Искушение

      С самого утра Чонгук был в трудах, руки не знали покоя.       Вторые сутки, шанью своему сыну дарованные на размышления, к концу подходили, омега не в курсе чужих планов, а тут ещё и весть пришла, что через несколько дней Тэхён с победой в Каракорум возвращается. Зная, что альфа может быть ранен, Чонгук мазями и отварами запасался, ритуал исцеления в памяти освежал, однако ему не нравилось, что жизни того куда большая опасность угрожала.       Его отец с братом успокоиться не желали.       Будь это в его власти, он бы лично чужие глотки перерезал, вооружившись кинжалом, что ему завоевателем был дарован; подлил бы бесстыжим шакалам парализующий яд в бокалы с вином и медленно жизни лишил, удовлетворяясь чужой агонией, — для одного раза сделал бы исключение и глаза закрыл на то, что от природы не кровожаден. Увы, существуют люди, что ни жалости, ни сострадания не заслуживают, и всё же носит тех земля и кара не настигает их нечестивые головы.       Столица, новость услышав от гонца, зашумела, словно улей, и к возвращению завоевателя готовиться стала, желая пышный пир в его честь устроить. Чонгук же ни хаосу, ни волнениям, ни панике не поддавался — с холодной головой и горячей решимостью ждал возвращения альфы, что, несмотря на клычки, омегу к себе приручал и давал всё, в чём он нуждался.       Замерев перед капищем, вырезанных на стволах идолов глазами обвёл, по каждой линии взглядом прошёлся; опустил взор на поблёскивающую в свете зажжённых свечей платформу, испещрённую рунами, на неровной формы прямоугольный алтарь и ритуальный огонь, что тьму разгонял. Его в этот лес Тэхён привёл и, не колеблясь ни секунды, заботу о том вверил, хотя должен был хорошенько подумать, прежде чем самое ценное чужаку из завоёванного племени отдать.       Теперь черёд Чонгука отдавать завоевателю всё, что имел.       Впервые предложением дикаря воспользовавшись, он мастера навестил, что в юрте почти на самом краю столицы поселился. Тот его без недобрых взглядов и проклятий принял — или приказ такой получил, или по кешиктенам, тенями за омегой следовавшим, о статусе догадался. Свежая хна податливо на кожу ложилась, увивала руки от кончиков пальцев до самых плеч, тело в искусство превращая, тёмные точки, подобно веснушкам, вертикальными линиями лоб и подбородок рассекли. Обод на голову водрузив, Чонгук гордо голову вскинул и мастера за работу сдержанно поблагодарил, в ответ внезапно уважительного поклона удостоившись.       — Позволите дерзость? — руки к омеге протянув, альфа осторожно его ладонь обеими взял и трепетно губами нетронутого хной участка коснулся, после лбом к тому приложившись. — Вы жизнь моему сыну спасли, от лихорадки избавив, за это я вам по гроб жизни благодарен буду.       Смягчившись немного, Чонгук с улыбкой чужую благодарность принял и юрту покинул, себя во всей красе явив монгольскому племени, что отныне не смело и взора дерзкого на него поднять, не то что руки. На нём не было одежды из дорогих тканей и кучи золотых украшений, однако сила, что от него исходила, величественным омегу делала и трепет в чужих сердцах вызывала, ведь уже доказал, на что и без альфы рядом способен.       Визиты к Эрдэнэ уже своеобразным ритуалом стали для Чонгука, а омега могущественной семьи только рад его компании, в кругу одних лишь книг прозябая. Они какое-то время сидели обнявшись, приятными воспоминаниями о своих папах делились, вызывая друг у друга ответные улыбки на лицах. Лишь единожды тайджи удостоился бурчания недовольного — стоило тому Тэхёна в качестве будущего супруга омеги упомянуть.       — Не поверю твоему недовольству, — шутливо с Чонгуком засюсюкал, пальцами скулы несильно сжимая. — Твои щёки явно не от злости порозовели.       Шаману нечего было возразить в ответ. Слишком упорно по его сердцу бил несносный дикарь, оберегая и даря то, о чём он и просить не смел, слишком искренне его жизнь защищал и не боялся показаться слабым, идя на поводу у прихотей омеги. Чонгук был бы рад злиться на завоевателя, однако тот умело постарался в его душу смуту внести, подкупил своим искренним желанием обладать и делать всё для своей змейки, и потому злостью гореть или ненавидеть не выходило.       Дикарь своей цели добился.       Задумавшись об этом, он возле покоев Тэхёна остановился и, с минуту посомневавшись, всё же толкнул дверь, войдя внутрь и осмотревшись. Помещение казалось пустым без своего хозяина, и находиться здесь в одиночку Чонгуку оказалось некомфортно. На самого себя разозлившись за лёгкое тянущее чувство тоски по дикарю, что за рёбрами разлилось, словно патока, омега раздражённо грудь растёр и мысленно попросил альфу поскорее вернуться — хотя бы живым, если не здоровым.       Всё равно ведь об этих мыслях никто не узнает, верно?       Приглушённые дверью голоса от тех быстро отвлекли и пробудили в нём любопытство.       — Смеете старшему сыну своего шанью приказывать?       Нахмурившись от грозного рыка, Чонгук сам дверь распахнул, вопросительно на незнакомого альфу уставившись.       — В чём дело?       Один из кешиктенов, так ладони с сабли и не убравший, вполоборота к нему повернулся.       — Тайджи Бату пожелал нанести вам визит, хатун.       Проигнорировав титул и едва успев в себе смущение подавить, Чонгук безэмоциональное выражение на лице сохранил.       — И отчего же он всё ещё в коридоре топчется?       — Нам велено не подпускать к вам никого, — безапелляционно заявили ему.       Чонгук поджал губы, дабы улыбку сдержать.       — А моего приказа впустить не послушаете? — На непримиримое выражение лица воина натолкнувшись, всё же хмыкнул тихо. — Что ж, тайджи, полагаю, вам придётся вещать из коридора, либо уйти восвояси.       — Я всё пытался понять, что Тэхён нашёл в омеге взятого в плен племени, — ядовито выплюнул тот. — Должно быть, достаточно опытная шлюха попалась, раз брат голову потерял. Возможно, я сумел бы понять, если бы сам тебя попробовал?       Чонгук и рта разинуть не успел — тишину разрезал скрежет стали вынутой из ножен сабли, которую кешиктен бесстрашно к горлу незваного гостя приставил.       — Обращаясь к будущему супругу тайджи, подбирайте выражения разумно, — предупредил воин и словами.       Насмешливо на альфу уставившись, Чонгук руки на груди сложил и с удовольствием наблюдал, как пошло бордовыми пятнами чужое лицо от злости. Он готов был биться об заклад, что старшему сыну шанью прежде никто не смел и слова поперёк сказать, не то что угрожать сталью, отсюда и его агрессия, однако Тэхён и его кешиктены оказались достаточно смелыми, чтобы не бояться лишиться головы за дерзость.       И всё же, несмотря на капитуляцию Бату, Чонгук чувствовал, что так просто его в покое не оставят.       Эти опасения сбылись вечером следующего же дня.       Окончивший молитву омега покинул священный лес, намереваясь составить Эрдэнэ компанию за поздним ужином, когда его вместе с кешиктенами окружил большой отряд воинов шанью. Несмотря на сильную боевую подготовку личную охрану Чонгука взяли числом, сковав руки за спиной, а совершенно не напуганного Чонгука под локти поволокли прямиком в залу для приёмов, где его уже ждали Тоумань и Бату.       — Что ж, врать, что счастлив вас видеть, не стану, — не дрогнув и взгляда не отведя, омега уверенно в чужие глаза вглядывался.       — Пленная сука дерзкая на язык, — хмыкнул шанью и, на сына косой взгляд бросив, мелко тому кивнул, на неизвестное согласие дав.       Ухмыльнувшись хищно, тот со ступеней тронных спустился и, к шаману подойдя, безжалостно замахнулся. Голова омеги мотнулась в сторону, равновесие после рукоприкладства ему удержать не удалось: на радость недругам пошатнулся и вниз рухнул, от соприкосновения коленей с полом сквозь зубы прошипев.       Вновь позорно на те поставлен. Щека после удара, призванного несгибаемость шамана уничтожить, огнём полыхала, но не усмирила его, не сделала кротким — лишь ещё сильнее разозлила, вскипятив в жилах кровь. Из кровоточащей губы кровь тонкой гранатовой струйкой по подбородку стекала, когда он взор к своим обидчикам вернул, подарив тем мимолётное удовлетворение.       В жуткой ухмылке подушечки растянув, улыбнулся кроваво и взгляд недобрый из-подо лба на недругов кинул: в том вспышки молний мелькали, обещая страшную кару. Лишь статус не позволил шанью страха перед присутствующими показать, иначе давно бы как лист на ветру трясся.       Проклятие шаманское — не пустой звук.       Чонгуку не нужен Тэхён за спиной, чтобы за себя постоять и заставить десятой дорогой обходить. В его венах сила самой природы текла, у него боги — и папа, и отец, и братья, — и нет против тех силы, что превзошла бы по мощи и стала преградой. Однако взор на мгновение помутнел, стоило похожее положение дел вспомнить, которое не далее нескольких недель назад пережил, и непохожие друг на друга ощущения сравнить.       Альфа, которого он едва не с порога дикарём величать начал, с первого же прикосновения был с ним ласков, ни единожды грубости себе не позволил и жизнь его оберегал пуще своей собственной. Лаской неприступного омегу приручал, нежностью усыплял бдительность и недоверие, мягкостью смирял полыхавший внутри огонь неповиновения и упрямства, а ведь о завоевателе по степи другие слухи ходили.       Шаман страшился с подобным человеком столкнуться, а раз в объятиях того оказавшись, уже желал в них вернуться.       Шанью же должен бы больше благоразумия иметь, дабы трона раньше положенного не лишиться.       — Вас вся степь могущественным правителем величает, — кровь с губ слизав, Чонгук даже не поморщился от лёгкой саднящей боли. — Глубокое разочарование испытали бы, узнай они, какой вы на самом деле. Только трус на беззащитного и безоружного омегу руку способен поднять.       Чужие глаза кровью налились от ярости: никто прежде не смел самому Тоуманю и слова поперёк сказать, не то что бесстрашно дерзить.       — Как смеешь ты, безродный щенок, в глаза мне смотреть и такими словами бросаться?!       — Неужели не нравится? — холодно поинтересовался Чонгук, свободно на пятки усевшись и опёршись на руки позади себя. — Однако со своей стороны вы к шаману священного леса подобные высказывания примеряете бесстрашно. Полагаете, ваш статус спасёт вас от гнева природы и самих богов, когда вы оскорбляете их дитя?       — Здесь я бог! — едва не брызжа слюной, взъярился тот, ладони в кулаки сжав, однако приближаться к Чонгуку не спешил. — Я решаю, кому ходить по этой земле! И если сей же час свой рот поганый не закроешь, я лично приказ отдам, чтобы каждого омегу твоего племени альфам на растерзание отдали.       Зубы сжав, Чонгук всякое веселье с лица своего стёр. Себя бы он этому невеже ещё простил, но не тех, кто за себя постоять не может — не беззащитных омег и невинных детей.       — Посмотрим, как долго вы проживёте, если посмеете хотя бы пальцем к кому-то из них прикоснуться, — прошипел, сверкнув очами.       — Ах ты…       Гневную тираду прервал громкий гомон в коридорах и с шумом распахнувшиеся двери в залу. В первое же мгновение на вторгшегося непрошенного гостя взгляд переведя, шанью на полуслове запнулся и неверяще глаза выпучил, Бату рядом с ним сглотнул шумно и на шаг отступил, от взора яростного за спиной отца невольно скрывшись.       Голову в нужную сторону повернув, Чонгук выдохнул облегчённо, с глазами завоевателя столкнувшись, однако нахмурился тут же, кровь на лице и одеждах увидев. Кончик светлой пряди волос, что от виска к щеке спускалась, в пугающий цвет окрасился, выражение лица альфы ещё более устрашающим сделав. С остро наточенной сабли также капало, пол и дорогие ковры под ногами пачкая бурым — тоже гранатовой жидкости хлебнуть успела и жизни чужие забрала.       — Ай-яй-яй, отец, — сквозь зубы выплюнул до чёртиков злющий Тэхён, уверенно в палаты вошедший, однако Чонгук всё равно взволнованно в его сторону качнулся: альфа непрочно на ногах держался. — Стоило мне за порог податься, вы к моему прикоснуться посмели? Настолько в надёжность своего плана уверовали, что принялись шкуру неубитого медведя делить, запамятовав, что у того медведица за спиной стоит?       Чонгук губы облизал, прекрасно в аналогиях разобравшись, и не оскорбился нисколько: он для своего дикаря кем угодно станет, чтобы враги до того не добрались.       — Я всё ещё шанью, — мужчина гордо подбородок вскинул. — Можешь сколько угодно злословить, — тот кинул беглый взгляд на чужую влажную саблю, — и проливать кровь, однако власть по-прежнему в моих руках сосредоточена.       — Полагаю, ненадолго, — зловеще усмехнувшись, Тэхён медленно вперёд двинулся, уверенно путь к омеге держа.       Он сам на ноги поднялся, поскольку ранен не был, а злость лишь прибавляла сил. За спиной завоевателя Темучин замаячил, желваками на скулах играя — тоже в крайней степени зол и раздражён, — спину брата на пару с освобождёнными кешиктенами прикрывая. Чонгук тому не доверял ни на грамм и всё ещё за ту попытку убить злился, однако был рад, что омега настолько слепо в брата влюблён, что против отца пойти не побоялся.       Тэхён вплотную к Чонгуку подошёл и липкую ладонь на щёку положив, измазав ту в красном, в нос омеге в тот же миг металлический запах врезался. Тем не менее ни на дюйм от альфы не отстранился, позволив тому убедиться самостоятельно, что он цел и невредим — за небольшим исключением, и при взгляде на то глаза завоевателя алым вспыхнули. Вперёд качнувшись, языком к подбородку приник и гранатовую струйку слизал, лёгким поцелуем пострадавший уголок губы запечатав. Чонгук не воспротивился, позволил собственнические замашки проявить и удовлетворить эту потребность, лишь перед Тэхёном проявил покорность.       В глазах тайджи не осталось нежности, когда тот вновь к отцу повернулся.       — Ты стал моим самым глубоким разочарованием, — с презрением шанью мысль изрёк, словно под ноги ту выплюнув. — От выгодного брака отказался, самого сильного союзника потерял — и ради чего? Ради безродной суки!       Тихо, но угрожающе рыкнув, Тэхён шамана собою загородил и ближе к отцу подался, готовый любые возможные атаки отбивать, пока мёртвым не свалится. Чонгук не вмешивался, однако себе под нос защитное заклинание принялся читать, чтобы незримо альфе подсобить.       — Ты наш народ в пропасть тащишь с тех пор, как тебя некому сдерживать стало, — Тэхён клыкасто ухмыльнулся, словно нарочно отца провоцировал. — Папа был единственным человеком, способным на тебя повлиять, ведь ты его отца как огня боялся.       — Заткнись, щенок! — взревел тот, но лишь издевательскую усмешку на бледных губах сына вызвал.       — Из нас двоих щенок отнюдь не я.       Громко рыкнув, шанью дёрнулся было в сторону Тэхёна, потянувшись к сабле, но тот оказался быстрее: без колебаний руку вскинув, с удовлетворением почувствовал, как острая сталь в плоть жадно вгрызлась, пронзив тело в области живота. Старший альфа, ошалело округлив глаза, вниз взор опустил, словно поверить не мог, что кто-то осмелился не просто руку на него поднять — на саму жизнь замахнуться.       Сглотнув, Чонгук наблюдал за тем, как искривила чужое лицо болезненная гримаса, как теперь уже по подбородку шанью изо рта потекла гранатовая струйка. Тот попытался что-то сказать, но из горла лишь булькающий звук вышел, вспенив кровь на губах, что обильнее по шее вниз устремилась. Вынув саблю, Тэхён безразлично проследил, как обессиленно на колени Тоумань опустился, шумно о каменный пол теми шмякнувшись, а после и вовсе навзничь повалился, с хрипами последние вздохи сделав, и отошёл в Забвение.       Только теперь себе расслабиться позволив, альфа пошатнулся, тут же в объятия омеги угодив, и сам на колени пал, прикрыв глаза. Чонгук ему на пол спиной упасть не позволил, сел позади, крепко обняв и прижав к себе; чуть дрожащими пальцами пряди с лица убрал и, ничуть не стесняясь, с ответным мутным взглядом столкнулся.       — Едва не опоздал… — шепнул ему до чёртиков уставший Тэхён.       — Я ведь просил беречь себя, глупый, — так же тихо ответил ему Чонгук, губами касаясь прохладного лба, а за ним и прикрывшихся глаз. — Отдыхай теперь, я о тебе позабочусь.       Тот послушно в омежьих руках расслабился, в который раз своим доверием Чонгука поразив, его дыхание выровнялось. Громко к себе кешиктенов подозвав, шаман внимательно палаты осмотрел, на хмурый взгляд Темучина натолкнувшись, и сам нахмурился, но уже по другой причине.       Бату бесследно исчез.