Искушение

      Не жалея лёгких, Чонгук бежал по сараю, забыв о правилах приличия и ни на кого не обращая внимания — даже проклятия в спину от Темучина, которого едва с ног не сшиб, проигнорировал. Сердце в груди с ума сходило от волнения, даже ладони вспотели, но ему было нужно удостовериться во всём самому, поэтому, не дожидаясь отклика стражи, сам толкнул тяжёлые двери и выбежал на улицу, где за воротами уже гудела толпа.       Тэхён отстал ещё на выходе из покоев, поскольку у омеги не хватило терпения «идти спокойно и медленно, как подобает будущему супругу тайджи». Его в принципе чужое спокойствие и манерность немного раздражали, хоть головой и понимал, что от его торопливости данность не изменится: он встретится с теми, кого увидеть в этой жизни больше не чаял.       Миновав последние ворота, Чонгук замер, как вкопанный, пытаясь отдышаться и выискивая в разномастной толпе хоть одни знакомые глаза. Шествовавшие впереди конные воины закрывали собою весь обзор, телеги с поклажей и утварью с этой задачей справлялись не хуже, однако когда процессия поредела, чувствительный орган в груди ухнул куда-то вниз.       Неужели…       — Братец Чонгук!       В глазах тотчас собралась влага, стоило услышать дорогой сердцу детский голосок, а взору — выхватить среди прочих омег племени юэчжи светловолосую макушку. Мальчик, завидев родное лицо, не побоявшись стражников, кинулся к Чонгуку, влетая в объятия и обнимая подхватившего его омегу руками и ногами.       — Лиён-а… — Крепко сжав зубы и зажмурившись, шаман вжался носом в детскую шейку, тонко пахнущую цветами, и вдохнул знакомый запах. Этот ребёнок ему даже по крови не родственник, однако когда тот потерял родителей, Чонгук взял его под своё крыло и какое-то время его сердце трепетало от нежного «аав» в свой адрес. Уже повзрослев и узнав правду, Лиён стал называть омегу «братец» и, кажется, привязался к нему ещё сильнее. Тем временем Чонгук, стоило схлынуть первой волне радости, взволнованно начал осматривать и ощупывать детское тельце. — Ты не ранен? Где-то болит?       Счастливо улыбнувшись, шестилетний малыш покачал головой.       — Воины не причинили нам вреда, — неуютно поведя плечами, оповестил один из подошедших омег его племени. — Хоть мы не сразу поверили и покинули свои убежища, но они никого не тронули.       — Я удивлён, как вы решились чужакам довериться, — нахмурился Чонгук.       Ведь на месте варваров Тэхёна могли оказаться настоящие звери.       — Я болот бы не покинул, но ваше имя заставило меня усомниться, — подтвердили ему.       — Моё имя?..       Ханджин — пожилой омега, что после смерти папы помогал ему и заботился о нём — мягко улыбнулся шаману.       — Воины упомянули, что по твоей просьбе тайджи Тэхён отправил их за нами.       Обомлев от удивления, Чонгук к завоевателю, успевшему к нему подойти, обернулся и брови заломил. Грохот рушащихся внутри стен оглушил и напугал, ведь сдаваться дикарю омега не собирался — не был уверен, что отыщется достойная тому причина. И вот прошло всего четыре дня с момента его пленения, а шипеть уже не хотелось, хотя и делить ложе с Тэхёном так скоро Чонгук всё же не стремился.       Неприступный характер не велел.       Сидевший до этого тихонько на его руках Лиён замер и заворожённо на альфу уставился, рот приоткрыв от чужой стати и мощи. Почти на добрую голову возвышающийся над Чонгуком, Тэхён на всех, несомненно, производил неизгладимое впечатление: врагов обращал в бегство, свой народ заставлял благоговеть, противоположный пол не оставлял равнодушным — омеги самых маленьких возрастов и те попадали под его чары. Даже несгибаемого чонгукова сердца совершенно непостижимым образом умудрился коснуться, достал до того сквозь выстроенную за годы ледяную стену, раскрошив в пыль.       У омеги изначально не было шансов.       Тайджи же повёл себя ещё более странным образом: клыкасто улыбнулся, но не пугающе, а мягко, и легонько бупнул мальчика в кончик носа. Лиён, смущённо раскрасневшись, захихикал и лицо у Чонгука в шее спрятал вместе с розовыми щёчками — единственный из прибывших грозного мужчину не испугался, но тот с ним и не был суров. Отвернувшись от очень уж довольного мужчины, и сам Чонгук похожее желание испытал.       Слишком легко в голове образ завоевателя с собственным малышом на руках сформировался.       Чонгук лично проследил, чтобы омеги с удобством в выделенных им юртах разместились, и долго ещё беседовал с ними, утешая и уверяя, что никто больше зла не причинит. Не без сомнений поделился планами дикаря на свой счёт, чем соплеменников уже не удивил после всего произошедшего, повозился с Лиёном и к обеду наконец-то отправился в лес — приступать к обязанностям.       Успел лишь убрать алтарь с каменной платформой, а также расчистил от мха идолы, когда его единение нарушили.       — Этот лес понемногу становится таким, каким я видел его при папе, — обведя взглядом пространство, слегка улыбнулся Тэхён. — Он любил это место, много времени здесь проводил и всегда помогал каждому, кто к нему обращался, но в глазах отца всегда был слабым.       Чонгук, отложив в сторону скребок, вытер руки о кафтан, не заботясь о его чистоте.       — Разве они друг друга не любили? О них ведь немало легенд сложили ещё при жизни.       Тайджи печально усмехнулся и прислонился плечом к крепкому стволу, у которого стоял, сложив на груди руки, отчего ткань на теле угрожающе натянулась. У омеги каждый раз при виде альфы во рту скапливалась слюна, а клыки фантомно зудели от желания впиться в заветную вену, и всё же упрямство пересиливало инстинкты. Пока.       — Великий шанью Тоумань постарался на славу, чтобы создать себе имя и приписать незаслуженные подвиги, змейка. Да, брак договорной, но Наран, омега великого рода монгольской империи, был слишком лакомым кусочком, и потому отец этого брака ждал и желал. Однако их супружеская жизнь никогда не была образцовой, и всё, что получил от неё мой папа — это отчуждённость и безразличие. Кровожадность шанью — достоверность, а вот способность любить — лживый миф.       Сглотнув, во все глаза на альфу воззрился, постигая для себя немыслимые истины: воспитанный таким жестоким отцом, как Тэхён при своей кровожадности умудрился сохранить в себе человечность? Ведь будь иначе, он бы не о лесе священном заботился — в чужой постели мог быть взят насильно, да не единым альфой, а его соплеменники смерть свою нашли бы на болотах, сгинули в Забвении.       И вновь укол нежеланный в сердце мимолётную боль вызвал, поскольку в голове не укладывалось, как тот, кто призван был защищать и заботиться, мог не оказывать должной поддержки, в довесок называя мужа слабым.       — Выходит, шанью не уважал свой же выбор, а значит, и себя самого тоже, — тихо попытался утешить мужчину Чонгук. — Но твой папа точно не был слабым, иначе не воспитал бы такого сына.       Слова сами сорвались у него с языка прежде, чем омега успел всё взвесить и обдумать, но это не было ложью. Стало ясно, что расчётливый и корыстолюбивый Тоумань был способен вырастить лишь свою точную копию — ещё одного безжалостного и бессердечного монстра, каким являлся сам. А значит, эту мягкую сторону в альфе сумел взрастить тот, кто смотрел на этот мир под совершенно другим углом, кто сам был мягок и терпелив, не был лишён доброты и сострадания.       В Тэхёне многое от папы, и в том крылась его самая большая сила.       Но тайджи сосредоточил внимание не на вкладе, что привнёс в его воспитание любимый родитель, по которому, утаивая ото всех, мужчина и сегодня скучал слишком сильно. В данный момент его больше интересовало скрытое одобрение омегой его характера, поскольку Чонгук пусть и выпускал иголки чаще, чем это было совершенно необходимо, всё же принятие и признание просачивались и в его словах, и в действиях.       А сам омега сглотнул, стоило чужим глазам чуть засиять алым, а Тэхёну — двинуться в его сторону. Отступать он не стал, усмиряясь перед требованиями внутренней сущности и своих собственных, но на него не набросились голодным зверем: без позволения его ладони в свои взяли, подушечки больших пальцев нежно тыльную сторону огладили.       — Хна совсем поблёкла, — изрёк альфа прописную истину. — Ты можешь пользоваться услугами мастера и обновлять их, когда нужно, или же рисовать новые.       — Пленный омега не имеет права…       — Это ты не имеешь — представления, как много тебе даровано, — шёпотом перебил его упрямство мужчина, одной ладонью скользнув на шею и поглаживая пальцем бьющуюся к нему жилку. — Какой властью надо мной обладаешь — я всех своих завоеваний и титулов бы лишился в глазах народа, если бы они узнали, каким слабым становлюсь перед тобой, змейка.       Чонгук всхлипнул тихо, когда его губ коснулись — впервые настолько нежно и любовно, что сердце не выдерживало этой мягкости. Лучше бы его кусали и до боли сжимали в руках, ему бы легче было противостоять напору, однако вот такой чувственности сопротивляться попросту невозможно. Ему словно сдавались, отдавали своё сердце и жизнь — всё, чего с тяжким трудом достигли за многие годы завоеваний, набегов на чужие племена и времени, потраченного на вновь созданную империю.       Он впервые позволил себе маленькую слабость, надеясь, что об этом никто никогда не узнает, а сам после всё перед самим же собой будет отрицать: неуверенно ответил на поцелуй, вплетая пальцы в длинные светлые волосы, пробегаясь кончиками по туго заплетённым на висках косам.       Его же к себе ещё крепче прижали, дав опору ослабшему телу, не позволяя и воздуху меж ними просочиться, но когда в поцелуй вплелась нетерпимость, Чонгук слабо тот прервал, упёршись ладонями в крепкую грудь.       — В чём дело? — безапелляционность в чужом взоре заметив, спросил.       — Боюсь, на некоторое время мне придётся оставить тебя, Чонгук. — От собственного имени омега поёжился, почувствовав мурашки. — Отец желает, чтобы я подавил мятежное племя донгху на юге. Мне предстоит долгая дорога, и отправиться нужно завтра ранним утром.       Облегчение — вот, что должен был испытать после этих слов Чонгук, однако вместо того грудную клетку тревога беспощадная затопила. Не только от нежелания оставаться в Каракоруме без присмотра сильного альфы, что ради него землю вверх дном был готов перевернуть, но и от страха, что на сей раз тот из своего похода может и не вернуться.       — Не смотри на меня так, — покачал головой мужчина. — Не хорони раньше времени.       — Удача — крайне капризная и вероломная вещь, Тэхён, — впервые позвал его по имени Чонгук, отметив очередное промелькнувшее удовольствие во взгляде того. — Она может улыбаться тебе бессчётное количество раз, прежде чем отвернуться и подвести в самый ответственный момент.       — Никогда на везение не полагаюсь, — ласково проведя пальцем по чувствительной коже на запаховой железе, Тэхён склонил голову ниже. — История моей жизни шрамами на теле высечена, змейка, и шрамов тех немало. Я за каждую пядь завоёванной земли собственной кровью расплатился и душами воинов, но не удача мне жизнь сохранила. Видимо, боги берегли, чтобы я своего омегу отыскал, который в моём очерствевшем сердце лёд сумеет растопить. И теперь уже на его плечи эта забота ляжет — у богов мою жизнь вымаливать.       Страх перед одной лишь мыслью, что Тэхён не вернётся, Чонгука на необдуманный поступок толкнул — с громким выдохом он к телу сильному прижался, крепко руки вокруг торса обвив и лицом в грудь уткнувшись. Сколько угодно мог шипеть и кусаться, но глупая гордость и упрямство были несоизмеримы с нежеланием терять того, кто для него делает вещи, которых никто не делал, пусть и вывез из родного племени силой.       — С тобой останутся мои кешиктены, никто не посмеет тронуть тебя, — нарушил тишину мужчина, одной рукой обняв омегу поперёк спины, а пальцы второй вплетя мягко в изумрудные пряди.       — И речи быть не может, — непреклонно пробубнил в чужой плотный кафтан Чонгук. — Кто будет защищать самоуверенного дикаря в чужих землях?       — Твоё радение о моей безопасности — большой шаг вперёд, змейка, — услышал он улыбку в голосе. — Но у меня есть ещё десять тысяч воинов, я справлюсь и без своих стражей, а вот тебе здесь оставаться в одиночку нельзя. — Завидев, что отпрянувший Чонгук нахмурился и рот распахнул для возражений, перебил его без промедлений: — В твоих шаманских знаниях я не сомневаюсь ни капли, знаю, что можешь на кого угодно проклятий наслать. Но недруги твои не будут ждать, пока ты помолишься богам — без колебаний и недрогнувшей рукой лишат тебя жизни.       — Шанью недоволен твоим выбором настолько? — ничуть не удивившись, поинтересовался.       — Хан не любит, когда его планы, годами выстраиваемые, срывают, — подтвердил, кивнув.       Окончательно от альфы отстранившись, Чонгук выпрямился, и всё его лицо всяких эмоций лишилось.       — Тогда в кешиктенах никакого проку нет. От желания избавиться от меня твоего отца никто не удержит.       Позволив своим глазам вновь окраситься в гранатовый, Тэхён приподнял уголок губ в скупой улыбке.       — Я лишь один способ знаю.       Поинтересоваться деталями омега не успел: его вновь в свои объятия сгребли собственнически и шею принялись вылизывать, наводя на пугающие мысли.       — Ты не посмеешь…       Чонгук задохнулся от боли, когда крупные альфьи клыки проткнули нежную кожу, вонзившись прямиком в железу. В миг, как мужчина щедро свои феромоны в ту впрыснул, омега в его руках обмяк и застонал от несравнимого ни с чем чувства принадлежности сильному доминантному представителю противоположного пола.       Внезапно накатившее возбуждение всё тело словно лавой кипящей окатило и осело в паху, завлекающее омежье мурчание с губ сорвалось бархатными звуками, на которые Тэхён в тот же миг отозвался грудным урчанием. Осторожно клыки из шеи вынув, тот принялся ласково проколы зализывать, запечатывая и лицезрея метку, что останется на этой шее до самой смерти, демонстрируя каждой живой душе, кому отныне принадлежит этот омега.       — Что ты наделал?..       Кое-как туман в голове разогнав, Чонгук выпустил иголки, со всей силы отталкивая от себя дикаря, что в который раз решение принял за него. Им времени не хватило друг к другу притереться, не было ни ритуалов, ни брака, и метка эта на его шее красовалась теперь преждевременно.       — Ненавидь меня, сколько душе твоей заблагорассудится, любовь моя, — ничуть о содеянном не жалея, улыбнулся Тэхён и чуть глаза прищурил, красноречиво на оттянувшее неплотную ткань простых штанов возбуждение омеги воззрившись. — Но с моей меткой ни одна живая душа на твою жизнь посягнуть не посмеет, а большего мне и не нужно. И в глубине сердца ты мою правоту осознаёшь.       — Несносный дикарь!       Зло сверкнув очами, Чонгук ворот кафтана поправил, дабы след оставленный скрыть от чужих глаз, и к своему труду вернулся, начисто присутствие альфы игнорируя. В покоях к себе всю ночь прикасаться не позволял, так глаз и не сомкнув от скрываемого волнения за жизнь завоевателя, и утром провожать не явился, чем Тэхёна искреннее разочарование испытать вынудил.       Однако в момент, когда тайджи уже собирался в махмал забраться, омега ему на глаза показался, запыхавшийся и взъерошенный — ни дать ни взять воробей, а не змейка. Бесцеремонно локтями воинов растолкав, рассерженно на Тэхёна посмотрел и его левую руку в свои взял, чтобы намоленный, наспех сплетённый оберег тому на запястье крепко повязать, не забыв напоследок привычно окрестить дикарём.       — Рад знать, что ты всё же ко мне что-то чувствуешь, — под шум загудевшей толпы альфа в уста сахарные впился коротким кусачим поцелуем, заставив омегу ещё пуще от злости раскраснеться. — Дождись меня, змейка.       С ворчанием отстранившись, Чонгук между тем глаз с уходящей к горизонту армии не сводил, нашёптывая своим богам молитвы, до самых пор, пока воины окончательно не скрылись вдали. Принимал истину, что его омежье сердце не узнает покоя, покуда завоеватель к нему из похода живым не вернётся.       Пусть с новыми шрамами — он каждый собственноручно залечит отварами и поцелуями.       Лишь бы живым.