War on Love (Royaul AU)

Жара в Айронфолле была тем, к чему Дрим не был готов. Если честно, никто из них не был, даже Найтмер, (чья проклятая порча в лучшие времена сохраняла прохладу, а в худшие – становилась ледяной) страдал от летней жары. Было невыносимо душно, изнуряюще, жара пришла словно из ниоткуда. Дрим клялся, что однажды ночью они легли спать, в тепле, но терпимом, и просто проснулись от такой сильной жары, что он вспотел, даже когда просто лежал в постели. Было так жарко, что Дрим потел, ничего не делая, и, похоже, за одну ночь весь Айронфолл начал ходить полуголым. Включая Кросса, и не раз горничная, охранник и даже они сами врезались в стены, не обращая внимания на окружающее. Трудно было сосредоточиться, когда принц, призванный и сложенный таким образом, топтался по замковым коридорам в одних сапогах и закатанных штанах. Он был разморён и разгорячен, и не раз видели, как Кросс нырял в прохладную воду пруда, лишь бы хоть как-то облегчиться. Они так и не видели Эпика с тех пор, как всё случилось, даже несмотря на возвращение Кросса ко двору. Он избегает их, и все они встревожены. Принц был вне себя, разрываясь между желанием выследить лучшего друга и желанием дать ему личное пространство, о котором он просил. Даже король страдал от зноя, сокращая их встречи по утрам до как можно более коротких часов, и его чаще всего находили прячущимся в тени ухоженных садов. Жара была тяжёлой, удушающей, отчего воздух казался влажным, и Дрим обнаружил, что никогда не высохнет до конца. Он всегда был просто мокрым, воздух был сырым и ужасным, и любая работа казалась невыносимой. Даже просто существование было ужасным испытанием, и Дрим ненавидел потеть весь день без какого-либо облегчения. Даже ночи были жаркими, хотя и не настолько, чтобы изнурять, но достаточно знойными, чтобы было трудно спать, и он лежал в постели, уставившись на потолок Кросса. Спать рядом с ним было почти невыносимо из-за чрезмерного тепла, которое выделяло огромное тело Кросса, и даже сон с открытыми двойными дверями на балкон не помогал. Киллеру также не нравилось, что они были распахнуты настежь, что создавало слишком большой риск для убийцы пробраться внутрь. Без сомнения, Эпик тоже устроил бы истерику, если бы он просто пришёл поговорить с ними. Лето в Железных водопадах было суровым. Жара и влажность делали дни невыносимыми, а ночную жизнь — чуть более активной, но, как бы то ни было, Дрим это ненавидел. По крайней мере, лето было жгучим и душным, отчего воздух был влажным и совсем не похожим на сухое, засушливое лето в гостиной Темпо. Пустыня Адского перевала была голой, безжизненной, такой горячей, что песок обжигал ноги. По крайней мере, Айронфолл не ощущался так. Дрим в любое время справился бы с этой влажностью. Воздух от этого не стал менее жарким и удушающим. Отступив в тень замка, Дрим вытер платком пот со лба, но, похоже, это никак не помогло высушить его вспотевший череп. Лицо раскраснелось от жары, потное и отвратительное, и облегчения это не принесло. Он подумывает попросить Кросса отвести его к озеру, чтобы тот тоже мог броситься в воду и найти хоть какое-то облегчение, хоть что-то, что охладит его. Может быть, ему удастся уговорить Киллера и Найтмера выйти из общей комнаты Кросса и присоединиться к ним. Эти двое ненавидели влажность ещё больше, чем Дрим, и изо всех сил старались спрятаться в замке, надеясь, что прохладный камень принесёт им необходимое облегчение. Это немного помогло, особенно благодаря обаянию служанок, которые помогли снизить палящую жару до приемлемого уровня, но даже это имело лишь временный эффект. Возможно, Дрим смог бы убедить их пойти к озеру и освежиться в воде. Хоррор и Даст будут в саду Ужаса, и, возможно, Дрим сможет уговорить их тоже спуститься. Может быть. Всё постепенно возвращалось к норме. Или, возможно, если Дрим действительно задумается и посмотрит на это, к чему-то лучшему, чем норме. Их новая норма. Киллер всё ещё приходил в себя после всего произошедшего и нервничал перед предстоящим визитом к целителю из нижних городов на горе. Он всё ещё не любил говорить о случившемся, по-настоящему, и от него всё ещё исходила эта деликатная, тревожная энергия. И всё же, Дрим видел перемены, большие перемены. Он перестал ненавидеть Кросса. Что бы ни произошло в их комнате, ни Киллер, ни Кросс не говорили об этом. Киллер не хотел, а Кросс не предавал его доверия, но они оба вернулись другими. В этот раз всё стало лучше. Они смеялись вместе, вместе обедали и тренировались без происшествий. Киллер казался… легче. Он чувствовал себя более непринуждённо в новом мире и рядом со своим принцем, его улыбка стала более искренней, его эмоции, хотя всё ещё нежные и ранимые, стабилизировались. Что бы ни произошло в той комнате, никто из них не говорил об этом, но перемены были написаны в каждой черточке их тел. Они оба казались… счастливее. Оба, похоже, дали глупую клятву начать всё сначала, и оба очень старались. Дела пошли на поправку, всё вернулось на круги своя, и когда Кросс вернулся ко двору, то встретился с семьями, которые не осмеливались смотреть ему в глаза. Не после того, как он пережил такое нападение со стороны отца, и как бы Дрим его терпеть не мог, как сильно ни ненавидел этого мужчину, он был прав. Если король что-то и умел, так это манипулировать своим двором, а страх перед сыном был сильной тактикой манипуляции. Это также означало, что двор тоже оставил их в покое. Дрим ненавидел, что это сработало, но всё же. Дела пошли на поправку. Мало-помалу. Вздохнув, Дрим вытер пот со лба и отправился на поиски принца, чтобы хоть как-то отогнать ужасную летнюю жару. Лето в Айронфолле было суровым, а нравы её народа были такими же жаркими и очень, очень вспыльчивыми. Однако не все уловили послание. «Дрим?» Кто-то, мужчина, позвал его по имени, и Дрим почувствовал, как холодный страх пронзил его изнутри. Ноги приросли к земле, он замерз, горло сжалось. Глазницы горели, слезы наполнили глаза, и он не мог повернуться. Он едва мог вздохнуть, его худая грудь содрогалась в тщетной попытке втянуть воздух. Он издал слабый, прерывистый звук ужаса, горло сжалось от страха. Кто-то схватил его за плечо, грубо развернул, и он повернулся на цыпочках, его мягкие туфли заскрипели из-за грубого обращения. Его без спроса развернули мягкие, ухоженные человеческие руки, и он внезапно увидел самые темные глаза, которые он когда-либо видел, и дерзкий, красивый рот. Он выше Дрима, возвышается над ним в хорошо сидящей, сшитой на заказ одежде, и его любопытное выражение лица медленно сменяется восхищением. «Дрим», – промурлыкал мужчина, темные глаза окинули его взглядом с ног до головы, жадно вглядываясь в его легкую, струящуюся одежду. «Удивляюсь, что король позволяет тебе носить брюки», – легко говорит он, его голос сочится тошнотворной искренностью, когда он притягивает Дрима ближе и шепчет ему в голову: «Темпо никогда бы не позволил». Слезы беззвучно текут по его лицу, Дрим пытается смочить горло, его слова слабы и прерывисты: «Тебе нужно меня отпустить». Мужчина фыркнул, притягивая его сильнее. «Мне ничего не нужно делать, маленький Дрим», – промурлыкал он медовым голосом, и Мечтатель вспоминает время, когда он бы растаял от этого голоса. «Это не двор моей матери, Кевин», — прошипел он, пытаясь вырваться. «Ты здесь не придворный и не имеешь никакой власти». Человек, Кевин, фыркнул. «Нет?» — насмешливо спросил он, его красивое лицо исказилось. «Я — приезжий посланник, а ты — шлюха короны». Кевин цокнул языком и с тревогой покачал головой. «И я помню, какие звуки ты можешь издавать, если тебя правильно коснуться. Помню, как ты умолял об этом в Темпо. Держу пари, ты уже мокрый, просто…» Шлепок прозвучал как выстрел, когда ладонь Дрима коснулась его щеки, и этого оказалось достаточно, чтобы выдернуть руку. Отступив, он увеличил дистанцию ​​между ними и расправил плечи. «Я принадлежу принцу», — прошипел он, его воротник щёлкнул, извергая магию, и наложник уверен, надеется, что где-то Кроссу сообщают о его беде. «Это мой дом, Кевин! Тебе не позволено прийти сюда и трогать меня. Сделай это ещё раз, и мой принц насадит твою голову на пику!» — прошипел Дрим, его страх всё ещё леденил, жутко сжимая внутренности, но на этот раз он дал волю своему гневу. Он не так силён, как у Кошмара, Киллера или Кросса, но он был его, и этого было достаточно. «Ты избалованный маленький…» — начинает Кевин, крадучись к Дриму, высокому и грозному. Мечта отступает, уступая место, но у него был целый двор, куда можно было отступить, если придётся. «Не подходи ко мне», — выплюнул Дрим, пытаясь сдержать гнев и не позволить страху взять над собой верх. «Или я прикажу тебя выпотрошить и четвертовать. Я прикажу тебя вздернуть за кишки!» «Ты всегда был болтливым засранцем, даже при дворе твоей матери». Он злобно и мрачно усмехнулся. «Интересно, умерла ли она, думая о том, какой жалкий у неё сын?» Боль сжимает его грудь и выжимает слезы из глазниц при мысли о матери, но Дрим цепляется за свой гнев. «Моя мать была бы так разочарована тобой и тем, кем ты стал». Его лицо искажается, а рот искривляется, обнажая зубы, так же, как он видел у брата и Кросса. Он мог бы быть как они, мог бы быть смелым, как они, и перестать терпеть неуважение. «Ты был никем тогда, — прошипел Дрим, — и сейчас ты никто. А теперь уйди с дороги». Лицо Кевина потемнело, его рот искривился в рычании, руки сжались в кулаки. «Ты мелкий засранец, когда я с тобой закончу, ты…» «Кельвин», — голос короля прорезал напряжение, словно горячий нож масло, — «на твоём месте я бы не заканчивал эту фразу». Кевин перестал хмуриться при звуке голоса короля, и он изящно поклонился. «Мой король», — мягко произнес он, его лицо было мягким и очаровательным, и Дрим закатил глаза, радуясь такому театральному выпаду. «Поцелуй задницу», — пробормотал он себе под нос, кисло посмотрев на Кевина, согнувшегося в талии и отвесившего изящный поклон. Ледяной комок ужаса сжался у Дрима в животе, а во рту пересохло от этих слов. Дрим видел своими глазами, какими были наказания Гастера, и у него перехватило дыхание. Однако король смотрит на Кевина холодным, безрадостным взглядом, его губы сжаты в тонкую, равнодушную линию. «Кристофф, — снова сказал он раздраженно, говоря простыми словами, словно обращаясь к совсем несмышленому ребенку, — это не раб моего двора, это член гарема моего сына». Гастер звучит раздраженно, и рядом с ним — никогда не было подходящим местом для них в подобные моменты. «И я просто не знаю, сколько раз мне нужно напоминать людям, чтобы они не трогали гарем моего сына». Гастер смотрит на него холодным, злобным взглядом. «Мой сын не славится своим терпением, и я не люблю повторяться». Его кислое выражение лица не меняется, он пронзает Кевина тем же холодным, непреклонным взглядом, ожидая ответа. Любые слова, любых видов, чтобы объясниться. «Ах да, прошу прощения, Ваше Высочество», — мягко произнёс Кевин, снова кланяясь в знак почтения. «Я не хотел проявить неуважение». Он злобно смотрит на Дрима, прежде чем снова взглянуть на короля. «Просто этот в частности…» Он замолкает, и Мечтатель бросает на него горький взгляд. «Не слишком смышлёный», — наконец говорит Кевин, расправляя плечи, чтобы казаться выше и значительнее, чем был. Дрим молча кипит от злости, бросая на Кевина самый суровый взгляд, на какой только способен, слёзы гнева высыхают на лице, когда Кевин продолжает: «Я знаю его ещё по работе в Темпо, и даже раньше. Ему, должно быть, постоянно повторяют одно и то же, а я просто напоминаю Дриму о его месте и обязанностях». Он хлопает Дрима по плечу, чуть не сбивая его с ног силой прикосновения, слишком грубо сжимая лопатку, и наложник уверен, что останется синяк. «То есть, — проворчал Кевин, — его ведь даже не звали». Покачав головой в отчаянии, он театрально вздыхает. «Конечно, это не вина принца, а просто плохая подготовка Темпо и дурное воспитание». Страх прикосновения мужчины, который причинил ему боль давным-давно, скручивает Дрима, но гнев, нарастающая ярость, которую он не мог выплеснуть, едва не душили его. Ненависть сгустилась в его животе, и в голову пришла дикая, безумная мысль укусить Кевина за руку. И, возможно, ему стоит это сделать. Действительно дать им тему для пересуд. Но он уже причинил столько бед. Он уже причинил столько бед Кроссу, и он проглотил свою гордость перед королём и прикусил язык до крови. Ненависть — это новый вид яда, и теперь, когда ему позволили его почувствовать, он ненавидит этого человека всем своим существом. Каждая капля магии ненавидит его. Он подавляет свою гордость и молчит. «Калеб», — медленно произносит Гастер, и теперь Дрим уверен, что он намеренно использует не то имя. «Не знаю, какая часть этого разговора глупее», — медленно проговорил он, и лицо Кевина потемнело. «То, что ты считаешь мудрым, каким бы то ни было образом, в какой бы то ни было форме, заговорить о заточении Дрима в моём замке, где принц, вероятно, услышит об этом и, возможно, не захочет легкомысленно отнестись к такому признанию», — голос Гастера словно хлыст, щёлкающий в воздухе вокруг них. «Или мысль о том, что принц будет в восторге, узнав, что ты знаешь о присутствии Дрима в гостиной Темпо. Он был совершенно спокоен, когда дело касалось их предыдущего обращения, и ни в коем случае не злился на тех, кто к ним прикоснулся». Король усмехнулся, склонив голову набок, его глаза сжались от раздражения. «Уверен, Карсон, что мой сын будет совершенно спокоен, услышав об этом проступке». Ухмылка Гастера становится ещё шире, становясь резкой и злобной. «Он такой удивительно жестокий, мой старший. Гордость Айронфолла. Ты слышал, что он сделал как минимум с двумя людьми, которые прикасались к его гарему?» Кевин побледнел. «Конечно, Ваше Величество», — говорит он, торопливо извиняясь, и Дрим видит, как до него доходит, что он просчитался. «Я слышал слухи, но отказывался верить в такую ​​наглую ложь о принце. Любой, кто распространяет такие вульгарные оскорбления, должен быть повешен, по моему мнению, Ваше Величество». Наоборот, Гастер выглядит ещё более самодовольным. «О, вы не поняли», — любезно говорит король, словно они обсуждают погоду. «Эти слухи правдивы». Его улыбка становится ещё шире: «Он действительно отрубил руку укротителю в салоне Темпо и вернул её ему после осмотра нашим таксидермистом. Он действительно отрубил руки целителю, который посчитал нужным прикоснуться к тому, что ему не принадлежало». Белые огоньки глаз Гастера метнулись к Дриму, прежде чем снова найти Кевина. «Но мой сын, конечно же, будет очень спокоен, когда узнает, что ты повредил его драгоценный цветок и расстроил его». Дрим чуть не фыркает. Не так давно он был шлюхой принца, а теперь вдруг стал драгоценным цветком Кросса. Он чуть не захлебнулся от негодования, но сдержался, а язык приклеился к нёбу. Взгляд Кевина скользнул туда, где он схватил Дрима так крепко, что тот чуть не оставил синяка, и он отпустил его, словно тот обжёгся. «Прошу прощения, мой король, это простое недоразумение. Я…» Гастер отмахнулся. «Беги, Калеб». Кевин поднял взгляд, открывая рот, чтобы сказать то, на что Дрим никогда не найдёт ответа, но Гастер добавил: «Постарайся бежать быстро. Мой сын любит хорошую охоту». Его зубы щёлкают, лицо бледнеет от горя, прежде чем он снова кланяется, успешно сбежав. Оставив Дрима наедине с королём, он ощущает полную силу ужаса и скручивающего внутренности беспокойства. Дрим находит место на полу, чтобы пристально на него уставиться. «Спасибо, мой король», — пробормотал он тихим и кротким голосом, пытаясь казаться незначительным. Гастер вздыхает. «Кажется, я дважды назвал его Калебом», — ворчит он, пугая Дрима тем, как почти по-человечески он себя вёл. «Должно быть, я оговорился», — пробормотал он. «Имена на букву «К» бывают сложными, потому что не всегда легко слетают с языка. Попробуйте назвать его именами на букву «М», они, как правило, звучат приятнее», — слова вырываются из уст Дрима прежде, чем он успевает остановиться, и его пронзает волна чистого страха, словно его ударила молния. Король, фыркнув, медленно приближается, и Дрим чувствует, как его суставы деревенеют от страха, и он сжимает глазницы, когда Гастер приближается. Страх не даёт ему сдвинуться с места и душит. Схватив Дрима за подбородок согнутым пальцем, Гастер поднимает его лицо, и, несмотря на летнюю жару, Дрим холоден до мозга костей. «Дрим, посмотри на меня», — приказывает король, и ему требуется вся его храбрость, чтобы открыть глазницы. Суровое лицо короля смотрит на него сверху вниз, выискивая что-то в выражении Дрима. Наложник понятия не имеет, что именно, и он застыл на месте от ужаса. «Не позволяй им увидеть твои слезы», — наконец говорит Гастер твёрдым, ровным голосом, всё ещё держа Дрима за подбородок. «Ты смотришь свысока на таких мерзавцев. Ты не раб, ты член гарема принца. Ты несёшь будущее Айронфолла, и ты — уважаемый член нашей семьи. Я бы посоветовал тебе начать вести себя соответственно». Он всё ещё выискивал нечто в выражении лица Мечтателя. «Жители Айронфолла не должны проливать слёзы перед такой низкой знатью, и мы, конечно же, не позволим им нами помыкать. Помните, вы теперь сделаны из железа, а не из дерева». Дрим чувствует, что его душа вот-вот вырвется из груди, когда слова Гастера доходят до него. Он напуган и растерян, и не знает, что хочет сказать. «Ты назвал меня шлюхой», — эти слова вырываются, короткие и испуганные, но не те, которые Дрим хочет сказать. Вздохнув, Гастер яростно смотрит на него. «Возможно, это было сказано в гневе». Это нечто самое близкое к извинению, что Дрим когда-либо получал, и он не собирается снова испытывать судьбу с королём. «Почему вы так любезны со мной?» Если бы только его глупый рот справился с установкой. Гастер издаёт неприятный звук, похожий на гах, что-то вроде сопения и рычания, и отпускает подбородок Дрима. «Это говорит твоя тонкая чувствительность. Пора избавиться от слабости, что была Рощей Морской Пены, и осознать, что теперь ты один из Айронфолла». «Но», — и Дрим просто не может сдержаться, — «вы послали своего сына на порку». Издав тот же раздражённый звук, король скрестил руки на груди. «Ты и мои младшие сыновья, вы все вели очень замкнутую жизнь. На самом деле, это моя вина, перед ними». Он качает головой, но не отрывает взгляда от Дрима. «Но Кросс понимает. Он прекрасно понимает хрупкое равновесие вещей. Причин и следствий. Репутации. Меня оскорбили, и за это пришлось заплатить свою цену, и он был готов её заплатить». Он пристально и долго смотрит на наложника, прежде чем добавить: «Он заплатил за твоё поведение. Помни, малыш Дрим, эти удары предназначались тебе и Киллеру. Мой сын решил встать между кнутом палача и твоей спиной. Он знал, что, доведя Лаванду до слёз, я был оскорблен. Что моя репутация была поставлена ​​под сомнение твоим поступком, и Кросс решил защитить тебя от этого». «Кросс знает последствия своих действий, но всё же принял их. Он сделал это без жалоб, сделал с честью и твёрдо стоял на своём. И теперь двор узнал, почему его следует бояться и на что он способен. Кевин — идиот, и лучше напоминать ему, почему нужно оставить вас в покое», — твёрдо сказал ему Гастер, пристально глядя на него этим странным, яростным взглядом. Точно так же Кросс задерживает взгляд, прежде чем совершить вопиющий акт насилия, от которого Дрима иногда тошнит. «Но, — тихо сказал он, — ты сломал ему ногу». Гастер закатывает глаза. «Я вывихнул ему бедро», — поправляет он. «И снова у поступков есть последствия. Кросс знал, что его ждёт, когда его поймали, и сделал выбор», — твёрдо сказал он Дриму. «Эпику запретили есть за утаивание информации. Кросс его накормил. Кросс знал, какое наказание его ждёт». Гастер раздражённо облизывает зубы. «Клянусь, вы все считаете меня монстром, хотя никто из вас не может следовать простым правилам». Просто, саркастически подумал Дрим, это была сложная сеть социальных протоколов, с которыми он ещё не был знаком. «Нет, ваше величество, — тихо говорит Дрим, стараясь казаться как можно более сдержанным, — я просто не понимаю». Это настолько близко к правде, насколько Дрим был готов признать, но тем не менее, похоже, это застает Гастера врасплох. Он снова погружается в тишину. «Сбрось свою мягкую оболочку, Дрим, и тогда ты начнёшь понимать». Король поворачивается, чтобы уйти, и замирает, чтобы одарить Дрим широкой, резкой ухмылкой. «Я знаю, что в тебе есть эта жестокость. Я знаю, что ты способен на великую подлость без капли LV. Служанки болтают, когда им следует молчать». Он замолкает, наблюдая, как Дрим с трудом сглатывает и бледнеет. «Эта жестокость здесь сослужит тебе хорошую службу. Не бойся использовать её при необходимости, особенно имея дело с Кевинами всего мира». Гастер замолкает, ухмыляясь в последний раз, прежде чем уйти. «Пожалуй, я попробую имена на букву М», — бросает он через плечо, махая Дриму рукой и плавно спускаясь с лестницы обратно в замок. Он оставляет Дрима, тяжело дышащего на ступенях, жаждущего вина. Он потрясён до глубины души, боится, что Гастер вернётся с местью или жестокостью, но остаётся один на один со своими беспорядочными мыслями. Его затягивает в тёмное, пугающее место. Он напуган и неуверен, слова Гастера преследуют его, и он в ужасе. Повернувшись, Дрим возвращается внутрь, все мысли о том, чтобы насладиться солнцем, уступают место первобытной потребности в безопасности, и он бежит. ~ Проскользнув в их комнаты, Кросс вытирает пот со лба, чувствуя себя несчастным и разгоряченным от влажного воздуха раннего лета. В комнатах немного прохладнее, благодаря волшебству служанок, но даже это не спасало от невыносимой жары, превратившей замок в раскаленную печь. Возможно, позже он поведёт свой гарем к берегу реки, чтобы они могли окунуть ноги в прохладную горную воду. Он поплавает – холодная вода не потревожит его разгорячённое тело, но, по крайней мере, они смогут освежиться. Именно там они с Эпиком плавали в детстве, и Кросс чувствует, как его сердце сжимается при мысли о лучшем друге. Эпик всё ещё избегал его, его нигде не было видно, и поскольку отец проводил встречи всё короче, Кросс видел его всё реже. Он был бледным и пепельно-серым от горя каждый раз, когда Кросс его видел, что только усиливало его беспокойство о том, что Эпик нездоров. Он не заботился о себе и страдал. Но как Кросс мог это исправить, если Эпик отказывался с ним разговаривать? Даже видеть его? Кросс вздыхает, понимая, что может исправить только что-то одно за раз. Он входит в свою комнату, дверь за ним щёлкает, и его зрачки падают на макушку Дрима. Он свернулся калачиком на диване, защищаясь, и даже от двери он видит, как дрожит Дрим. Он слышит тихие, прерывистые всхлипы, которые тот пытается заглушить, и что бы ни сказал его отец, это, должно быть, напугало Дрима гораздо сильнее, чем даже Гастер мог себе представить. Тихо вздохнув, Кросс отогнал мысли об Эпике, пока что, чтобы сосредоточиться на проблеме, которую он может решить, и обошел диван. Дрим смотрит на него, его глаза затуманены, глазницы широко раскрыты, а в пальцах свободно болтается полбутылки вина. Кросс мысленно вздыхает и тяжело падает на сиденье рядом с ним, обнимая Дрима за худые плечи. Мечтатель наклоняется к нему, его тихие завывания скрывают приглушённые рыдания, и он позволяет Кроссу выпутать вино из своих пальцев. Бутылку отставляют в сторону, лучше бы о ней забыть, и Кросс обнимает Дрима, крепко прижимая его к себе. «Что случилось?» Грустный, надломленный всхлип вырывается из Дрима, прорываясь сквозь зубы, а слёзы катятся по щекам. Обернувшись, Дрим прижимается лицом к груди Кросса с влажным, болезненным звуком, скрываясь от мира и его ужасов. Кросс притягивает его к себе, даёт выплакаться и изо всех сил старается защитить. Обхватив его тяжёлыми руками, принц прижимает его к себе, обхватив затылок, пока Дрим рыдает. Кросс не знает, каково им было – три невыносимых года заточения, предательство на таком личном уровне, огромное количество пыток, которые они перенесли, но он знает, что некоторые дни тяжелее других. Он знает, что у всех бывают тяжёлые времена, и они срок их восстановления до сих пор ещё ранний. Чёрт, Кросс знает, что Киллер только начинает признавать себя жертвой после всего пережитого, и он отстаёт от остальных. Его ждут тяжёлые времена, Кросс не питает никаких иллюзий на этот счёт, и он будет рядом с Киллером во всём этом. Точно так же, как с Дримом, и ему плевать на слёзы, которые пропитывают его экто, лишь бы Мечтателю стало лучше. Лишь бы Дрим чувствовал себя в безопасности, чтобы развалиться на части в их комнатах или в объятиях Кросса, это сейчас всё, что имело значение. Он заговорит, когда будет готов, а Кросс будет рядом и выслушает. И однажды, скоро – очень скоро, он обрушит волну кровопролития и ужаса. Он заставит каждого, кто посягнет на его драгоценный гарем, каждого, кто причинит им боль, заплатить за то, что они сделали. Он зальёт улицы их кровью, как сделал это на Горе Призраков. Кросс заставит их страдать так же, как они заставляли страдать его прекрасный гарем, в этом он поклялся. Он нежно обнял Дрима и позволил ему выплакаться, пока тот не сможет говорить. «Ненавижу постоянно бояться», — прошептал он надломленным, полным боли голосом. «Мне так страшно, постоянно, Кросс. И каждый раз, когда мы хоть на мгновение теряем бдительность, кто-то напоминает нам, что нам следует бояться. Что у нас здесь нет власти, и любой может причинить нам боль. И мы ни черта не можем сделать, чтобы это прекратить». Кросс замолкает, слушая боль в надломленном голосе Дрима, и хмурится. «Я не позволю, чтобы с тобой случилось что-то плохое», — обещает он, но от этого Дрим всхлипывает ещё сильнее. Прижавшись зубами к макушке Дрима, он нежно целует его в кость, пытаясь вложить в его тело своё намерение; свою волю защищать, свою клятву оберегать их. «Знаю, ты не позволишь», — шепчет Дрим, горло пересохло от слёз, душивших его, — «но ты не можешь быть везде одновременно. Даже если ты отнимешь свой фунт плоти у любого, кто причинил нам боль, это не исправит того, что они сделали». Он снова шмыгает носом, и Кросс чувствует, как его сердце разрывается. «Я просто больше не хочу бояться». Прижимая Дрима к себе, Кросс кивает. Он задумчиво хмурится, слова медленно вылетают из его уст: «Тогда я научу тебя защищаться. Я найду тебе нож, который можно легко спрятать, и научу тебя им пользоваться». Кросс делает паузу, но его голос твёрд, когда он продолжает: «Я научу тебя убивать быстро и чисто. Несколько твоих тел пошлют аристократам прямой сигнал, что с тобой шутки плохи». Дрим чувствует, как у него всё сжимается внутри, и, если он честен, он не хочет убивать ради собственной безопасности. Он не должен этого делать. Эта жестокость здесь сослужит тебе хорошую службу. Это были слова Гастера, сказанные ему, и у Дрима перехватывает дыхание. «Я умею стрелять из лука», — прошептал он, не представляя, что теперь подумала бы о нём мать. Считала бы она его монстром? «Но нож был бы лучше в ближнем бою, но этому нужно время, чтобы научиться». У него снова перехватывает дыхание. «И вы с Эпиком не всегда можете быть со мной». Кивнув, Кросс прижимается щекой к голове Дрима и вздыхает. Это правда, ни Кросс, ни Эпик не могут быть рядом с Дримом постоянно. Всегда будут моменты, когда Дриму придётся быть одному, и он должен иметь возможность ходить по дому без страха и без нападок. Кросс не понимает, почему двор так стремился надавить на него, чтобы проверить, насколько далеко они могут зайти. Всё должно было закончиться на Карле, но не закончилось. Кросс, снова кивнув, проводит лёгкими, уверенными круговыми движениями по позвоночнику Дрима, а затем тихо соглашается: «Ты прав. Мы не можем быть всегда с тобой, но я знаю того, кто может». Отстранившись, Кросс обнимает лицо Дрима, его сердце разрывается от печали, боли и крупных слёз, стекающих по щекам. «Дрим, ты доверишь мне приставить к тебе телохранителя?» Дрим тихо и грустно произнёс: «Это тот, кому ты доверяешь?» «Жизнью», — пообещал Кросс. «Я бы никогда добровольно не позволил рядом с тобой быть тому, кому не доверяю». Это не идеальное решение, оно не избавит наложника от неуверенности и страха, но этого должно быть достаточно; и что ж, если Кросс доверяет им, то и Дрим тоже. «Хорошо», — прошептал он, грустный и испуганный, но полностью доверяя Кроссу. Наклонившись, Кросс целует его в лоб, целомудренно, нежно прижимаясь зубами к голове Дрима, но Мечтатель сжимает принца чуть крепче. Глядя на него сверху вниз, Кросс чувствует, как у него перехватывает дыхание от того, насколько прекрасен, насколько совершенен был Дрим, и ненавидит эти крупные слёзинки, подступающие к его глазницам. Он прекрасен в своей боли и страдании, но Кросс хочет видеть, как он сияет от счастья. Этого Дрим и заслуживает. Дрим постучал указательным пальцем по зубам, кости издали деликатный стук, и он бросил на Кросса самый печальный взгляд, который тот когда-либо видел. Он знал, о чём молча просит Дрим, когда просить об этом было так, так трудно, а Кросс никогда бы не отказал своему гарему ни в чём, о чём бы они ни осмелились попросить. Он прижался зубами к зубам Дрима в осторожном поцелуе. Это был сладкий и нежный, ласковый поцелуй, который Мечтатель медленно углублял. Это мило для их первого настоящего поцелуя, и Кросс позволяет Дриму контролировать его темп. Медленный и мягкий поцелуй, когда Дрим ласкает Кросса осторожно, нежно, словно он не уверен. Он на вкус как вино и солнечный свет, нечто чистое и совершенное, и Кросс в глубине души знает, что никогда добровольно не позволит причинить вред Дриму. Пока в его теле есть дыхание и магия, он будет в безопасности. Медленно двигаясь, Кросс обхватывает его затылок и нежно целует. Его язык касается языка Дрима, пока его партнёр лижет его рот, язык Дрима тяжёлый и влажный, и Кроссу это нравится. Он любит его, но пока не уверен, что наложник готов это услышать. Их поцелуй сладкий и чуткий, нечто драгоценное для них, и Кросс позволяет Мечтателю лизать его, позволяет Дриму контролировать их поцелуй, пока он не отстраняется первым. Он тяжело дышит, румян и немного пьян, когда смотрит на принца большими, мягко светящимися глазами. Ласковое сияние, отражающееся в Кроссе, поражает. Он не думал, что Дрим когда-нибудь посмотрит на него так, и он обнаруживает, что ему действительно… Нравится. Они разделяют одно дыхание, Кросс вдыхает его, и на мгновение всё становится идеально и мирно. По крайней мере, почти идеально. Глаза Дрима всё ещё слезятся, а зрачки дрожат. Он ранен и расстроен, его охватывает тревожный страх, который никогда не проходит. Раны, оставленные Темпо и ему подобными, глубоки, и Кросс знает, что Дрим, как и все они, будут носить эти шрамы до конца своих дней. Никто не мог исправить то, что с ними сделали, пережитые ими пытки и то, как каждый из них был сломлен по-своему, но Кросс мог облегчить им жизнь. Он мог оберегать их, защищать, любить и давать им то, что им нужно для восстановления. Он будет рядом, когда они будут в нём нуждаться, он будет их мечом и щитом, и Кросс обеспечит всё, что им от него понадобится. Сейчас Дриму нужно было чувствовать себя в безопасности, и был только один телохранитель, готовый выполнить эту задачу. Прижавшись лбом к Дриму, он чувствовал себя так интимно, так нежно, что, когда Дрим тихо вздыхал и слегка таял в прикосновении, Кросс почти не хотел уходить. Почти. Долг заставляет его двигаться, и сейчас его ответственность — Дрим. «Я скоро вернусь», — нежно обещает он, снова целуя наложника в зубы. Это должно было ободрить, дать обещание, что он вернётся. Выдохнув, Дрим тихонько вздыхает, его глазницы сжимаются. «Хорошо». Его дыхание проносится мимо зубов Кросса, и голос звучит так уязвимо, что Кросс чуть не падает. Но он этого не делает, и, в последний раз прижавшись губами к Дриму, Кросс отстраняется, чтобы привести своего нового телохранителя. ~ Нервно сидя на диване в комнате, которая формально была комнатой Кросса, но внезапно стала их, Дрим сворачивается в клубок. Голова у него кружится от вина и тяжёлого привкуса принца на языке, и он чувствует, как внутри всё сжимается. Он доверяет Кроссу, правда. Принц не подпускает к себе никого, кому не доверяет открыто, но мысль о том, что кто-то новый находится рядом с ним, прикасается к нему, вызывает у Дрима мурашки по магии. Он чувствует зуд и липкость, словно его обмакнули в смолу, и она прилипла к костям. На сердце тяжело, от волнения тошнит, и он цепляется за вкус принца на языке. Кросс впервые не отверг его ухаживания, и Дрим ненавидит себя за то, что не может найти в себе смелости попросить о чём-то вроде ласки, пока не выпьет полбутылки вина. Он не понимает, почему не может справиться, как другие, и почему каждый раз, когда ему страшно, лезет в бутылку. Он не понимает, почему, и голова у него уже устала от вина. Он цепляется за нежный поцелуй с принцем и старается не думать слишком много о том, как справляется со стрессом. Дверь в комнату Кросса со щелчком открывается, а затем захлопывается за ним, и Дрим сворачивается ещё меньше, поджимая колени под подбородок, ожидая встречи со своим новым телохранителем. «Хорошо, милый», — говорит Кросс, обходя диван, и Дрим испытывает боль, когда Кросс называет его милым. Это мягко и ласково, совсем не похоже на ту дрянь, что касалась его в Темпо, и он отчаянно хочет ещё. «Это Кову», — продолжает Кросс, обходя диван, и Дрим поднимает взгляд, напряжённый и испуганный, ожидая увидеть Кову широким, серьёзным солдатом со злобным, подлым лицом. Чего он не ожидал, так это увидеть пару собак Кросса, следующих за ним. Дрим хмурится, выходя из своего защитного шара, тянется вверх, чтобы получше рассмотреть их, и ему кажется, что он узнаёт одну из них из рассказов Найтмера. Они оба высокие, похожие на волков псы с мощными, тяжелыми мышцами и острыми ушами. Несмотря на размеры Кросса, обе собаки легко достают ему до бедра; у той, что поменьше, самые пронзительно-голубые глаза, которые Дрим когда-либо видел. Это, он уверен, Урса. Он ещё не видел её вживую, но описание собаки Кросса, данное Найтмером, было точным. Другой, Кову, крупнее Урсы, выше и шире, с глазами цвета полуночи, больше похожий на тень, чем на собаку. Устроившись рядом с ним, Кросс прижимается к Дриму, горячая линия прижимается к его хрупкому телу, и одаривает Мечтателя нежной, кривоватой улыбкой. Он протягивает руку и собаки садятся: Урса ближе к принцу, чем Кову, и её хвост медленно виляет, пока Кросс чешет ей за ушами. «А это Урса», — официально заявляет он Дриму, и наложник медленно выпрямляется с дивана, с любопытством разглядывая собак. «Кову, — говорит Кросс Дриму, протягивая руку через Урсу, чтобы погладить более крупную собаку, — один из щенков Урсы, и его обучали защищать детей высокопоставленных гостей. Он такой большой, что может спрятать их в тень и скрыть от похитителей и других угроз. Он предотвратил как минимум дюжину попыток похищения, несколько убийств и несколько нападений». Пока Кросс перечисляет достижения Кову, Дрим клянется, что видит, как Кову сидит чуть выше, словно пёс самодоволен и понимает, на что способен. В этих глубоких тёмных глазах таился интеллект, который Дрим не привык видеть у таких собак. Гончие из Рощи Морской Пены были сломленными, послушными созданиями, но, глядя на Кову, Дрим понимает, что этот пёс думает. «Он также достаточно быстр, чтобы не отставать от лошадей, если ты когда-нибудь захочешь покататься. И двор привык видеть Кову поблизости». Он делает паузу, а затем тихо добавляет: «Они знают, что лучше не приближаться к подопечным Кову. Он чувствует намерения и отреагирует соответственно». Кросс смотрит на него невыносимо нежно, с любовью и уверенностью, словно он знал, что это правильный выбор для Дрима. Он не может не доверять Кроссу в этом. «Кову будет с тобой, когда меня не будет рядом, и он защитит тебя от опасности», — пообещал Кросс, глядя на Дрима с такой искренней уверенностью, что тому стало немного легче. «И я могу его оставить?» — тихо спросил Дрим, словно боялся принять это. Кросс кивает. «Да», — твёрдо сказал он. «Теперь он твой», — обещает Кросс, и Дрим чувствует, как его глаза начинают дрожать, а в глазницах снова наворачиваются слёзы. Вытащив из инвентаря серебряный браслет, который сразу же привлек внимание темных глаз Кову, Кросс нежно берет Дрима за руку и застегивает браслет на его тонком запястье. «Этот браслет – знак Кову», – мягко объяснил Кросс, проверяя, плотно ли сидит браслет. «Он знает, что когда видит, как я надеваю его на человека, он становится его подопечным. Кову поставит твою безопасность превыше всего, включая мою собственную». Довольный тем, как удобно сидит браслет, Кросс смотрит на Дрима. Его лицо становится серьезным, и он берет крошечную, изящную ручку Дрима в свои ладони. Поглаживая косточки ладони большими пальцами – нежный, мягкий жест, который помогает снять напряжение, – Кросс делает глубокий вдох. Даже несмотря на опьяненный вином разум, Дрим понимает, что это важно, и сосредоточенно смотрит на Кросса; словно почувствовав его страдания, Кову встает и садится рядом с Дримом. Он опирается своим большим задом на ногу Дрима, опираясь своим тяжелым телом на его тонкие ноги, как будто для того, чтобы помочь ему удержать равновесие. «Итак, Дрим, это важно», — твёрдо говорит ему Кросс, и его губы сжимаются в тонкую линию. «Не играй с этим браслетом. Не пытайся никого обмануть с его помощью, не позволяй другим носить его. Кову чувствует намерения, но многие убийцы умеют маскировать или скрывать их. Поэтому Кову обучен атаковать любого, кто снимет с тебя этот браслет. Он не поймёт, что вы с Киллером играете в какую-то игру, и он отнимет у тебя браслет. Пожалуйста, не позволяй никому отобрать его у тебя». По телу пробегает холодок, в животе тяжесть. «Хорошо», — тихо говорит Дрим, — «Я поговорю с ним». Напряжение в плечах Кросса немного спадает, и он со вздохом немного расслабляется. «Я тоже поговорю с ним, удостоверюсь, что он понимает, что это не шутка». Кивнув, Дрим смотрит на большую чёрную собаку, сидящую у него на ноге, и чувствует себя немного маленьким под немигающим взглядом Кову. «Можно его погладить?» — тихо спрашивает Дрим, глядя на суровое выражение лица огромного пса. «Конечно», — мягко отвечает Кросс, его лицо доброе и счастливое. Это искренняя нежность, к которой Дрим не привык, но ему нравится, когда Кросс смотрит на него вот так. «Теперь он твой». Медленно, немного нервно, Дрим поглаживает Кову по голове, позволяя его костям погрузиться в мягкую шерсть. Крупное тело Кову ещё больше прижимается к длинным, тонким ногам Дрима, а его большой пушистый хвост медленно виляет взад-вперёд. Его шерсть густая и мягкая между пальцами наложника, и Кросс чувствует, как его сердце смягчается, когда Дрим улыбается. «Хороший мальчик, Кову», — шепчет Дрим, и виляние становится чаще, а когда Кову наклоняется, чтобы лизнуть Дрима в щёку, его пронзительный смех вызывает улыбку на лице Кросса. Им предстоит долгий путь, Дриму предстоит долгий путь, но Кросс позаботится о том, чтобы они добрались до цели. Смягчение выражения лица Дрима, смех, когда Кову облизывает его лицо, – всё это ласкает измученное войной сердце Кросса. Оно пульсирует любовью и нежностью, а также собственническим, защитным желанием, которым он так славился. Скоро, когда Дрим будет готов услышать это, Кросс расскажет ему все, что чувствует. Скоро. Пока что он был рад видеть, как Дрим смеётся, бутылка вина забыта на столе, и он любит свою новую собаку. Как Кросс мог его не любить? Кого-то настолько сильного, настолько нежного, что это было почти чуждо самому Кросу. Скоро Кросс скажет ему, как сильно он любит Мечтателя, а сейчас будет оберегать его счастье. Улыбаясь Кроссу лучезарной улыбкой, Дрим говорит чуть громче: «Он знает какие-нибудь трюки?» «Дети его кое-чему научили», — отвечает Кросс, и его лицо смягчается от одного лишь присутствия Дрима. «Могу я тебе показать?» Глазки Дрима снова становятся влажными, но он кивает. «Я бы очень хотел этого, Кросс». Кросс тает при звуке своего имени, слетающего с языка Дрима. Прижавшись к нему, Мечтатель устраивается рядом с принцем, нежно свернувшись калачиком, пока тот гладит свою новую собаку. Он милый и уязвимый, и доверяет Кроссу, что тот его защитит. «Ты очень потный», — бормочет Дрим, продолжая гладить Кову, и это заставляет Кросса тихонько фыркнуть. Если Дрим не боялся его настолько, чтобы немного подразнить, это могло означать только хорошее. Наклонившись, Кросс потёрся подбородком о макушку Дрима, вытирая пот, стекающий с его шеи на Дрима. Его маленький друг взвизгнул, бросив на него самый предательский взгляд, а затем в его кривой улыбке проступило веселье. «Это было подло», — обвиняет Дрим, но Кросс, ухмыляясь, пожимает плечами. «Так же, как и указать на это», — возражает он с ухмылкой, посмеиваясь над надутыми губами Дрима. Дрим снова устраивается рядом с Кроссом, не обращая внимания на влажность и жар, исходящий от его тела, и фыркает: «Я тебе за это отомщу». Нежно обняв Мечту, Кросс прижимается к нему, тихо напевая: «Я бы хотел посмотреть, как ты попробуешь». Мечтатель смотрит на него с насмешкой и вызовом, не боясь Кросса, и мечник знает, что всё будет хорошо. ~ Сидя в тени балкона, Гастер наблюдает, как Лаванда улыбается на солнце. На её красивом лице умиротворённое выражение, и это снимает напряжение, обычно сжимавшее его душу, и король тихо вздыхает с облегчением. Она сидит в тени беседки, слуга нежно обмахивает её большим белым веером, и она улыбается, устроившись на пикник на траве с Дримом. Очередной жаркий и влажный день, и большинство жителей города уже перебрались в более прохладные здания или к холодным рекам, стекающим с горных вершин. Кросс уже спустился к одному из таких русел, вероятно, плавая лицом вверх, пытаясь охладить своё большое, горячее тело, вместе с Киллером, Дастом и Хоррором. Найтмер, которого не беспокоила жара, всё ещё читал в своей комнате, наслаждаясь тишиной, пока его товарищи по гарему были с принцем. Умный малый, думает Гастер и ещё немного прижимается к стене замка, позволяя обычному напряжению испариться. Дрим решил остаться с Лавандой, обучая её плести венки из цветочных стеблей, и её широкая, ослепительная улыбка стоила времени, проведённого в невыносимой жаре. Она была счастлива, и это всё, что имело значение для Гастера, её счастье было с трудом завоевано, и он не позволит, чтобы оно было омрачено. Лаванда была счастлива. Кросс был счастлив. Его гарем наконец-то успокоился, и последние остатки напряжения, накопившегося в Гастере, рассеялись, когда он, прислонившись к стене, наблюдал за Лавандой и Дримом. После такой долгой и неоправданно затянутой драмы наконец воцарилось что-то тихое и спокойное, и Гастер наслаждался тишиной. Им потребовалось слишком много времени, чтобы добраться сюда, чтобы бороться за этот мир, и он собирался им насладиться. Рад наконец-то видеть своего сына счастливым. Он молодец, выполнил всё, чего от него требовал Гастер, и Гастер втайне гордится им. Ему просто нужно подчиниться. Вздохнув, король наслаждается летним теплом и наблюдает, как Лаванда и Дрим плетут венки из цветов на солнце. Это мирный момент, и они его заслужили. Он не продлится долго, и король хмурится ещё сильнее, когда видит Кевина за углом, его лицо искривлено гримасой. Он подобен грозовой туче ярости, накатывающей, чтобы разрушить мирный день Гастера, и король чувствует, как его приближение наполняет его раздражением. В его душе вспыхивает краткий проблеск радости, когда он видит, как Кевин обхватывает его запястье, а там, где раньше была рука, – полоса толстых окровавленных бинтов, а губы расплываются в улыбке. Похоже, Кросс не принял, что Кевин прикасается к тому, что принадлежало ему, так спокойно, как он предполагал. Кевин, словно призрак, проносится мимо короля, останавливаясь лишь для того, чтобы отвесить ему сдержанный вежливый поклон, а затем продолжает свой гневный марш, не отрывая взгляда от Дрима. Кевин, похоже, не усвоил урок, а Гастер не привык поправлять придворных, когда урок был преподан столь основательно. Вытащив левую руку из развевающихся одежд, он нашел браслет из костей – пястных, если быть точным, – и прижал два пальца к гладкой поверхности. Он вдавливает в них своё намерение, саму суть своей воли, посылая единственное послание другой половине. Приди. Она холодна на ощупь, как лёд, но отклик всё равно эхом отдаётся сквозь пальцы Гастера. Преданный и умный, его начальник шпионской сети придёт по зову и не заставит короля ждать. Ухмыляясь, почти ошеломлённый, Гастер достаёт из своего инвентаря бокал на длинной ножке и бутылку мерло. Он собирается насладиться этим представлением и, испытывая невероятный восторг, наливает себе бокал. Прислонившись к стене замка, держа в руке вино и сияя от удовольствия, Гастер делает глоток и вздыхает. Вино прекрасно на вкус, божественно, идеально выдержано и идеально сочетается с кровопролитием, которое вот-вот должно было начаться. Кевин не успевает добежать до края каменной дорожки, как мимо него проносится тень собаки. Тень не замедляется и не колеблется, и Гастер ухмыляется в бокал, когда зубы Кову впиваются в заднюю часть ноги Кевина. Мужчина задыхается, готовый позвать на помощь, закричать от боли, когда Кову вырывает у него ноги. Это отработанный приём, которому Кросс обучил всех своих сторожевых собак, голова Кевина отскочила от камня. Его нос с хрустом ломается, когда он падает лицом на землю, кровь хлещет из его лица, пока Кову оттаскивает его от Дрима. Дрим и Лаванда продолжают плести цветы, смеясь вместе в тени, не подозревая о жестокости, произошедшей прямо за ними. «Что за х…» — начинает Кевин, полуобернувшись, подняв руку к лицу в безуспешной попытке остановить кровотечение. Он не успевает закончить предложение, как Кову делает выпад. Длинные белые зубы впиваются в плоть Кевина, собака зловеще безмолвно впивается зубами в мягкое, беззащитное горло Кевина. Кевин, беспомощно скрюченный и лежащий на земле, булькает, беспомощно сжимая густую шерсть Кову, его глаза широко раскрыты от паники и боли. Они наливаются кровью, когда Кову удерживает его на месте, перегрызая голосовые связки, лишая Кевина возможности позвать на помощь, и всё, что он может сделать, – это беспомощно булькать. Он пытается оттолкнуть Кову, но огромный пёс тяжёл и неподвижен. Он не издаёт ни звука, а Гастер не раз видел, как тот убивал в полной тишине. Он ухмыляется, с лёгким волнением потягивая вино, наблюдая, как Кевин барахтается под могучим телом Кову. Однако у Гастера другие планы. «Кову», – крикнул он, всё ещё прислоняясь к стене, – «прочь!» Собака тут же разжала челюсти, кровь капала с её острых зубов, и он оглянулся на Гастера умным взглядом. Оттолкнувшись от стены, Гастер махнул собаке рукой и медленно направился к Кевину. «Иди, Кову, к своему подопечному, пока он не начал спрашивать себя, где ты». Фыркнув, Гастер поклялся, что собака искоса посмотрела на него, прежде чем повернуться и побежать обратно к Дриму и Лаванде. Провожая его взглядом, Гастер сделал ещё один большой глоток вина. «Увлекательно, правда?» — спросил он, наблюдая, как Кову бежит к одному из многочисленных фонтанов, разбросанных по территории дворца. Он наблюдает, как пёс забирается в один из них, лакает воду, вытирает морду и лапы. «Кросс выбрал Кову из всех своих сторожевых собак для Дрима», — задумчиво произнес Гастер, помешивая вино и наблюдая за собакой. У его ног Кевин беспомощно тер ладонью свое изуродованное горло, задыхаясь от крови, которая медленно заполняла его глотку. «Кову защищает детей и является собакой, обученной убивать бесшумно, чтобы не пугать своих юных подопечных», — медленно объясняет король, наблюдая, как краска отливает от лица Кевина. Человек тянется к королю, его окровавленная рука оставляет полосы сухожилий на ботинке короля. Гастер не делает ничего, чтобы помочь, не двигается, чтобы помочь, и молча наблюдает, как Кевин с трудом дышит. «Первое, что делает Кову, когда убивает, — это повреждает голосовые связки. Чтобы они не могли позвать на помощь и, что ещё важнее, не могли напугать его подопечных. Цель Кову — защищать детей и уберечь их от вреда. Боли и страха». Гастер делает ещё один глоток вина, наслаждаясь льющимся в горло вином. От него голова становится тёплой и мягкой, и это поднимает ему настроение. Он поднимает взгляд, наблюдая, как Кову осторожно выбирается из фонтана и отряхивается. «А потом, — говорит Гастер с ухмылкой, отпивая вино, довольный и согретый, — он идёт искать ближайший фонтан, чтобы очиститься, как только угроза будет устранена». Он ухмыляется. «И Чара не может и представить, почему Кросс никогда не дерётся со мной из-за моего желания фонтанов. Ему ни разу не пришло в голову, что на это может быть причина». Сделав ещё один глоток вина, Гастер наблюдает, как Кову трусит к Дриму и Лаванде, его длинный пушистый хвост медленно, низко виляет. Покачав головой, Гастер оглядывается на Кевина, и ледяное присутствие за его спиной заставляет его дрожать. Его не беспокоит лёд, который ещё не растаял. Его не беспокоит. «Знаешь, Мартин, — говорит Гастер, довольный тем, как слетает с его языка имя на букву «М», — самое трудное в королевской власти — заботиться о всех». Взрыв смеха заставляет его поднять взгляд и увидеть Дрима, обнимающего Кову за толстую шею и сияющего искренней улыбкой. Лаванда тоже выглядит счастливой, и Гастер с облегчением вздыхает. Они оба в цветочных венках, которые Дрим научил её плести, и она смеётся, когда Мечтатель надевает один на голову Кову. Он вплетает собачьи уши в корону из золота и жёлтых цветов и улыбается, как солнце. «А мне столько ртов нужно кормить», — пробормотал Гастер, когда Эпик вышел из тени и подошёл к нему. Глава шпионской сети сер и мертвенно-бледен. Он не совсем оправился после ночи с королевой, но ни разу не пожаловался на свой долг. Он мало с кем поговорил, если верить служанкам. Он не волнуется. Он не делает этого. «Ах, Эпик, как раз вовремя», — тихо говорит Гастер, допивая вино. «Я думал, ты голоден», — промурлыкал король, не скрывая восторга от того, что должно было произойти. Эпик, как всегда эмоциональный, низко кланяется, подставляя королю затылок в знак полной покорности. Земля у его ног покрывается инеем, и даже просто стоя рядом с ним, чувствуешь себя так, словно надвигается холодный фронт в самый разгар зимы. Гастер не волнуется. Эпик был сильным и надёжным. «Это очень великодушно с вашей стороны, ваше высочество», — голос Эпика хриплый от долгого молчания и усталости, — «но я не голоден. Я недавно ел». Он смотрит на Кевина равнодушно и безразлично. «Но я всё равно с этим разберусь». Гастер, напевая, прищурился. «Ты уверен?» — спрашивает он, ожидая немедленного согласия Эпика. Вместо этого глава шпионской сети смотрит перед собой, неподвижный, бесчувственный, ожидая указаний. Он. Не. Беспокоится. «Что ж, это разочаровывает», — драматично и расстроенно вздыхает Гастер, внимательно наблюдая за Эпиком. «Этот докучал Дриму». Вот она, вспышка ярости в его глазах, когда он взглянул туда, где сидели Дрим и Лаванда, не подозревая о том, что происходит вокруг. Уверенные в том, что королевская семья позаботится об их защите. «Жаль, Кросс даже пытался показать этому, что бывает, когда ведёшь себя здесь плохо, и вот он здесь. Осмелился навредить и напугать члена королевского гарема». Он снова вздыхает, наблюдая за Эпиком. Его глаза-фонарики впились в него с такой неподдельной яростью, что Гастер мог ощутить её рядом с собой, и глаз вспыхнул уродливым фиолетовым светом. «Если подумать», — пробормотал Эпик глухим голосом, — «я немного проголодался». «Ах, молодец», — похвалил Гастер, наблюдая, как на мгновение тает лёд в уголках его глаз, прежде чем он снова похолодел. Наклонившись, Эпик схватил мужчину за шиворот и взвалил на плечо, словно мешок. Эпик поднял его, словно тот ничего не весил, и скрылся в темноте замка. «Пойдем навестим Рипера», — любезно сказал ему Гастер, шагая в ногу с гораздо более крупным монстром. «Я могу написать письмо с извинениями его благодетелям». «В этом году много медведей», — пробормотал Эпик, не глядя на короля, и Гастер улыбнулся. Следуя за Эпиком в глубины тёмных подземелий замка, Гастер знает, что сокровища Айронфолла в безопасности. Любезные и счастливые на первый взгляд, они делали то, о чём никто не знал, чтобы обеспечить их безопасность. Но самое главное, они понятия не имели, что произошло, в безопасности и сохранности, свободные от греха, в котором они участвовали. Они были пожирателями грехов, они были готовы на многое, чтобы сохранить свои сокровища, и Эпик не отворачивается, когда встречается лицом к лицу со злом, которое они творят. И всё же. Даже Гастер удивлён жестокостью, с которой обошлись с Кевином. Он не волнуется. Всё это было ради их драгоценностей, их самых сокровенных сокровищ, и пока они были в безопасности, что значил один мёртвый посланник для счастья самых дорогих друзей? Кевин заслужил это, конец, соответствующий его ожиданиям. И всё же… Гастер беспокоился.