Искушение

      Голову старался не поднимать, пока его в святая святых вели уверенно и без колебаний.       Темучина не было видно поблизости, и отчего-то это более прочего Чонгука заставляло испытывать неприятное волнение — словно его вели на суд, где вынесут смертный приговор. От Тэхёна его состояние не укрылось: горьковатый привкус просочился в феромоны, раздражая чувствительный нос альфы, но тот не проронил ни слова — лишь крепче ладонь перехватил и своим запахом окутал.       От этого жеста лишь замутило ещё сильнее. Мало, что в стане врага оказался, его ещё и обхаживали при малейшей тревоге — поневоле себя слабым почувствуешь, а Чонгук это уязвимое состояние крайне не жаловал. Словно куклу безвольную из родного дома забрали и привезли туда, где мечтал никогда бы не появиться, за него решили судьбу, не спросив согласия, не дав выбора.       Ещё и врагом обзавёлся, будто это по его прихоти брат брату взаимностью не отвечал.       Закрывшиеся за спиной ворота триумфальной арки словно окончательно отрезали пути к отступлению, сердце вместе с теми громко стукнуло и ухнуло куда-то вниз. Следующие за ними святые ворота такого страха уже не вселяли — наоборот даже позабавили: великий шанью, завоевавший огромные территории в степи, словно трус, прятался в своём сарае за двумя рядами каменных стен.       Он старался глаз не отрывать от пола, однако голову держал ровной, будто бы этот дворец ему принадлежал. Ни единым взмахом ресниц или движением руки не показал своего истинного состояния, несмотря на внушаемую размахом строения тревогу, и чувствовал, как гордость у тайджи этим вызвал. Однако расслабиться себе ни на миг не позволил, какую бы защиту ни обещал ему завоеватель.       Двое воинов, стерегущих вход в одну из палат, беспрекословно двери отворили, впустив альфу с омегой внутрь. Чонгук удивился, обнаружив, что его не к хану привели, дабы на колени перед тем поставить, а в помещение для отдыха без единой живой души.       — Я должен с шанью встретиться, тебе же здесь меня подождать придётся, змейка, — приподняв его лицо за подбородок, оповестил Тэхён. — С твоим знакомством с моим отцом повременим пока.       — Будто у меня выбор есть, — недовольно буркнул Чонгук. — Всё равно ведь всё будет так, как ты посчитаешь нужным, несносный дикарь.       Он дёрнул головой в стремлении сбросить чужую ладонь со своего лица, но больно уж крепко впились настырные пальцы в его щёки. Подобное сопротивление лишь позабавило альфу, который, довольно ухмыльнувшись, выдохнул ему прямо в губы: «Жди здесь, омега, и будь хорошим мальчиком, если не хочешь накликать на себя беду», — и оставил одного. Чонгук никуда сбегать даже не помышлял: был ли смысл, когда весь сарай кишел стражниками и верными нукерами, которые тотчас же вернули бы его обратно?       Помассировав измятое ненавистными альфьими лапами лицо, шаман принялся осматриваться, уже не скрывая любопытства — зачем, если рядом нет навязчивой компании? Пёстрые ковры на полу приковывали внимание, обилие меховых шкур, которыми были устланы стоявшие вдоль стен тахты, деревянные узорчатые стены и много, очень много золота — каждая пядь земли так и вопила о благосостоянии своего хозяина. Чонгук с подобным богатством прежде не сталкивался, поскольку его племя жило куда скромнее этих варваров, и хотя глаз увиденное услаждало, омега поморщился.       Ему простота и природа в первозданном виде гораздо ближе.       К тому моменту, как позади него раздались шаги, Чонгук уже успел заскучать и начал раздражаться, однако налетевший со спины грузный мужчина эту скуку быстро развеял.       Хлёсткая пощёчина разрушила благодатную тишину, золотые монетки в волосах омеги протестующе звякнули.       — Как ты посмел, грязный уртакчи, осматривать дворец своего господина?! — Опешивший Чонгук от удивления и растерянности даже отреагировать не смог — лишь прижимал ладонь к горящей огнём щеке, расширившимися глазами уставившись на незнакомого альфу. — Как посмел оторвать свои паршивые глаза от пола и не пасть на колени?!       Чонгук успел почувствовать лишь начавшую накапливаться злость, когда за его спиной, словно гора, нависла мощная мужская фигура, волнами источавшая чистую ярость. Присутствие Тэхёна он ощутил ещё до того, как грозно извергавший ругательства альфа внезапно прикусил язык и как по мановению руки склонился в глубоком поклоне.       — Мой господин, — в голосе того сквозило благоговение и отчётливый страх. — Рад, что вы вернулись в добром здравии…       Мужчина не удостоил слугу ответом — вместо этого воздух разрезал звон вынутой из ножен сабли, висящие на стенах лампы отразили холодный блеск стали, и прежде, чем Чонгук сумел что-либо сообразить, металл уже вкусил крови. Чужая голова скатилась с плеч на пол, разбрызгивая фонтаны крови, что щедро хлестала из перерезанных артерий. В ужасе уставившись на рухнувшее на пол, бьющееся в предсмертных конвульсиях тело, Чонгук против воли почувствовал, как его собственная отхлынула от его лица.       — Что ты наделал?..       Приятных чувств этот наглый альфа у него не вызывал, но и смерти омега не желал ему нисколько.       Человеческая жизнь — слишком ценный дар.       Обтерев саблю о рукав собственного одеяния, Тэхён вернул ту в ножны и, обойдя Чонгука, встал перед ним. Лишь в тот момент, когда чужие костяшки стёрли влагу с его щеки, омега осознал, что струйка густой рубиновой жидкости попала ему на лицо. Не впервые со смертью имел дело, они вообще друг с другом почти в дружеских отношениях, однако насильственная смерть — совсем другое.       — Если я коснусь тебя, то не потерплю противления с твоей стороны, змейка, — почти любовно донёс до Чонгука информацию альфа, не отнимая рук от его лица и продолжая невесомо поглаживать то кончиками пальцев. — Однако ты можешь шипеть на меня, кусать и царапать — это лишь заставит меня желать тебя ещё сильнее. Но если кто другой к тебе прикоснётся — наплевать, в каких целях, — не удержит своей головы на плечах. Ты мой. И лучше бы тебе запомнить эту истину, омега.       Чонгук и рад бы, да не мог не чувствовать, как разгорелось в груди обжигающее пламя, раскалённые угли которого оседали внизу живота, рождая приятное томление. Этот альфа по-прежнему оставался варваром в его глазах, вырезавшим большую часть его племени, и всё же… Всё же омежье сердце на мгновение от таких желанных ему слов дрогнуло.       Ещё никогда прежде никто так ревностно не оберегал его.       — Ты быстро вернулся, — перевёл тему, пытаясь совладать с собой.       Из-за него впервые жизнь отняли. Не повод гордиться — печалиться и терзаться чувством вины, скорее, но это первобытный инстинкт защиты; ему в который раз силу своих слов и обещаний доказали, и в будущем он в тайджи усомниться не посмеет, будет знать все последствия наперёд.       Его попытку оставили без ответа — Тэхён нахмурился едва заметно и в следующую секунду все эмоции со своего лица стёр.       — Желаешь отдохнуть с дороги, или прежде показать тебе лес?       Очередь хмуриться для омеги настала: такой явный уход от вопроса ничего хорошего собой не предвещал, оставалось гадать только, о чём именно говорили отец с сыном, и в каком свете преподнёс ситуацию Темучин. Однако упорствовать и настаивать на своём не решился — его положение слишком шатко, чтобы лезть в душу или пытаться чего-то добиться. А посему, поведя плечами, напряжение сбросив, впервые послушно подчинился, иголки не стал выпускать.       — Поскольку мы уже пришли к согласию, что лес меня не примет, мне не остаётся ничего другого, кроме как в свою темницу отправиться.       Тэхён хмыкнул, растянув губы в лукавой ухмылке.       — Сейчас проверим.       Звонкий «ах» стремглав разнёсся по палате, пылью осев на стенах: излюбленным жестом обездвижив омегу, мужчина шеей притёрся к чужой, оставляя на запаховой железе свой феромон. Обывателю усомниться в том, каким образом феромон там оказался, не осталось бы повода: запах слишком яркий, чтобы быть незаметным, и слишком собственнический, чтобы попасть на шею случайно.       Но умение дышать Чонгук растратил не поэтому вовсе.       Железа на железе… Слишком интимный и чувствительный контакт.       Поплывшего омегу Тэхён с довольным урчанием успел подхватить, прежде чем он осел на пол, словно куль овса. У Чонгука перед глазами пространство расплывалось и в ушах звенело, поскольку такой способ заявить права на омегу, сделать своим, был ничуть не хуже брачной метки, пусть и являлся временным. Правда, на это необходимо разрешение спрашивать, но мужчина и здесь всё решил по-своему.       Подобный отклик тела его не удивил нисколько: слишком долго внутренняя сущность настаивала на капитуляции и требовала своего альфу, поэтому теперь, получив то, что хотела, та слишком сильно на смешение феромонов отозвалась, сделав Чонгука слабым. Отдача оказалась достаточно сильной для того, чтобы голова закружилась, на несколько мгновений сделав его податливым и неспособным на сопротивление.       — Осталось недолго, змейка, — ласково шепнули ему на ухо. — Совсем скоро твои клычки перестанут появляться в моём присутствии.       Подхватив разомлевшего омегу на руки, Тэхён покинул палату и направился к выходу из сарая, чтобы после устремиться прямиком к лесу, в котором не появлялся долгих десять зим со дня смерти папы. Чужие любопытные удивлённые взгляды и шумные перешёптывания его ничуть не волновали: гунны должны уяснить, что Чонгук здесь не для развлечений и насколько этот омега для него важен.       К тому моменту, как они оба оказались за пределами дворца, Чонгук уже успел оклематься и начал яростно вырываться из рук.       — Боги, что ты вытворяешь? — буркнул, таки обретя твёрдую землю под ногами. — Люди ведь смотрят!       — Прекрасно. Для них же безопаснее, если они с первых дней поймут, что ты здесь не раб и не военнопленный.       Чонгук отвернулся и направился ко входу в лес, что распростёрся по левую сторону от дворца; его туда словно магнитом тянуло, и сила, что исходила от места, показалась до рези в глазах знакомой и родной.       Быть этого не может.       Его принимают.       Омега обескураженно остановился у начала тропки, что юркой лентой тянулась через лес в его самое сердце, приглашая за собой. Не чувствовалось никакого холода или пустоты, что должны были встретить Чонгука ещё на подступах, ведь он чужак, не имеющий никакого отношения к роду шанью. Наоборот — его словно тянуло в родные объятия.       Зазевавшегося омегу легонько подтолкнули ладонью в спину, придав уверенности в своём следующем шаге. Лес был тих, но светел: солнечные лучи легко прокладывали себе путь сквозь густые кроны вековых деревьев, чьи массивные стволы, словно колонны, уходили в небо. И всё же здесь ощущалось запустение, которое случается лишь тогда, когда шаман пренебрегает своими обязанностями или вовсе отсутствует.       — Несчастный, — тихо проронил Чонгук, подойдя ближе и погладив бережно кору ближайшего дерева. — О тебе давно никто не заботился, верно?       Воркуя так чуть ли не с каждым кустом и камнем, он увлечённо продвигался вглубь леса под цепким присмотром завоевателя, что привычно с него глаз не спускал, не избавляясь от мысли, что для шамана опасность кругом таилась. Радости предела не было: сердце в груди словно ополоумело, дыхание спёрло, приятное волнение теплотой окружило, убаюкивая.       — Невероятно…       Впереди показался наиболее яркий просвет, и Чонгук заранее знал, что там увидит — каменный алтарь, окружённый деревянными идолами, вырезанными прямо на стволах тянущихся ввысь деревьев. Те сильно потемнели и оделись в свисающий мох, каменная платформа и алтарь, испещрённые рунами, похоронило под опавшими ветвями и листьями, а пауки, облюбовавшие образовавшееся место, заволокли то паутиной.       Возмущённо распахнув рот, омега повернулся к тайджи.       — Как вы могли настолько запустить святыню?!       Была бы подходящая палка под рукой, ещё бы и вдоль хребта несносного альфу перетянул. Подумать только, какое неуважение!       — Говорил ведь, что лес своего шамана лишился, — сдвинув брови, напомнил Тэхён. — Я не мог посещать место, что так яро напоминало погибшего папу, остальным же не было никакого дела.       — А потом люди удивляются, почему на их головы столько бед сыплется… — продолжал ворчать Чонгук. — Не имеете трепета пред богами — чего же другого вы от них ждёте? Что за забвение вам счастье будет даровано? Удивительно, что никто из вас доселе своей головы в походах не лишился!       Решительно засучив рукава, он двинулся к платформе, на ходу растаскивая сучья, но далеко продвинуться не сумел: чужие настырные руки, обвившись вокруг талии, подтянули его обратно к альфе.       — С завтрашнего дня лес будет в твоём полном распоряжении, змейка, — низко пробасили ему в пошедшую мурашками шею. — Ты сможешь заботиться о нём так, как посчитаешь нужным и правильным, в этом я тебе доверяю. Сам решишь, кому позволено будет ступать на священные земли, проводить ритуалы и возносить молитвы. Но сегодня тебе придётся потерпеть моё общество, поскольку я пока не готов делить тебя с кем-либо — даже если речь идёт о лесе.       — Ты всё ещё дикарь и убийца, — поджал губы Чонгук, пока его, взволнованного, воодушевлённого и совершенно растерянного от слишком большого количества эмоций, уже тащили к выходу.       — Выживших омег твоего племени уже везут в Каракорум, — меж тем огорошил Тэхён, чем вынудил омегу споткнуться. — Уже завтра встретишься с теми, кто тебе дорог.       Остановившись, Чонгук во все глаза на своего пленителя воззрился. Бессердечные варвары, завоёвывающие новые земли, никогда не заботятся о пленных, словно о членах своей семьи, не прислушиваются к их словам и желаниям и уж тем паче — не воссоединяют с близкими. Он и без того не сомневался в планах альфы на свой счёт, видел, как карие глаза по нему горели, сам горел в ответ, пусть и огрызался, но подобного всё же не ожидал никак.       — Что?..       Даже не возмутился, когда его, сражённого, взвалили себе на плечо и понесли обратно в сарай; не обращал внимания на путь, на чужие косые и недобрые взгляды и один колючий, что с балкона пристально прожигал ему спину, и в себя пришёл лишь в покоях — обжитых, но суровых по своей безликости и определённо… альфьих.       — Отдельно тебя поселить не могу, — внёс ясность Тэхён, — поэтому будешь со мной делить и покои, и постель.       Собравшись доброе дело забыть, Чонгук помрачнел.       — Я…       — Тебя силой не возьму, обещал же, — отрезал тайджи, расправив плечи, отчего его фигура стала казаться ещё внушительнее. — Но спать отдельно не позволю. Чем скорее ко мне привыкнешь, тем лучше.       Омега едва слышно всхлипнул, когда к его устам примкнули чужие, но головы себе потерять не позволил, рассудку помутиться не дал, осознавая, что сдаться ещё не готов. Им обоим понадобится время: Чонгуку — чтобы принять новые реалии, а Тэхёну — научиться сдерживать свой крутой нрав и понять, что помыкать омегой у него не выйдет. Он не станет покладистой безвольной куклой лишь оттого, что ему уделили внимание.       Благодатную тишину нарушил едва слышный скрип двери, впустившей внутрь высокого крепкого альфу в годах, в чьих волосах уже виднелась благородная седина. Чёрные глаза однако смотрели весьма неприятно, а расшитый золотыми нитями мурак не давал причин усомниться, кто именно почтил их визитом.       Поцелуй разорвав, Чонгук собирался отстраниться и отвесить поклон, как бы к чужому хану ни относился, однако ему ничего сделать не позволили: крепко к своему боку пришпилив омегу, Тэхён плечи расправил и к окну отвернулся.       — Чем обязан такому удовольствию, отец?       — Я хотел бы с тобой побеседовать, — твёрдо оповестил вошедший шанью и, на омегу многозначительный взгляд бросив, добавил: — С глазу на глаз.       — Чонгук останется здесь, — даже не повернув головы, отрезал Тэхён. — Свободно говори, я слушаю.       Чонгуку вовсе необязательно было видеть лицо великого шанью, дабы понять, насколько тот положением дел недоволен, однако его чужая тихая ярость не пугала: не тогда, когда рядом Тэхён. Успокаивающие феромоны альфы его словно по требованию накрыли, а посмотрев на того и взглядами столкнувшись, понял: не случайно те были выпущены.       Омега продолжал артачиться, а его всё так же оберегали.       — Прекрасно, — хмыкнул мужчина. — Возможно, послушать вам обоим полезно будет. До меня дошёл слух, что ты намереваешься омегу с завоёванных территорий племени юэчжи своим супругом сделать и отдать в его ведение священный лес…       Услышанное для омеги не должно было стать неожиданностью, однако брови его всё равно вскинулись от удивления. Тэхён не раз упоминал и метку, и брак, и даже шаманство, но одно дело праздная болтовня, большая часть которой чаще всего так на словах и остаётся, и совсем другое — когда уже самого хана об этом в известность поставили.       — Нынче от слухов спасу не стало, — усмехнулся тайджи, вскинув подбородок, и таки соизволил повернуться к шанью. — Но эти весьма правдивы — ты это хотел от меня услышать?       Чонгук поджал губы, наблюдая, как крепко сжал челюсти Тоумань, оставшись недовольным ответом сына. Желваки заиграли на его скулах, от напряжения и вена на виске вздулась — в любом другом положении омега наверняка бы посчитал мудрым покинуть пределы покоев, но обнявший его покрепче завоеватель молча и ненавязчиво окружил ещё большим количеством феромонов, под которыми он тотчас расслабился совершенно.       — В таком случае я вынужден буду напомнить тебе, Тэхён, о договорённости на твой брак с сыном китайского императора. Негоже сыну великого шанью связывать себя узами с кем попало. Смешивать голубую кровь сильного рода с грязью я тебе не позволю.       — Я не спрашиваю твоего дозволения, — безапелляционно отрезал Тэхён, так же крепко сжав зубы; его глаза едва заметно засияли алым, выдавая всю степень твёрдости. — Я принятых решений не меняю, отец, — кому как не тебе знать об этом. А что касается уз с Китаем… у тебя ещё пятеро сыновей имеется на выбор. А я не безвольная марионетка, которую можно заставить делать что-либо без согласия. Чонгук станет моим мужем и шаманом нашего священного леса, и этой истины не изменишь ни ты, ни кто-либо другой.       Суровое лицо правителя словно заволокло тучами от непокорности сына, так дерзко проявленной в присутствии постороннего. Неуважение не приняв и явно с подобным ответом не смирившись, старший альфа подбородок вскинул и вышел вон, самостоятельно и громко дверью напоследок хлопнув. Проводив того взглядом, омега гулко сглотнул и весь подобрался.       Трудности, замаячив на горизонте, уже распахнули для них двоих свои объятия.