Искушение

      В сарае Чонгук дикаря оставлять отказался напрочь: кешиктенам подхватить того на руки повелев, за ним в священный лес идти приказал и глаз с завоевателя не спускал на протяжении всего пути. За ними толпа зевак собиралась, что с перешёптываниями громкими следовала по пятам, но более прочих злило присутствие Темучина, что мухой прилипчивой так и норовил альфу за руку взять.       Раздражению прорваться Чонгук не позволил лишь потому, что на входе в лес всех, кроме кешиктенов, обратно развернуло, не позволив нарушить границ; уже на ходу обернувшись, он злостную гримасу на лице омеги прочёл, однако и ухом не повёл, свой путь продолжив.       Лес словно сам помогал процессии двигаться вперёд: на тропинке даже камешка под сапог не попало, а светлячки разгоняли тьму своим светом. Звёзды на небе светили как никогда ярко, воздух был чист и лёгок, ласковый ветер нежно за плечи обнимал, нашёптывая на ухо утешительные слова. Ещё никогда Чонгук от чащи такой поддержки не чувствовал и теперь удивлялся сильно, такой отдаче радуясь.       — Несите его в плетень, — скомандовал, пропустив воинов вперёд. Плетень оказался слишком мал для шестерых кешиктенов, однако те изловчились осторожно раненого альфу на импровизированную постель уложить. — А теперь выйдите.       Оттеснив мужчин к выходу, Чонгук первым делом расставил в изголовье маленькие копии идолов, которых давеча из дерева самолично выстругал, и зажёг благовония, что дополнительным подспорьем в борьбе с ранами станут. К дыханию Тэхёна прислушавшись, с досадой принял, что то было поверхностным, неглубоким, а брови то и дело хмурились, поскольку тот явно чувствовал боль.       Повернув голову, омега не без раздражения увидел, что кешиктены по-прежнему у входа перетаптывались, нарушая атмосферу своими сгустившимися от напряжения феромонами.       — Я велел вам выйти прочь! — повысил голос Чонгук, впустив в него стальные нотки.       Присутствующие вздрогнули и, словно очнувшись, исполнили волю шамана, не желая после иметь проблем с тайджи. Чонгук же, в одиночестве наконец оставшись, безуспешно попытался справиться с дрожью в пальцах и принялся одежду с альфы снимать, расстёгивая ремни и расшнуровывая застёжки. Боли во взгляде невозможно было скрыть при виде крови на сильном теле и рваной раны в правом боку, не удержавшись, он наклонился и губами коротко кожи над сердцем коснулся, принявшись читать короткую молитву, привлекая к себе внимание богов. Лишь после этого всё существо омеги сосредоточилось на Тэхёне, лежащем неподвижно и дышащем через раз.       Усевшись перед идолами на пятки и уложив ладони на колени, голову смиренно опустил и зашептал молитвы дальше, умоляя даровать ему силы для исцеления всех ран. Почувствовав, как по жилам сила природная заструилась, глаза благодарные распахнул и, не прекращая шептать, к ложу придвинулся. Первым делом подтащил к себе чашу с тёплой водой и, смочив в той чистую тряпицу, принялся тело завоевателя обтирать, очищая и избавляя от крови. Раны не касался, с особой осторожностью ту обходил и вспоминал, как ещё совсем недавно плечо Тэхёну пытался вылечить, когда мужчина вместо него стрелу поймал.       — Запрещаю тебе умирать, — безапелляционно шепнул альфе Чонгук, изготовленные несколько дней назад и уже порядком настоявшиеся мази в руки взяв. — Ты обещал, что мне от тебя не избавиться, но грош цена твоим словам, если ты не собираешься их сдержать.       Сняв с небольшого горшочка крышку, принялся мазью натирать кожу вокруг раны и, случайно кончиком пальца края той коснувшись, услышал тихое шипение, а, вскинув голову, заметил, что за ним наблюдали пристально, слегка приоткрыв глаза. В этот миг свалившееся на него облегчение стало лучшим для омеги чувством.       — Как я могу умереть, когда слов любви от тебя ещё не услышал, змейка? — тихо выдохнул Тэхён и, приподняв руку, румяной щеки костяшками коснулся. — Вижу: лёд вокруг твоего сердца уже пылью рассыпался. Скоро совсем перестанешь рядом со мной шипеть и колючки показывать.       Чонгук иного мнения придерживался, уже сейчас капитуляцию демонстрировать начал: чужое запястье пальцами обхватив, щекой к ладони притёрся, едва не замурчав по-омежьи, и на впадинке затяжной поцелуй оставил, совершенно альфу своим поведением поразив.       — Я за тебя день и ночь молился, — шепнул сокровенное, ближе к лицу наклонившись и ответно щёку чужую свободной рукой погладив, — просил богов жизнь твою сохранить и позволить ко мне вернуться.       — Лишь благодаря тебе я здесь, — взор на мягкие губы опустив, Тэхён ладонь на шею омеги передвинул. — Трижды смерть мне в затылок дышала, и трижды та от меня несолоно хлебавши отходила. Лишь в сарае на саблю от стражи отца напоролся.       — Она и сейчас ни с чем уйдёт, — Чонгук чуть отодвинулся, чтобы с облегчением увидеть, как на глазах затягивалась понемногу страшная рана. — Мучить тебя только мне позволено.       — Можешь начать с поцелуя, змейка, — любовно шепнул ему альфа.       И Чонгук, себе в раздумья податься не позволив, покорно наклонился, губы мягко и неторопливо соединив. Впервые это самостоятельно сделал, пусть и по чужой просьбе, однако просто не мог не: не с тем, кто его для себя выше всех поставил и сердцем бессовестно завладел, несмотря на все попытки не поддаваться. Губы Тэхёна прохладные и сухие, и потому омега по тем языком прошёлся, увлажняя — и одновременно будоража альфьи инстинкты.       И отстранился так же быстро, с собственных влагу слизав и внимание чужое к себе приковав.       — Сначала нужно выздороветь и на ноги крепко встать, потом будешь командовать, — делано проворчав, Чонгук удовлетворённо отметил, что вместо раны на коже лишь небольшой розоватый шрам остался. — Несносный дикарь.       С постели подняться альфе шаман не разрешил даже после того, как все до единой раны и царапины с его тела исчезли, поскольку тот всё же много крови потерял и в отдыхе нуждался. Тэхён на строгий указ лежать и набираться сил не возмутился — лишь уголками губ улыбнулся и покорно принял настойку, даже не поморщившись на горьковатый привкус. А немногим позже, когда Чонгук в плетень с подносом вошёл, попытался подняться, но был строгим взглядом обратно опущен.       — Перед своими варварами можешь сколько угодно силой бахвалиться, но при мне не нужно геройствовать. — Опустив поднос на пол, омега за плечи помог Тэхёну приподняться и, подушку под спину подсунув, к стене того усадил. — Ты слаб, я сам тебя покормлю.       И в доказательство ложку с наваристым ароматным бульоном к губам того поднёс, ожидая подчинения. А Тэхён за собой ухаживать бы позволил, даже будь в полном здравии и с прежней силой: лишь бы этот строптивый омега находился так близко и заботу о нём проявлял.       После смерти шанью Каракорум на ушах стоял, взбудораженный и растревоженный; большинство действие своего любимого завоевателя поддержало, но были и те, кто роптал за спиной, смуту среди народа сея и призывая избрать в качестве нового хана Бату, а не отцеубийцу. Но даже несмотря на такую ситуацию Чонгук Тэхёна из священного леса двое суток не выпускал, коршуном над тем нависая и пристально за выздоровлением следя.       На второй день к ним в плетень Эрдэнэ наведался, не рискнувший ранее покой восстанавливающегося альфы нарушить. Губы омеги затряслись и искривились при виде живого и невредимого брата, которого всегда более всех прочих любил, ведь Тэхён единственный с ним о папе говорил без скрипа зубов и успокаивал ночами, когда маленькому омеге кошмары снились. Солёные водопады по щекам пустив, Эрдэнэ на пол в ногах мужчины опустился и в ладони того своими вцепился.       — Я так счастлив, что ты в порядке, байю, — улыбнувшись сквозь слёзы, тот на Чонгука благодарный взгляд кинул. — У твоего омеги поистине волшебные руки. Он ведь и меня из лап костлявой смерти вырвал, когда остальные рукой махнули…       — Ты был болен? — нахмурившись, поинтересовался мужчина.       Щёки влажные рукавом утерев, Эрдэнэ поведал, как подцепил проклятую чахотку во время предпоследнего тэхёнового похода, как плохо с ним обращался безалаберный целитель, а отец так ни разу и не навестил. Что вернувшемуся завоевателю о его болезни не сказали, наврав с три короба, что Эрдэнэ в паломничество отправился и вернётся нескоро, и на всё услышанное Тэхён лишь челюсть стиснул.       — Знал бы я раньше… Отец бы такой лёгкой смертью не отделался.       — Это теперь не имеет значения, — тот погладил брата по руке, успокоиться призвав. — Знаешь, папа был бы счастлив, узнай он, какого замечательного омегу ты в его дом привёл. Сколь жесток был отец, столь милосерден и добр Чонгук. А если ещё и тебя изберут новым шанью, наш народ будет как никогда процветать.       Теперь настала очередь Чонгука хмуриться.       — А могут не избрать?       — Он же отца убил, — пожал плечами омега. — Среди глав гуннских родов найдутся те, кто попробует ситуацией воспользоваться и своих кандидатов предложить.       — А кто-нибудь из этих кандидатов завоевал столько же территорий, сколько Тэхён? — вскинул бровь шаман. — Или защитил монгольский народ от набегов вражеских племён? Слава завоевателя давно идёт впереди него, и я сильно сомневаюсь, что кому-то будет под силу его переплюнуть.       — Надо же, он уже тебя защищает, а ведь ещё вчера доказывал мне, что твоя судьба его ничуть не заботит, — хитро улыбнувшись, Эрдэнэ поднялся с колен, собираясь плетень покинуть и брата болтовнёй не утомлять чрезмерно.       — Ему кажется, что своей заботой обо мне он проявляет слабость, — задумчиво приподнял уголки губ альфа. — Предаёт своё племя, поскольку я присвоил те территории и истребил всех альф. Однако же омег я не только не тронул, но и позволил им присоединиться к гуннам, дал им пищу и кров и разрешил свободно по своей земле перемещаться, хотя у меня есть все основания ожидать от тех мести. Полагаю, Чонгук просто не смотрел на ситуацию моими глазами.       И омега сглотнул, поскольку правоту альфы признал. Поменяйся они местами, у самого Чонгука не было бы причин доверять завоёванному народу, что не присягнул ему на верность, и полагаться на одну лишь человечность омеги, которого своим выбрал. Тэхён же тех ни в остроги не посадил, ни стражи не приставил, приказав денно и нощно за действиями чужими следить во избежание кровопролития.       Даже с шамана обещаний не взяв, к пленным как к своему народу отнёсся.       — Никто из них тебе ножа в спину не воткнёт, — пообещал Чонгук, в сторону альфы качнувшись. — Мою привязанность и доверие к тебе видя, сами доверять будут и о предательстве или мести и не помыслят.       Цепким взглядом выражение лица омеги смерив, Тэхён руку тому протянул, молчаливо призвав к себе подойти и рядом сесть, что Чонгук выполнил незамедлительно. И, поцелуй ломкий в лоб получая, не улучил момента, когда Эрдэнэ с мягкой улыбкой плетень покинул, пару в единении оставляя и не нарушая момента. Однако, стоило им вдвоём остаться, мужчина отстранился и, в постель ладонью упёршись, на колени перед омегой опустился.       — Мне Эрдэнэ очень дорог, — принялся свои действия пояснять. — После смерти папы он единственным членом семьи остался, который любил меня лишь за родную кровь. Корысти не преследовал и властью не соблазнился — только был мне братом, поддерживая правильные решения и за неправильные журя. А ты спас ему жизнь, когда другим было наплевать, — когда я не мог о нём позаботиться, — за это я до конца жизни перед тобой на коленях стоять буду.       — Ох, встань, дурак, — эмоционально всхлипнул Чонгук и сам к альфе вниз опустился, осторожно на бёдра взобравшись. — Я помощь оказал бы любому человеку, угодившему в лапы болезни, не нужно меня за это благодарить.       — Ты меня не переубедишь, — крепко омегу в объятиях стиснув, Тэхён лицом ему в шею вжался, носом в метку свою уткнувшись. — Сами боги тебя мне послали.       — А вот тут спорить не буду, — хихикнул омега и внезапно в руках сильных разомлел, осознав, насколько это прекрасно — иметь человека, который о тебе позаботится.       Очередной день в компании Тэхёна проведя, шаман к вечеру оставил того ненадолго, отправившись Эрдэнэ осмотреть и очередной порцией свежей настойки напоить, а по возвращении не застал альфу в плетне. На мгновение страх испытав, что недруги могли с мужчиной что-то сделать, успокоился быстро: тем вход в лес заказан, — и разозлиться себе позволил.       Его наказ лежать и сил набираться самым бессовестным образом проигнорировали.       И поскольку в сарай Тэхён не возвратился, точно чащи не покинул, Чонгук лишь одно место знал, в которое тот мог направиться, и по привычной уже тропинке к озеру потопал, шаг чеканя и подогревая в себе недовольство. Однако фигуру мужскую заметив, у края леса остановился и на какое-то время даже дышать перестал.       Лунным светом освещённый, Тэхён стоял в воде по пояс, верха одежды напрочь лишённый; и хотя Чонгук ещё несколько мгновений назад готов был альфе самолично по шапке настучать за ослушание и несоблюдение его шаманских предписаний, невольно засмотрелся. Внимание и крепкие мышцы привлекали, и символы, которыми кожа загорелая была усыпана: те так и манили себя изучить кончиками пальцев. Влажные косы и пряди свободно свисали по плечам, спадали на спину, пока сам мужчина увлечённо звёздное небо глазами исследовал.       Не заботясь о своих одеждах, Чонгук, не скрываясь, в прохладную воду шагнул, чувствуя, как липнут к голеням намокшие штаны. Его присутствие наверняка уже по плеску воды раскрыли, однако продолжали спиной стоять, являя абсолютное доверие, не ожидая ножа в незащищённую часть тела. Всего в паре сантиметров от альфы замерев, омега первым делом давно зарубцевавшийся шрам на лопатке огладил, от стрелы, для него предназначенной, оставшийся. А после и губами того мягко коснулся, со спины за плечи мужчину обняв и почувствовав прохладные ладони на своих руках.       — Зачем встал? — кончиком носа о плечо потираясь, тихо шепнул Чонгук.       — Эта вода тоже исцеляет, — медленно развернувшись, Тэхён прядку, из косы выбившуюся, омеге за ухо заправил и щёку зардевшуюся ладонью накрыл. — Папа часто меня сюда приводил, когда я болел в детстве. И я себя благодаря твоему лечению в прежней силе уже чувствую, а дольше разлёживаться не могу: впереди много дел предстоит совершить.       Кивнув понятливо, Чонгук к влажному телу прильнул, в объятиях ответных спрятавшись впервые в жизни — прежде всегда сам о себе заботился и самого себя защищал.       Теперь не один, и забота о нём на нехрупкие плечи завоевателя легла.       Разбираться с последствиями принятых решений Тэхён утром следующего же дня взялся, не забыв и Чонгука к делам приобщить. И посему первым делом всех глав гуннских родов в большом шатре неподалёку от дворца собрал, дабы сразу свои действия разъяснить и получить от тех поддержку. Чонгук же, не согласившийся на возвышении с альфой сесть, чтобы масла в огонь не подливать, у самого выхода на подушку опустился и оттуда за всем наблюдал. Альфы, в шатёр входившие, неодобрительные взгляды в его сторону бросали, однако вслух высказаться пока не решились, и оттого между собой негромкие беседы вели, брови хмуря и озабоченность выказывая.       — Полагаю, все осознают причину сегодняшнего собрания, — прекратил все разговоры Тэхён, по-турецки умостившись на тахте. — Шанью скончался, а посему нам предстоит избрать нового хана, и выбор этот должен быть разумным. Возможно, я и не лучший кандидат, однако посмею себя на эту роль предложить.       — Говорят, что хан не без помощи вашей руки смерть принял, тайджи, — высокомерно подбородок вскинув, один из двадцати четырёх глав гуннских родов в чужую речь вмешался. — Можно ли доверять человеку, который у собственного отца жизнь отнял?       Чонгук, каждое слово внимательно ловивший, взгляд на своего альфу перевёл и на ухмылку наткнулся — такую, что на месте того главы ни в жизнь спорить или препираться не посмел бы. Тэхён же, руками в колени упёршись, точно тому в глаза посмотрел, отчего мужчина едва заметно вздрогнул и стушевался.       — Ваш бывший шанью был не способен ни власть в руках удержать, ни народ за собой вести. Все его решения были ошибочны, приоритеты расставлены неверно, доверие даровано тем, к кому спиной поворачиваться лучше не стоило бы. — Завоеватель посуровел и мрачным взглядом всех присутствующих альф окинул. — И раз уж вы настолько хорошо обо всём осведомлены, то должны знать и то, что лишь благодаря мне гунны продолжают процветать, а наша территория разрослась до самого Китая. Мы уже давно не безызвестное племя, с которым можно не считаться, враги опасаются связываться с нами, и я уверен, что мне достанет сил и дальше заботиться о моём народе, где бы он ни находился.       — Верно, — вмешался глава древнейшего гуннского рода. — Я знаю, — альфа в годах твёрдым перстом в недавно говорившего мужчину ткнул, — и ты, Оргил-гуай, знаешь, кому гунны обязаны своим нынешним величием. Лишь руками тайджи Тэхёна наша территория настолько разрослась и увеличилась воинская мощь, что самого омегу китайской императорской династии за него замуж отдать мечтали. Полагаю, по ряду причин такое условие более неприемлемо, — тот бросил косой, но беззлобный взгляд в сторону Чонгука, на что шаман лишь горделиво вскинул подбородок, — однако всех его заслуг не отменяет.       По толпе присутствующих одобрительный гул пронёсся, сметая собой недовольный ропот. Чонгук губы облизал, что от волнения пересохли, и готовился с облегчением выдохнуть, радуясь, что самое сложное позади, когда полы шатра распахнулись, явив нового участника собрания, и шум разом стих.       — Прошу и мне позволить высказаться, — улыбка Бату даже омеге неприятным оскалом показалась, Тэхён же и вовсе разозлился. — Поскольку новый шанью должен быть единогласно избран, а твоя кандидатура меня более чем не устраивает, я решил, что мне стоит поприсутствовать на собрании, дабы предотвратить… непоправимую ошибку.       — Одного взмаха моей сабли будет достаточно, чтобы твой голос не был учтён, — сквозь зубы рыкнул Тэхён.       — И что, всех несогласных в Забвение отправишь? — не менее яростно откликнулся Бату, всякий намёк на веселье из взгляда стерев. — Хасара и Хонгора тоже жизней лишишь, если они тебя ханом не признают?       Лишь сейчас, после упоминания, Чонгук вспомнил, что, помимо Бату, у Тэхёна есть ещё двое старших братьев-альф, имеющих право на ханство претендовать. Однако о тех он, ни в своём племени живя, не слышал, ни даже здесь, уже став частью монгольского народа.       — Если возжелают мне в спину саблю вонзить, подобно отцу — прекратят быть моими братьями и станут врагами, — и глазом не моргнул альфа. — А с врагами я разговариваю лишь на одном языке.       — Готов всю семью ради власти вырезать?! — едва не брызжа слюной, как и его отец недавно, старший тайджи голос повысил, пятнами от злости покрывшись, а после напрямую к главам родов обратился: — И этого человека вы новым шанью избрать хотите? Сегодня он убил отца, а завтра ваши головы могут висеть на кольях!       Чонгук сглотнул, когда его плавно облаком потяжелевших доминантных феромонов накрыло, стоило Тэхёну помрачнеть, а радужкам его глаз — опасно налиться красным. Такого давления даже альфы в возрасте не выдерживали, к земле пригибаясь, Бату же и вовсе, как подкошенный, на колени рухнул и пополам сложился. И это было ещё одной причиной, по которой Тэхён идеальным кандидатом на роль шанью годился.       А вот омега, к своему да и всеобщему удивлению, лишь слегка голову склонил под тяжестью гнёта, оставшись сидеть с ровной спиной. Ему, как доминантному отныне омеге, нипочём было давление завоевателя.       Они равными по силе друг другу стали. И равенство это ему Тэхён добровольно преподнёс.       — Уж не себя ли ты новым шанью предложить хочешь? — рыкнул мужчина сквозь зубы, давить продолжив. — Ты и сыном хана недостоин называться, Бату. Меня в тронной палате увидев, первым делом за отцовскую спину спрятался — так ты собираешься племя своё защищать? За спинами воинов свою трусливую задницу сохраняя? Из тебя хан вышел бы даже хуже Тоуманя. — Тэхён на ноги поднялся и неспешно сквозь нестройные ряды сидевших двинулся. — Мог бы стать достойным братом правителя, советником и другом, однако, твою натуру зная, предположу, что и время тебя не успокоит. За моей спиной стоя, будешь исподтишка заговоры плести и смуту сеять в надежде свергнуть меня, а потому тебя в живых оставить не могу.       Альфа, давление сбросив, пальцами щёлкнул, подозвав к себе кешиктенов, что нестройной помятой толпой ввалились: и их феромоны стороной не обошли. Дав приказ Бату посадить к его братьям в острог, Тэхён вновь к главам развернулся, молча вердикта ожидая, и кивнул благодарно, когда те единым строем голосов новым шанью завоевателя избрали. Чонгук сдержать улыбки не смог, тихо за своего дикаря радуясь, однако и тревоги его не покидали.       Многое предстоит сделать, чтобы правление нового хана в первый же день предательством не омрачилось.