Искушение

      Палаты в тишину погружены, никто не смел своего нового правителя тревожить и нарушать покой. Чонгук чуть поодаль от тронного возвышения стоял, губы зубами терзая и с тихой грустью на своего завоевателя глядя, поскольку хотел помочь, но не мог ничем: тот решал судьбу своих братьев. И если с Бату всё было ясно — гунн не успокоится, пока жив, и Тэхёну править не позволит, а посему лишь смерть была выходом; однако насчёт остальных мужчина всё ещё размышлял, пытаясь правильное решение принять.       С Хасаром и Хонгором тёплых отношений не сложилось, однако и столкновений не наблюдалось.       А ещё Темучин заботил — сильнее прочих.       Мужчина на омегу взгляд бросил перед тем, как с трона подняться и решительно к выходу направиться. Чонгук не ведал, к какому решению альфа пришёл, однако твёрдость и непоколебимость его действий ясно говорила: выбор сделан, и отступаться от него Тэхён не станет.       За дикарём он последовать не решился: тот за собой не звал, а без нужды вмешиваться шаман ни за что не рискнул бы. Были вещи, совать нос в которые ему не позволено не запретом чужим, но негласным правилом, и Чонгук эту границу отчётливо видел, а потому спокойно на месте стоять остался, ожидая возвращения мужчины.       — Мне больно от того, что происходит, — тихий шёпот Эрдэнэ за своей спиной услышал. — Не должно быть так, чтобы братья друг другу смерти желали. Папа говорил, что на родных всегда можно положиться, а если те ради власти в глотки друг другу впиться готовы — что тогда?       Чувствительный омега всхлипнул едва слышно, голову опустив, и Чонгук того за плечи приобнял, позволив лицо у себя на груди спрятать и выплакаться. Чужую боль понимал и разделял — кому, если не семье, можно довериться? Тэхёну вот с той не повезло: отец в нём лишь послушное орудие видел, старшие братья — соперника, один из младших — объект больной любви, — так можно ли его винить за то, каким жестоким и непримиримым альфа вырос?       Сложно быть добродушным и мягкосердечным, когда насилием и жестокостью окружён.       Вернулся завоеватель нескоро и тучи мрачнее, и пятна багровые на его одеждах больше всяких слов сказали — настолько громко, что нижняя губа Эрдэнэ повторно задрожала, как бы сильно тот её поджать ни пытался. Чонгук рассуждать не брался, какая мысль крепче по сердцу била: потерять отца и трёх братьев или жить под их гнётом, ежесекундно меча в спину ожидая.       Темучин тоже был хмур, но что-то подсказывало шаману: не смерть братьев так его огорчала. Тот словно натянутая тетива стоял, немного затравленно и одновременно обиженно на старшего брата глядя — ни на мгновение взгляда не отводил. А стоило Тэхёну заговорить, как Чонгук сразу причину подобного состояния боевого омеги понял.       — Не смотри на меня, будто я меч у твоей шеи держу, — завоеватель брови сдвинул, твёрдо на взор Темучина ответив. — Ты знаешь, что замужество для тебя наилучшим вариантом будет.       Ни на одного из братьев-омег мужчина руки никогда бы не поднял, и потому судьбу одного из младших решил наиболее приемлемым образом устроить.       — Если от меня избавиться планируешь, лучше бы сразу убил, — сквозь зубы процедил тот, гневно очами сверкнув. — Зная о моей любви и преданности, словно вещью мной распоряжаешься.       — Я люблю тебя, брат, тебе это известно, — тяжёлый вздох стал ответом, будто бы альфе с неразумным ребёнком разговаривать пришлось. — Однако той любви, о которой грезишь, тебе от меня не почувствовать. Рядом оставшись, будешь мучить меня и Чонгука — и сам мучиться станешь. С другим альфой у тебя появится возможность обрести любовь и уважение и от своей больной привязанности избавиться.       — Никто не заставит меня выйти замуж за кого бы то ни было, — Темучин оставался непреклонным и брату не уступал. — Если с подобным мириться не готов, то своей рукой меня к братьям отправь.       — Просишь о том, чего я никогда не сделаю, — челюсти сжав, Тэхён всё же пытался говорить мягко. — Не упрямься, прояви благоразумие. Умерь свои детские капризы и своеволие, или забыл, чему столько лет учил тебя папа? Не ради себя или меня, так хоть его память почти послушанием.       Омега нехорошо усмехнулся — ядовито так, со злостью.       — Верно, ведь папа всю жизнь велению других поддавался, свои желания давил в себе в угоду кому-то. Тоже по принуждению замуж вышел — и где он теперь? — цинично выплюнул, отчего в глазах завоевателя опасный алый огонёк вспыхнул. — Ну где папа, Тэхён? Черви давно его плоть изглодали, а семья даже ни разу к нему на курган не пришла. Отец так и вовсе его имя произносить запрещал — будто что-то постыдное прятал!       Чонгук сглотнул, видя, как его дикарь пытался с собой совладать, дабы не сказать слов, о которых пожалеет после, страшных вещей не сотворить, за которые потом сам себя поедом съест. Темучин словно был слеп, что так отчаянно на саблю напрашивался, но шаман видел, насколько тот старшему брату дорог, иначе давно уже ещё одна голова с плеч слетела.       Резко с трона поднявшись, альфа челюсти стиснул, глазами молнии метая от чужого безрассудства. Темучин всегда был слишком импульсивен, частенько от запретов и правил отмахивался, будучи уверенным, что ему как сыну шанью чуть больше позволено и всё с рук сойдёт. Однако предел всему существует, и для омеги предел — вот он.       — Довольно. — Вспыхнувшие алым глаза не напугали разве что Чонгука, хотя озноб и по его телу пробежал. — Ты выйдешь замуж, и точка.       Тот вспышку сию без ответа оставил, насилу язык за зубами удержав, однако и его глаза полыхнули перед тем, как Темучин залы покинул, зов брата проигнорировав. С решением альфы шаман был согласен не из неприязни к пытавшемуся убить его омеге; прав Тэхён — младший всех вокруг, и себя самого в том числе, мучить будет своей любовью. С выбором брата не смирится: шаманом леса, за которым прежде их папа ухаживал, никогда не примет, мужем завоевателя не признает, чем лишь бед на свою голову соберёт.       Тэхён порывался было за тем пойти, однако Чонгук вмешаться себе позволил, за локоть мужчину схватив.       — Дай ему время. Ты не так давно любовь познал, а его просишь от своей по приказу отказаться. Сам бы смирился, если бы на месте брата был?       Альфа спорить не спешил, только взглядом прожёг дверь, за которой Темучин скрылся, а после в его глазах печать сомнений и боли промелькнула.       — Правильно ли поступаю с ним? — внезапно и тихо спросил.       — Ему рядом с тобой больно будет, особенно теперь, — касаться не боясь, Чонгук завоевателя по плечу погладил ладонью. — Или с ума сойдёт, или совсем от рук отобьётся, бесчинства начав творить, ты всё правильно решил.       — Темучин так не считает.       — Сейчас — да. Но после, когда время пройдёт, благодарен будет. Рядом с тобой твой брат от собственных же мыслей задохнётся.       Подошедший к Тэхёну с другой стороны Эрдэнэ так же своё согласие выразил и, дабы паре не мешать, в свои палаты удалился. В большой опустевшей зале кроме них двоих никого не осталось.       Ладонью в изумрудные пряди зарывшись, мужчина омегу мягким взглядом наградил, за поддержку безмолвно благодаря. С протяжным поцелуем ко лбу губами прижался, обнимая и к себе притягивая поближе, не встречая привычного сопротивления и с тихим выдохом ответные объятия принимая.       Сколько стояли, не ясно, однако мужчина расслабиться не успел: в коридоре раздался едва различимый шум, что с каждым шагом к тронному залу лишь набирал обороты. Нахмурившись, Тэхён дал приказ выяснить, что там творится, но этого не понадобилось.       Едва дверь не снеся, внутрь без спросу пара кешиктенов ввалилась.       — Беда, мой шанью.       Объяснений не дождавшись, Чонгук сразу почувствовал, кто мог зачинщиком беды стать.       Завоеватель, в который раз за день вновь мрачнее тучи сделавшись, к выходу двинулся.       — Веди.       Теперь Чонгук на месте не остался — чувствовал, что его помощь понадобиться может, и за альфой последовал, ведомый кешиктенами и разгорающейся в груди тревогой. С Темучином недолго знаком, однако уже сейчас мог сказать о том одно: свои цели преследуя, омега способен был что угодно сотворить.       А сейчас целью было не позволить Тэхёну его замуж отдать.       И всё же озноб вдоль всего тела прошёлся, когда кешиктены своего шанью за стену повели — в поле, где маяком высокая каменная стела, испещрённая рунами, на добрых три сажени возвышалась. Та была окружена деревянным частоколом и глыбами камней у основания, являя собой круг, пересекать который никому из живущих позволено не было — даже шаману священного леса. И уже от того, подобно лучам солнца, расходились полумесяцы курганов, насыпанных над могилами усопших.       Живых здесь не ждали. Юдоль тишины лишь для мёртвых предназначена.       Чонгук в подобных местах всегда ощущал печаль, скорбь и тоску по ушедшим, боясь лишний раз тех тревожить, однако картина, глазам представшая, напугала, заставив волосы на загривке дыбом встать.       На одном из курганов, голову запрокинув к небу бескрайнему, лежал Темучин. Глаза его потускнели и остекленели, утратили всякие огни и яркость; пальцы, ещё не так давно сжатые крепко вокруг рукояти сабли, ослабли, почти выпустив ту из руки; некогда девственно-чистое горло… поперёк полоса багряная перечеркнула, шею и грудь залило бурым.       Омега всякого на своём коротком веку повидал, но самолично жизни себя лишить — с подобным столкнулся впервые. Темучин не сумел своё упрямство обуздать, не смирился и волю брата не принял — настолько, что с жизнью счёты предпочёл свести, лишив себя самого ценного дара.       Тэхён челюсти до боли стиснул, отчего желваки заиграли на скулах. В чужом безрассудстве не был повинен, и всё же терзало чувство вины за то, что не уберёг по папиной просьбе одного из младших братьев. Чонгук альфу по-прежнему не боялся, но прикоснуться не решился, поскольку в сердцах тот мог сказать или сделать что-либо, о чём после пожалел бы.       За его спиной чей-то вой, полный боли, раздался, шаман едва успел обернуться и Эрдэнэ подхватить, уберечь от падения, сам с ним на песок опустился осторожно. Омега глаз от остывшего тела брата отвести не мог, его сердце на части рвалось: пусть близки с тем не были, всё же кровь родная — не водица, за родных всегда душа болела. Тэхён ведь тоже не смог руки на младшего поднять, пусть даже тот на жизнь Чонгука посягнул тогда, в шатре; в отличие от Эрдэнэ, Темучину папиной любви досталось крайне мало, омега в суровом мире бессердечных альф вырос, позволив своему сердцу холодному отцовскому уподобиться, закостенеть.       Прикрыв глаза, Чонгук полушёпотом молитву читать принялся, умоляя богов Темучину желанный покой даровать. И хотя сам омега к тому чувств тёплых не питал, смерти никогда не желал всё же, почитая бесценный дар жизни превыше всего, и на подобное избавление от испытаний сам никогда не осмелился бы. Эрдэнэ в его руках понемногу успокаивался — рыдать прекратил, однако тело его продолжало в остаточных всхлипах сотрясаться, пока омега наблюдал, как старший брат младшему закрывал пальцами веки, негласно прощая грехи.       — Он никогда не признавался, — хрипло Чонгуку поведал Эрдэнэ, — но ему всегда папы не хватало. Он ведь умер, когда Темучину всего десять зим миновало, многим вещам научить не успел и лаской вдоволь не поделился. Но его выбор места сам за себя говорит, иначе на могиле папы себя жизни не лишил бы. Никто из нас не позволил бы ему совершить подобное, а он хотел, чтобы рядом был кто-то из родных.       И вновь на тихие слёзы сорвался, в плечо Чонгуку уткнувшись, который теперь другими глазами на курган смотрел.       Воинственный омега в объятиях родного человека умер.       — Ты ему нужен сейчас больше, чем мне, — утерев влагу со щёк рукавом, Эрдэнэ головой в сторону Тэхёна кивнул. — Байю с виду, может, и сильным кажется, но в душе будет страдать, как страдал когда-то по ушедшему папе. Ему одному быть опасно.       Растерянный Чонгук кивнул и, в спину уходящему омеге глядя, двоим кешиктенам приказал приглядеть за тем, дабы альфы были рядом на случай, если юноше что-либо понадобится. Сам же, поднявшись и одежду от песка отряхнув, медленно в сторону завоевателя направился, который себе не позволил взора от брата отвести, наказывая себя этим.       Вздохнув тяжело и громко, шаман мягко по его предплечью ладонью скользнул, утешая, и ощутимо в лопатку поцеловал, задержав касание — понять давал, что мужчина в своём горе не одинок.       — Здесь нет твоей вины, — твёрдо пытался уверить. — Такой исход — его выбор.       — Желаешь, чтобы я его уважал? — немного цинично хмыкнули в ответ.       — Прошу, чтобы ты с ним смирился. — Чонгук за плечи того развернул к себе лицом, оторвав наконец чужой взор от мёртвого тела. — Он был настроен решительно против свадьбы с кем-либо и к мёртвым в Забвение ушёл бы так или иначе.       — Выходит, я всё же в его смерти виноват, — глаза блеснули алым. — Не нужно было на свадьбе настаивать.       — Пусть рядом бы мучился? Ты, похоже, не осознаёшь, что именно этим всё закончилось бы в любом случае. Темучин бы твоего счастья с другим омегой не вынес, и мы всё равно оказались бы здесь, просто чуть позже.       По глазам видит — его слова не слишком утешают, но груз на плечах облегчают немного. За твёрдостью альфа боль свою прячет и приказ воинам отдаёт тело брата обратно в сарай отнести, дабы подготовить всё необходимое к погребению.       Чонгук лично на себя все приготовления взял, стоило Тэхёну дни траура по Темучину объявить. Истинной причины смерти никому не сказали — завоеватель не желал, чтобы будущим поколениям брата как труса и слабака представляли: тот всё же прославленным воином был и много раз самого альфу от смерти спасал. Поведали коротко, что жизнь свою за Тэхёна отдал, и с тяжёлым сердцем наблюдали, как все облачаются в белое.       Эрдэнэ помогать вызвался, когда дело до самой церемонии дошло. Никого чужого к телу не подпустили, дабы тайны не выдать, в четыре руки Темучина обмыли, в чистые дорогие одежды с высоким воротом облачили и причёску волосок к волоску уложили, дабы в Забвение тот в истинной красоте ушёл. На постели омегу в его покоях устроив, тяжёлые монеты положили на глаза и отрезом чистой белой ткани укрыли, как того требовали обычаи.       Тонкие отполированные пластины из бронзы или меди, что в комнате находились, как и положено, плотными тканями закрыли, чтобы душа не отразилась в зерцале, не осталась там и не забрала с собой никого из домочадцев. Двери оставив открытыми нараспашку, позволяя душе не заблудиться во дворце, из покоев удалились в священный лес, где Чонгуку предстояло три ночи за усопшего молиться, душе напутствия читая и обращаясь к умершим предкам и богам, дабы те к себе новую душу приняли.       Именно в этот момент Тэхён самыми сильными чувствами к омеге, коего сердце выбрало, вспыхнул, с ещё большим восхищением и обожанием на того стал смотреть. Не каждый бы на себя обязательство позаботиться об умершем взял, особенно если тот однажды пытался тебя лишить жизни. Чонгук же без колебаний и просьб эту ответственность взвалил на свои плечи, ни разу с возмущением против не заикнулся и недовольства не выказал ни единым действием.       До кончиков пальцев был добр и милосерден — под стать своим богам.       По истечении трёх дней процессию, что с умершим к стеле направилась, возглавил, освещая путь факелом и молитвы шепча неустанно себе под нос. Там, внимательно проследив, как тело на погребальный костёр уложили, и замер, когда ладонь Тэхёна его собственную, удерживающую факел, накрыла. В толпе пришедших послышался плач, поскольку многие Темучина чтили и уважали, для многих эта утрата невосполнимой стала и смириться с ней ещё нескоро народ гуннский сумеет.       После сожжения прах в урну золотую сложили, опустили в могилу и сверху высокий курган насыпали — аккурат рядом с курганом папы Нарана, — а позже на поминальный ужин, устроенный на площади, отправились, который помимо блинов, пирогов и мёда включал в себя игры и пляски. Покойного все до единого лишь добрым словом поминали, а поскольку Темучин ещё и воином был, то в память о его ратных подвигах мужчины-альфы устроили представления на мечах.       В эту ночь никто спать не ляжет.       Уже под утро, когда стали затухать костры, гунны начали расходиться, с поклоном прощаясь со своим шанью и покидая площадь. Уставший из-за пережитых эмоций и бессонной ночи Эрдэнэ широко зевнул, с удобством на плече Чонгука устроившись, и сонные, чуть вспухшие глаза прикрыл, учинённый хаос осматривая.       — Сарай теперь совсем опустеет, — с грустью младший омега молвил. — Он слишком велик для нас троих.       — Это скоро изменится, — успокоил брата Тэхён, кубок ко рту поднеся и многозначно на любимого глянув. — Как только минуют положенные траурные дни, я намерен брак с Чонгуком заключить и наследников зачать в первую же брачную ночь.       Вздохнув, Чонгук решил, что спорить с мужчиной бесполезно, и потому лишь смиренно к тому голову повернул, встречая блестящий взгляд.       — И скольких же ваше благородие наследников желает?       — Чем больше, тем лучше. — Завоеватель голодный взор на живот омеги бросил. — У моего папы было шестеро детей — хочу как минимум столько же.       — Ну у вас и аппетиты, мой шанью, — буркнул Чонгук, лицо в своём кубке спрятав, дабы альфе была не видна его улыбка.       И сам о большой семье мечтал, поскольку детей любил безумно.       — У вас уже есть один, — вяло улыбнулся Эрдэнэ. — Для начала неплохо было бы его к себе забрать, а после и о родных думать.       Удивлённо на омегу взглянув, Чонгук сглотнул.       — И верно, — внезапно поддакнул Тэхён, теперь и на себе удивлённый взгляд ловя. — Откуда столько изумления? Я ведь знаю, как тебе дорог тот малыш-омега. Он сиротой растёт, а ты можешь подарить ему любовь, в которой мальчик нуждается.       — А ты что же?       — Уверен, что и я смогу его полюбить, когда он с нами жить станет.       С выдохом глаза прикрыв, Чонгук в родные руки потянулся, чувствуя, как его отпустил Эрдэнэ, который, тихо прощание буркнув, тоже спать удалился. В этих объятиях найдя всё то, чего всю жизнь не хватало, век не распахивая, омега к губам потянулся желанным, по щекам скупые солёные струйки пуская.       Упирался долго, но сердце дикарю отдал и не пожалел о содеянном ни на миг.