Искушение

      — Перестань себя изводить, брат скоро вернётся, — тепло улыбнувшись, Эрдэнэ погладил вцепившуюся в его предплечье ладонь. — Не родился ещё враг, которому было бы под силу лишить Тэхёна жизни.       Выдохнув, Чонгук расслабил пальцы одной руки, дабы не сжимать чужую, всё ещё достаточно слабую плоть и не причинять боли. По прошествии полутора недель младший сын шанью уже твёрдо мог на ногах держаться и пешими прогулками всё более длинные расстояния преодолевал, однако пока оставался крайне немощен для своего возраста. Силы возвращались к тому постепенно, лицо уже не казалось таким осунувшимся, по появившимся щекам растекался здоровый румянец.       Благодаря кропотливым стараниям Чонгука, чахотка омегу отпустила, но для полного восстановления требовался не менее щепетильный уход, и шаман каждую свободную минутку отдавал новому другу. Его радости за отвоёванную жизнь не было предела, и единственное, что её омрачало — это то, что семья оказалась не шибко-то счастлива выздоровлению своего чада и брата.       Хотя нет, причин всё же было две.       Переданное этим утром с гонцом письмо от второй было твёрдо в свободной ладони зажато. И хотя в том не нашлось ни единого слова, способного до паники довести, на душе у Чонгука всё равно скребли кошки и тревога не отпускала. Тэхён в письме успехами поделился и пообещал через неделю-другую вернуться, однако читавший между строк омега отметил сухость и неровность текста, словно тот в напряжении и спешке писали.       Но более всего пугало маленькое бурое пятнышко, засохшее на уголке подмятой бумаги.       — Да кто за этого непутёвого дикаря беспокоится… — нахмурившись, буркнул Чонгук, чем вызвал нежную улыбку на чужих губах.       — Ты совершенно не умеешь лгать, мой друг, и это хорошо. Он о тебе тоже волнуется, раз не выдержал и письмо написал. «Лично в руки передать» попросил? Совершенно на него не похоже. Что ты сделал с моим хладнокровным и безразличным ко всему братом?       — Родился, — пробубнил он и отвернулся, пряча улыбку.       Тревоге та, к слову, ничуть уменьшиться не помогла.       Младшего тайджи к покоям проводив, Чонгук вновь в лес вернулся и, зову души покорившись, снова огонь в капище развёл, злясь на себя за дрожащие ладони. Знал, что боги его и в первый раз услышали, знак подали, что завоевателя от ран смертельных уберегут, однако не мог просто сидеть и бездействовать, да и кто ему запретит молитву за дикаря возносить хоть десять раз на дню?       После привычного ритуала, когда на душе спокойнее стало от того, что всё зависящее от него сделал, Чонгук принялся неподалёку сооружать юрту из плетня, дабы было где принимать больных. Занятие это хлопотное, небыстрое, но хотя бы на какое-то время руки и голову займёт, чтобы от изводящего беспокойства отвлечься.       Прибежавший к нему после обеда Лиён без труда омегу в чаще отыскал, ему сам лес показал дорогу и в объятия любимого братца привёл. Отругав малыша, что без спроса от надзирателей своих убежал, ведь те от волнения с ума сойдут, всё же не устоял перед этими большими зелёными глазами и разрешил себе помогать. И, время от времени на ребёнка поглядывая, не мог не думать о том, насколько своих детей хотелось держать на руках, баюкать ночью и целовать пухлые розовые щёчки.       Малыш в мечтах на него отцовскими глазами смотрел.       Глазами дикаря.       До вечера с плетнём провозившись, Чонгук малыша своим соплеменникам вернул перед тем, как отправиться навестить Эрдэнэ. По полутёмным коридорам почти неслышно ступая, петлял уже знакомыми наизусть поворотами, но, до нужных покоев всего несколько ярдов не дойдя, голоса приглушённые услышал и остановился. Один из них точно шанью принадлежал, второй же омега слышал впервые; и хотя подслушивать прежде не любил, что-то толкнуло поближе подобраться и в тени за деревянным столпом скрыться неподалёку от приоткрытой двери.       — …гонец доставил сегодня утром, — рыкнул хан. — Он выжить был не должен, однако племя донгхý почти разгромлено вместе с многотысячной армией!       — Проклятье, — донёсся раздосадованный голос второго — тоже альфы, судя по всему. — Ваш план изначально был провальным, мой хан, и теперь нам придётся пожинать последствия!       — Не смей повышать на меня голос, щенок! — одёрнул того шанью. — Не забывай, с кем разговариваешь! Я всё ещё правитель гуннов, а также твой отец!       Разинув рот от удивления, Чонгук тихо выдохнул, постаравшись ничем своего присутствия не выдать. Не оставалось сомнений, кого обсуждали эти двое, и от этого на душе становилось лишь ещё поганее.       — Нам придётся избрать другую стратегию, — вновь заговорил правитель. — Сукин сын оказался слишком живуч, однако нельзя допустить его возвращения в столицу. Народ его слишком любит, и если станет известно, что наши последние недруги разбиты благодаря Тэхёну, ублюдка вознесут ещё выше — туда, откуда ни тебе, ни твоим братьям его будет уже не сместить.       — Можно подослать к нему наёмников…       — Ты совершенно не знаешь своего брата, глупый мальчишка, даром что старше него, — в голосе шанью явственно чувствовалось презрение. — Он наёмников за версту почует и живого места на тех не оставит. И чем я так прогневил богов, что они даровали мудрость и силу лишь тому из сыновей, кто моей воле совершенно не подчиняется?.. От вас, бестолковых, никакого проку нет.       — Мы можем избавиться от его шлюхи, — заикнулся тот. — Судя по слухам, Тэхёну тот небезразличен, и если мы убьём омегу, это его ослабит, он станет уязвимым.       Подслушивающий омега вздрогнул и задышал чаще, без труда уловив, что разговор о нём пошёл: кроме него Тэхён никому внимания после возвращения не уделял, и лишь Чонгук жил в его покоях. Он по-прежнему оставался невинен, однако об этом только ему и завоевателю было известно, для всех прочих он грязное клеймо носил.       — О, нет, убийство омеги ничуть его не ослабит, — отозвался мужчина, — а лишь ещё сильнее разозлит, сделает более опасным, и тогда с ним точно будет не совладать. Однако что-то предпринять всё же необходимо. У тебя два дня, Бату, чтобы придумать, как избавиться от брата, иначе ты никогда не увидишь монгольского трона.       Неровно выдохнув, Чонгук припустил к покоям Эрдэнэ, пока его не обнаружили, и без стука скользнул внутрь, тихо притворив за собой дверь. Обескураженный омега во все глаза уставился на своего припозднившегося гостя, однако выгонять не спешил, поскольку Чонгук был единственным посетителем и другом.       — В чём дело? — обеспокоенно поинтересовался и, поднявшись со своего места, подошёл ближе, ладонью некрепко сжал плечо. — На тебе лица нет, Чонгук.       А шаман и не слышал будто, ибо в ушах звенело от накатившей паники за жизнь того, кого ещё недавно ненавидел и сам смерти желал. Сейчас этот варвар едва ли не дороже Лиёна становился, завладел львиной долей его сердца и выбираться оттуда, очевидно, в течение ближайших жизней не помышлял.       Насильно Чонгука на тахту усадив, Эрдэнэ дрожащими пальцами за глиняный кувшин с водой схватился и, плеснув себе в руку, растёр прохладной влажной ладонью лицо одеревеневшего омеги. Чонгук, словно в себя придя, задышал часто и шумно и в тонкое запястье тайджи вцепился пальцами обеих рук, не позволив от себя отстраниться.       — Они убьют его, — дрожащим шёпотом сообщил. — Убьют Тэхёна.       Выпучив очи, Эрдэнэ присел перед ним на корточки.       — Кто убьёт? О чём ты говоришь?       — Твои отец и брат. — Отобрав кувшин, Чонгук жадно опустошил тот, утолив жажду и смочив подсохшее горло. Силы вернулись обратно, голова прояснилась, грудь затопило злостью: как даже помышлять о подобном посмели? — Я только что слышал их разговор своими ушами.       — Не может быть, — омега неверяще завертел головой. — Отец бы никогда… Тэхён ведь братьев старших обошёл, он его наследником трона сам сделал…       — Так может, в этом и проблема? — сдвинув брови, Чонгук сжал и кулаки, а запах вокруг него ощутимо сгустился. — Шанью не нравится его непокорность, Тэхён ведь отказался от брака с принцем Китая… из-за меня. Он его и донгху подчинить-то отправил в надежде, что с таким сильным племенем тот не совладает…       Ярость змеёй в груди свернулась и улеглась колечком на сердце, больно жаля ядовитыми клыками и распаляя шамана ещё сильнее. Чонгук силился, но не смог постичь подобных уз — когда отец желает родной плоти смерти лишь из-за неповиновения, как и братья. Те, кто должен стоять за спиной, прикрывать и подавать стрелы, натачивать саблю, сами желали подло вонзить ту в открытую спину.       Смежив веки, постарался медленным дыханием самообладание восстановить и мысленно богов своих поблагодарил за то, что те свою клятву сдержали и сберегли Тэхёна. Без самодовольства, но убеждён: если бы не его ритуалы, завоеватель был бы давно в сырой земле зарыт и забыт всеми с лёгкой руки Тоуманя. Теперь ему было не удивительно, что среди любых возможных омег Тэхён выбрал именно Чонгука.       Он для альфы словно свежий глоток честности и бескорыстия.       — И что же делать? — Эрдэнэ, и не подумавший слёзы сдерживать, жалостливо брови заломил. — Тэхён — единственный из моих братьев, кто заботился обо мне. Я смерть папы едва пережил, его и вовсе не вынесу…       — Я не всесильный бог, но сделаю всё от меня зависящее, чтобы подобной участи не допустить ни для Тэхёна, ни для тебя, — пообещал Чонгук, обняв разбитого омегу за плечи. — Твоя семья не помышляет даже, с кем намеревается тягаться.       Напоив Эрдэнэ настойками, в том числе и успокаивающими, от которых тот уснул, он вернулся в лес — самое безопасное для него место, — чтобы побыть в одиночестве и подумать. Словно в прострации добрался вновь до озера и уселся на каменном берегу, пытаясь созерцать прекрасное, однако ни светящиеся огоньки светлячков, ни усыпанное звёздами небо не могли отвлечь от тревожащих мыслей. Ладонью накрыв тэхёнову метку, Чонгук десятки различных мыслей в голове прогонял, а после зажмурился крепко и вновь принялся молиться — горячо и трепетно, словно от этого не жизнь дикаря, а его собственная зависела.       Капля крови на письме объяснение своё получила, но узел внутри не ослабила.       В груди ныло, стоило представить, как раненый Тэхён для него выводил на бумаге буквы, дабы успокоить и дать понять, что жив; не о себе и своих ранах заботился, а омегу на пьедестал вознёс. Возможно, и среди солдат тайджи немало предателей, готовых по первому слову шанью или его старших сыновей на Тэхёна напасть и попытаться убить, а этот глупец своих кешиктенов с Чонгуком оставил…       Единственных воинов, кто верой и правдой служил и защищал.       Не в силах на месте усидеть, омега вскочил и обратно к капищу понёсся. Он обязательно продолжит на завоевателя шипеть и кусаться, будет дерзить и не даваться в руки, когда тот вернётся, однако сперва за это будущее стоило помолиться.       Благовония у каждого идола зажёгши и разведя самый большой огонь, омега серьёзное решение принял: с колен до утра не поднимется. Изведёт себя, но будет каждую ночь за дикаря у богов просить, пока тот в Каракорум живым не вернётся и не окажется рядом, одним лишь своим видом успокоив.       «Попомни моё слово, змейка: настанет день, когда ты полюбишь меня без памяти — настолько, что даже твои боги не смогут со мной по значимости соперничать; будешь готов любому самолично глотку перегрызть за меня и проводить обряды, чтобы из своих походов я возвращался к тебе живым…»       Чонгук всхлипнул тихо, едва забывшиеся слова альфы в памяти вспыхнули, словно свет факела в темноте, но головой помотал тут же и челюсти плотно сомкнул. Не позволит себе быть слабым, когда Тэхён в его помощи нуждался более всех прочих, успокоится лишь в тот день, когда каждый враг окажется повержен и клыки ядовитые утратит, не сможет причинить зла. Всю свою силу на помощь призвав, глаза закрыл и голову запрокинул, всем существом к богам устремившись в своей молитве…