной ладонью перехватил пытающиеся отпихнуть его руки, заведя те за голову, второй впился в омежье бедро, отведя то в сторону и заняв почётное место между.       А Чонгук рассудка лишался, сражаясь одновременно и с настырным альфой, и с самим собой, ведь ответить тянуло так сильно, что ныло в груди и выламывало рёбра. Чужая напористость одновременно и пугала до обрыва сердцебиения, и заставляла возбуждаться, разжигая внутри костры и опаляя своим жаром внутренности. Боги, как же хотелось заскулить и сдаться, отдаться в настойчивые сильные руки, позволить сделать с собой всё то, что ему неоднократно обещали — воплотить в жизнь недавний сон, принёсший удовольствие.       От него ненадолго оторвались, чтобы вобрать прекрасный вид на пышущее жаром и гневом тело. Рубаха Чонгука от бесконечных ёрзаний задралась, беспомощно оголив беззащитный живот, что под чужим взором ненароком втянулся, сильнее выделив линию выпиравших тазовых косточек. Омега всё ещё продолжал предпринимать попытки высвободиться, вырваться из цепкой хватки длинных пальцев, но лишь обзаводился лёгкой саднящей болью на запястьях и невольно притирался пахом о пах мужчины.       — Даже в своей ярости прекрасен, — восхищённо выдохнул Тэхён; свободной ладонью тот огладил нежную кожу живота, и шумный выдох омеги стал усладой для его слуха. — Я слышал, что после неприязни любовь вспыхивает более сильная, нежели после хороших отношений — уже не терпится удостовериться в этом.       — Невежественный дикарь, — ярился Чонгук из последних сил. — Варвар! Наглец! Убийцхм…       Его вновь другим делом заняли, в надёжный плен губ, рук и феромонов заключив. Последние действовали на него куда крепче, лишали сил на борьбу — лишь жёстко сжатые зубы не позволили проронить ни одного постыдного стона, едва альфа переключил внимание на его шею. От бессилья и безысходности отчего-то вдруг потянуло пустить слезу, но это только разозлило сильнее.       — Возьмёшь меня силой?       Оставив последний ломкий поцелуй на запаховой железе, Тэхён отстранился на вытянутых руках и довольно во влажные глазищи уставился, что блестели от сдерживаемого гнева и возмущения.       — Никогда, змейка, — дал нерушимое обещание. — Но оборону твою сломать я всё же обязан, а потому и в средствах стеснять себя не стану.       — Какой же ты…       — Дикий? — подсказал сбившемуся от злости омеге Тэхён. — Верно. И сердце этого дикаря ты без спроса в первый же день себе присвоил.       Шумно задышав, Чонгук от удивления так и остался лежать с запрокинутыми руками, когда мужчина соизволил подняться и направился к выходу, чтобы скомандовать воинам собираться в путь. Тело колотило крупной дрожью от того, насколько бесстрашно альфа такими серьёзными словами разбрасывался, не страшась последствий, не боясь навлечь на себя гнев великого шанью.       Растерянность его совершенно из равновесия вывела, а неосведомлённость, как себя вести, напрочь лишала уверенности. К сожалению, нежно любимый папа скончался до того, как успел научить сына давать отпор всяким наглым завоевателям, но до сегодняшнего дня он считал себя способным с этой задачей справиться и без чужих советов. Но что папа сказал бы теперь, видя, как его чадо рассыпается и сдаётся в руках человека, взявшего его в плен, не предоставившего выбора — жестокого варвара? Вероятно, испытал бы прилив разочарования, однако более всего страшило вовсе не это.       И под запретом родителя не смог бы противостоять Тэхёну.       — Так сильно злюсь, но и пожелать ему уйти в Забвение не могу, — пробубнил тихо в собственный кулак. — Внутренняя омега ведь с ума меня сведёт, если дикаря потеряю…       Тонко проскулив от бессилия, уткнулся лицом в постель, несколько раз отлупив ту ладонями, дабы хоть немного выпустить пар. Стоило лишним эмоциям покинуть уставшее тело, как разум прояснился, подкидывая невесёлые мысли: долго он сопротивляться не сможет. Сложно ненавидеть того, кто на каждый выпад отвечает безмолвной заботой, сытно кормит и бережёт от самой смерти.       Два раза укусит, а на третий может не выдержать.       К тому моменту, как завоеватель вернулся в шатёр, Чонгук уже успел собраться с мыслями и успокоиться, от нечего делать теребя блестящие в косах монетки. В руках у того он заметил белую шубку из тёплых шкур, что явно не для альфьих плеч предназначалась, и, опустошённый эмоциями, безропотно позволил накинуть ту на себя. Чужое урчание мурашками осело на коже, встрепенув внутреннюю сущность и вынудив ту от восторга попискивать.       Оставшаяся часть пути обошлась без нареканий — в основном благодаря альфе, который неустанно о его комфорте заботился и приказ своим кешиктенам отдал «глаз не спускать с моего омеги и не впускать к нему никого в моё отсутствие, иначе в корм для собак превратитесь!», от которого даже у Чонгука волоски на шее встали дыбом. Мамонты своими размерами всё ещё пугали неискушённого омегу, наглые руки дикаря и бессовестные очи по-прежнему лишали душевного равновесия, однако он старался оставаться непреклонным.       Не поддастся на сладкие речи и ласковые прикосновения.       Каракорум своим размахом и великолепием впечатлил даже пытавшегося держать эмоции в узде Чонгука. Несмотря на причины, по которым омега оказался в крупнейшем городе гуннов, побороть своё любопытство ему было не так-то просто, поскольку за все свои двадцать зим он не был нигде за пределами своего поселения, охраняя и заботясь о вверенном ему лесе.       Однако злость и растерянность всё же брали над прочими чувствами верх, поскольку несносный альфа касался его всё чаще на протяжении всего пути до сарая. Тот шествовал гордо и уверенно, пока народ приветствовал своего вернувшегося тайджи с новыми завоеваниями, не слишком-то рассуждая, что погибшие тоже были чьей-то семьёй. Руку Чонгука уверенно сжимали длинные пальцы завоевателя, пока сам омега напарывался на недоумённые взгляды и краем слуха улавливал возбуждённые перешёптывания в толпе.       Под шум и гам его привели к высокому деревянному сараю, что своими размерами и красотой воображение поражал. Ни единый слух не способен был передать истинного величия жилища правителя гуннов, в племени Чонгука в подобных не жил даже вождь — все ютились в небольших юртах, укрытых от ненастий выделанными шкурами.       Проскользнувший вперёд Темучин бросил на обоих из-подо лба насмешливый взгляд и скрылся внутри, наверняка спеша на поклон к отцу, и Чонгука впервые за весь путь до Каракорума бросило в дрожь. Несложно было догадаться, чему радовался омега, и, вопреки своим же собственным словам, шаман понадеялся, что от своих обещаний Тэхён не отступится даже под гнётом отцовского неодобрения.