Искушение

      Во избежание проблем Чонгук в священном лесу укрылся сразу после отъезда Тэхёна и первую ночь даже на сон в покои тайджи не вернулся — опасался за свою жизнь. А лес был не только священным местом, но и защитой для своего шамана, это прописная истина, не единожды подкреплённая доказательствами даже на веку самого омеги. Словно чувствуя, от кого угроза исходит, недругам целителя от ворот поворот сама природа давала, то путая и сбивая с пути, то преграждая ход густыми зарослями, исчезающими после как по волшебству.       Видеть здесь посторонних, кому не требовалось лечение или другая помощь, омега не хотел и потому запретил кому-либо со злым умыслом даже приближаться к этой чаще, Тэхён же его просьбу ещё пред отъездом угрозой усилил: голова с плеч каждому, кто шагнуть туда посмеет. Лес всегда был источником силы шамана, даже покойному папе природная энергия не давалась с таким завидным стремлением. Чонгука бы не послушали, а вот завоевателя гунны опасались, не отважились к чаще приближаться и нарушать уединение зеленоволосой змейки.       Этой безлунной ночью подобное как никогда радовало.       Пальцы немилосердно дрожали, однако Чонгук старался не концентрировать на том внимания, старательно поджигая сухую солому перед деревянными идолами, в то время как медная чаша с молоком перекочевала поближе, заняв своё место между разведённых в стороны коленей. Омега вынул из ножен кинжал с рукоятью, что усеяна рубинами — подарок Тэхёна, найденный Чонгуком на подушке в покоях после отъезда, — уложил его на вытянутых раскрытых ладонях и прикрыл глаза, тихо шепча слова молитвы.       Даже не заметил, как жизнь несносного дикаря стала так ему дорога.       Дочитывая последние строчки, почувствовал, как по жилам природная стихия заструилась. Чонгук взял кинжал в правую руку, уверенно и решительно полоснул лезвием по второй распахнутой ладони, словно уже делал это десятки раз прежде. Прошипел от резкой боли, но стиснул зубы, не помышляя отступать, позволил рубиновым каплям смешаться с белой жидкостью, неустанно взывая к своим богам о помощи.       Внезапный порыв ветра всколыхнул пыль с тропинки за его спиной и налетел на него, но не ударил, а лишь ласково огладил кожу — его молитву услышали и приняли скромную жертву, ответили на зов. Зрение затуманилось из-за накативших слёз облегчения, двумя смешанными жидкостями Чонгук окропил каждый из идолов уже более уверенно.       Его рука больше не дрожала.       Боги обязательно уберегут его непутёвого дикаря и вернут ему.       Порез после ритуала залечив собственноручно сделанной мазью и перевязав, Чонгук затушил огни и двинулся вглубь леса, где по слухам находилось голубое озеро. Широкая тропка, надёжно ведущая его за собой, не позволила сбиться с пути, привела точно в искомое место. Водяная гладь тёмным полотном легла перед ним, в отсутствие луны обстановка видна была едва различимо, однако как по волшебству там и тут принялись зажигаться жёлтые звёзды огоньков — то у светлячков, не почуявших от омеги угрозы, засветились брюшки.       Чонгуку подобной красоты видеть ещё не доводилось, ведь в его лесу не водилось подобной живности, и вот теперь воочию убеждался в том, насколько дивным бывает животный мир. Бесстрашно с себя одеяние скинув, в воду шагнул и удивлённо брови вскинул: слухи и здесь оказались правдивы — вода, словно парное молоко, тёплой была.       Насладившись тишиной и спокойствием, облачился в свою одежду вновь и, полной грудью вдохнув, ко дворцу направился, ни на секунду бдительности не теряя. В этом месте у него нет друзей, нет близких и тех, на кого можно было бы положиться, а значит доверять разрешено лишь себе одному. Сарай, похоже, уже спал крепким сном, лишь стражники, стоящие свечками у дверей личных покоев и залов, да кешиктены дикаря, что за ним словно тени таскались, не позволяли себя одиноким почувствовать.       Отдыхать, несмотря на позднее время, Чонгуку совершенно не хотелось, а посему он, возможностью подвернувшейся пользуясь, позволил себе носом поводить по чужой территории и прогуляться по неизведанным коридорам. Дворец оказался довольно большим, несмотря на то, что этажей всего два, но пустым и лишённым уюта, жизни, которая ощущалась в доме, где царила любовь. Мрачное, холодное и отталкивающее строение, в котором щедро горящие напольные факелы не могли справиться с темнотой и разогнать ту по углам.       Миновав очередной поворот, омега встревоженно замер из-за раздавшегося внезапно шума. Чей-то громкий кашель по ту сторону крепкой деревянной двери, звучащий настолько надрывно, что самому плохо становилось, напугал его, но сдвинуться с места он отчего-то не смог. Взращенная годами кропотливого труда шаманская жилка прямиком к источнику звука потянула, и, тихо постучав, Чонгук сторожей своих в коридоре оставил и на свой страх и риск в чужие палаты вошёл.       Здесь было ещё мрачнее ввиду того, что темноту рассеивали лишь тускло горящие свечи, источавшие чёрную копоть, что дымкой оседала на стенах. На большой дубовой кровати, разметав одеяла и подушки, возлегала худощавая фигура, облачённая в белую льняную сорочку. Слабый аромат молока выдавал в той омегу, который явно из последних сил цеплялся за жизнь, если судить по впалым щекам на бледном лице, шало блестевшим зеницам и тяжёлому, хриплому дыханию.       — Не хочу макового молока, — голос, что тишину нарушил, походил на надтреснутый хрусталь. — Оно не помогает.       Сочувственно сглотнув, Чонгук решился подойти ближе, поняв, что его перепутали, очевидно, с одним из подручных местного целителя. Даже беглого взгляда на больного хватило, чтобы осознать: тому должного ухода и лечения не оказывалось или давно, или вообще не. Потрогав покрытый липким потом лоб на предмет температуры, посчитав пульс, а также послушав лёгкие, прижавшись ухом к груди — осторожно, дабы не ухудшать и без того тяжёлого дыхания, — он приложил свою прохладную ладонь к такой же щеке.       — Маковое молоко лишь притупляет боль и ощущения, кто наказал вам его принимать? — нахмурив брови, Чонгук рассматривал омегу, у которого даже для ответа сил не нашлось. — Здесь нужна медуница, шалфей, солодка или алтей, а лучше всё сразу.       За воцарившееся на сердце воодушевление ему себя отругать пришлось. Обрадовался тому, что на его плечи пала забота о первом подопечном, не придётся хотя бы какой-то срок маяться от безделья, однако причина радости была отнюдь не приятной. Вновь покои Тэхёна миновав, Чонгук под присмотром воинов стремглав понёсся обратно в свой священный лес, где в изобилии росли любые нужные шаману травы, и в душе зловредно хихикал от того, что заставлял стражников попотеть. Он до самого утра корпел над настойками и мазями, чтобы ближе к рассвету вернуться к болящему и, вознеся своим богам молитвы, приступить к лечению.       Казалось, что уже после нескольких глотков слабый омега почувствовал себя лучше — настолько, что сумел вымучить из себя благодарную улыбку. До самых первых петухов Чонгук делал тому холодные компрессы на лоб и лечебные — на грудь, мазал мазями и каждый час проверял состояние, выполняя свою работу добросовестно.       — Кто посмел пропустить чужака в покои сына шанью? — Появившийся внезапно на пороге палаты седеющий омега, вылупивши очи и покраснев от возмущения, разбрызгивал слюну и размахивал руками, пытаясь от кешиктенов, что в покои его не пускали, безрезультатно избавиться. Чонгук же краем внимания отметил, что воины друг друга сменили. — Я не потерплю, чтобы безродное отребье слонялось без дела, где не положено!       Испугавшийся попервости Чонгук одарил разбушевавшегося мужчину суровым взглядом из-подо лба, отчего тот наконец замолчал и невольно попятился. Закатав рукава рубахи, он с толикой превосходства свои рисунки хной продемонстрировал, внятно дав понять, кем является и по отношению к кому беспардонность и хамство проявлены были.       — Будьте осторожны в своих словах, овгон-гуай. Мои навыки шамана намного превосходят ваши, несмотря на молодой возраст, не стоит опускаться до оскорблений сына самой природы. К тому же, вам ли возмущаться? Этому юноше явно не оказывается должный уход и помощь.       Целитель заметно побледнел, выслушав чонгукову речь. Не секрет, что шаманы всегда ценились на вес золота, и не важно, каков был их статус; свои, пленные или присоединённые, они оставались почитаемы за свои умения, коими не владели обычные целители, лишённые магической жилки и связи с богами.       — Этому омеге уже не помочь, я лишь пытаюсь облегчить его отход в мир иной, — прокашлялся мужчина, поправив свои одеяния.       — Позволю себе с вами не согласиться, — холодно улыбнулся Чонгук. — Это всего лишь чахотка, не чума и не холера, хотя я почти уверен, что справился бы и с ними, если боги были бы ко мне благосклонны.       — В любом случае, без дозволения шанью вам запрещено находиться в этих покоях, — бегая своими свиными глазками по помещению, горделиво вскинул голову тот.       — Мне не требуется ничьё разрешение, когда здесь находится нуждающийся в моей заботе человек, — безапелляционно отрезал. — Не гнева шанью, но непрощения богов за не оказанную помощь боюсь я более всего прочего. Покиньте покои и не мешайте мне делать то, чего никому из вас не дано. И молитесь, чтобы я сумел его выходить, иначе на вашу голову обрушатся такие проклятия, каких свет ещё не видывал.       Целитель, пятнами пошедший от смеси плохо сдерживаемой ярости и испуга, губы поджал и из виду скрылся, наверняка намереваясь шанью в известность поставить, но то Чонгука не заботило. И к его удивлению, никто не явился выдворить его за порог ни в тот же день, ни в следующий, позволив выполнять свои шаманские обязанности, и потому, с развязанными руками, он лишь ещё яростнее бросил все силы на борьбу с проклятой болезнью.       Весьма сильно помогала молитва в священном лесу, возносимая пред идолами после захода солнца, поскольку не было силы в мире сильнее, чем помощь свыше. Чонгук был уверен: именно она справлялась с чахоткой и усиливала действие всех настоек и мазей и придавала сил слабому омеге.       Однако направляясь после обратно в сарай, он на себе неприятные взоры ощущал, что иголками в тело вонзались совершенно неприкрыто и немилосердно. Гунны выбором своего тайджи недовольны оказались, не желали видеть омегу из завоёванного племени ни его супругом, ни тем паче шаманом чащи, куда кроме Наран-гуая мало чья стопа ступала. Их статус шамана не отпугивал, не внушал уважения — лишь гнев завоевателя страшил, на рожон лезть не давал.       И всё же нашлись среди племени те, кто себя судьями возомнил.       Омега с глиняными чашами из чащи к дворцу спешил, когда перед ним, словно грибы в дождь, незваные гости выросли. Толпа, путь ему преградившая, вынудила остановиться и недоумённым взглядом каждого обвести: причины чужой, слишком явной агрессии были Чонгуку не понятны. Никто из подошедших не улыбался, на лицах были написаны недовольство, высокомерие и решимость, эти люди намеревались добиться своей цели, какой бы та ни была.       Кешиктены молчаливыми стенами перед омегой встали, обзор на разгневанные лица заслонив, однако прятаться за чужими спинами Чонгук не привык. До сего дня сам успешно со всеми проблемами справлялся и теперь не забоится: не шакал с дрожащим от страха хвостом, но гордая рысь, — хотя дикарь, окажись здесь, змейкой бы окрестил привычно. Решительно воинов локтями растолкав, бесстрашно вперёд вышел.       — Грязное отродье, — выплюнул рослый альфа, по внешнему виду казавшийся сильно старше Чонгука. А он немного скучающе голову к плечу склонил: в какой раз этим прозвищем величали — знать, местное племя на воображение не гораздо. Прескверно. — Смеешь, словно хозяин, ходить по нашей земле. Думаешь, если согреваешь постель тайджи, тебе всё здесь позволено? Лесом заведуешь, в его покоях ночи проводишь, разместил своих куртизанок в наших юртах — чем ещё посмеешь осквернить наше племя?       Будь Чонгук слепленным из другого, более мягкого теста, то, вероятно, сейчас испытывал бы желание сжаться в комочек и разрыдаться от обиды. Этим людям он ничего плохого не сделал, а все те вещи, в которых его незаслуженно обвинили, были лишь по воле Тэхёна сделаны — за что же его теперь пришли судить?       Но омега другим характером обладал — тем самым, который бравадой напускной не сломить и не запугать, не заставить перед чужими требованиями склониться. Он это лишь одному человеку сделать позволил, но лишь потому, что к нему с уважением относились, волю не насиловали и сделали всё, только бы ему угодить, чем сердце его к себе и привязали.       Однако в этот раз что-то совершенно невероятное произошло. Его состояние, и так достаточно потрёпанное волнением из-за отъезда Тэхёна и нахождением на «вражеской» территории, дало абсолютный сбой. Почувствовав глухую ярость, он выпустил свои феромоны, которые прежде всегда были довольно слабыми, однако в этот раз реакция чужаков ошеломила Чонгука. Скривившись, будто от боли невыносимой, на колени пали все до единого, включая сильного крепкого альфу, из чьего рта ещё минуту назад щедро лились помои.       Кешиктены и те с трудом стоячее положение удержали, шало глазами вращая.       — Мне не нужен Тэхён, чтобы заставить вас пожалеть о сказанном, — понизив голос, едва не зарычал на своих недругов, что возомнили себя всесильными, лишь когда тайджи покинул территорию столицы. — И не составит труда наслать на вас такие беды, что потомки до седьмого колена будут расплачиваться за ваши манеры и распущенный язык!       Захрипев, ещё недавно надменные гунны виновато поникли плечами и склонились перед шаманом, не в силах совладать с доминантными феромонами. Они головы не смели поднять, чтобы в глаза Чонгука посмотреть, униженные собственной слабостью и чужой силой, и лишь заглушивший ту омега позволил им в итоге подняться и позорно убраться с его дороги.       Отдышавшись, он удивлённо глаза округлил и растерянно осмотрелся, подметив испуганные взгляды случайных очевидцев произошедшего. Чонгук, конечно, был не из робкого десятка, но ничего подобного прежде не умел проворачивать, как бы сильно на кого ни серчал. Машинально руку вскинув, огладил кончиками пальцев пульсирующую на шее под воротом метку, лишь сейчас осознав смысл слов Тэхёна, которые тот бросил перед тем, как на серьёзный шаг решиться.       «Я лишь один способ знаю».       Способ уберечь своего омегу — это поставить метку, через которую сила доминантного альфы передалась и Чонгуку, и он воспользовался ею, даже не подозревая, какой получится эффект. А он таков, что сильные альфы пали перед ним ниц, не сумев выдержать этот угнетающий поток феромонов, защитивших таким образом своего носителя. Крепко зажмурившись, омега ладонь к шее прижал покрепче, мысленно благодаря Тэхёна за этот дар, не иначе, ведь в противном случае ему от этой стычки невредимым вряд ли бы уйти.       В потрёпанных и потерянных чувствах к покоям болящего добрался, а там искренней радостью сердце зажглось, стоило омегу уже самостоятельно сидящим увидеть. Больной блеск глаз ещё выдавал, что со здоровьем не ладилось, однако общее состояние улучшилось, а впалые щёки окрасились румянцем.       — Вам уже лучше, — утвердительно кивнул, словно вслух убедился.       — Вашими молитвами, Чонгук-гуай, — засиял тот, а после сконфуженно улыбнулся. — Думаю, мне следует представиться. Я Эрдэнэ, пятый сын шанью Тоуманя. И, если б мог, сей же час бы перед вами на колени пал за то, что жизнь мою с боем у смерти отбили, когда другие крест на мне поставили.       К искреннему человеку теплотой проникшись, Чонгук бесстрашно на край постели присел и слабую ладонь в свои руки взял.       — Ваше окончательное выздоровление для меня самой большой наградой станет, тайджи.       — Не смейте так безлико ко мне обращаться после того, что сделали, — наигранно возмутился омега. — Зовите по имени, мне приятно будет.       — Как прикажешь, Эрдэнэ, — игриво улыбнулся. — Тогда и ты ко мне по-простому.       — Очень дипломатично.       Выпив очередную порцию настоек, омегу настойчиво отдыхать уложили, радуясь, что один безобидный уж в этой кишащей гадюками яме отыскался. Убедившись, что тайджи заснул, Чонгук решил от своих дел отвлечься немного и малыша Лиёна навестить, про которого, к своему стыду, совершенно позабыл, носясь с младшим сыном шанью.       Чтобы после неизменно заняться тем же: продолжить маяться от тоски по дикарю, в которой никому не признается.