Пиррова победа

— Зачем ты это делаешь? — Чтобы победить.

© Стайлз и Ногицунэ, 3 сезон, 24 серия

      Болезненное одиночество, когда не к кому было обратиться, не на кого было положиться, некого было обнять, давило на плечи, сгибало и дезориентировало.       Стайлз знал, что ложное тепло, окутывающее его с головы до пят, безграничное спокойствие, не свойственное таким людям, как он, были чем-то неправильным и даже злым. Когда-то он был твёрдо уверен, что сумеет противостоять этим ощущениям, цепляясь за своё здравомыслие, но с проходящими в одиночестве днями границы размывались, и порой Стайлз ловил себя на том, что не против остаться в этом блаженном коконе тепла и безопасности навсегда.       Это были опасные мысли. Это были сладкие мысли.       Он хотел предупредить друзей о приближающейся опасности, хотел рассказать, что одержим и опасен, но мысли разлетались в стороны каждый раз, когда Стайлз думал об этом, и вскоре он понял, что справиться в одиночку — единственное возможное решение.       Он поговорил с Сатоми, на которую вышел, изучив сотни бумаг и опросив нескольких сомнительных на вид личностей. Стайлз заметил, что если при разговоре с кем-то у него нет намерения упоминать о Ногицунэ напрямую, он и не забывал о его существовании, как это бывало обычно при попытке рассказать о нём. Однако Сатоми не поняла его тонких намёков, и надежда заручиться поддержкой мудрой и опытной Альфы угасла, едва успев расцвести.       Однако он озаботился безопасностью тех, кто был ему дорог. Остальное вряд ли имело большое значение.       Это не делало его хорошим человеком. Он был эгоистичен, малодушен и не заботился о жизнях других людей Бейкон Хиллс. Если бы его отец узнал о том, какие мысли посещают Стайлза, он был бы разочарован.       Однако, чтобы заметить нечто подобное, он должен быть рядом, горько подумал Стайлз, зная, что в сложившемся положении вещей нет вины шерифа, но не способный судить в этой ситуации рационально. Сейчас ему как никогда нужна была поддержка, и он отчаянно надеялся получить её от отца, которого никогда не было рядом.       Стайлз укутался в одеяло, дрожа и вспоминая горящие безумием глаза Барроу, которого его отец успел задержать в школе, прежде чем тот успел что-то натворить. Тепло снова окутало его, и он не стал противиться ему, погружаясь в сон.       Сладкая патока грёз сформировала Неметон. Стайлз встал на колени подле него, положив руку на кору и мысленно прося прощения.       Был бы он там, где был сейчас, если бы того жертвоприношения никогда не было? Освободился бы Ногицунэ и, если да, заметил бы его среди тысяч смертных, снующих в Бейкон Хиллс?       — Глупо думать о том, что могло бы быть, когда можно размышлять о том, что уже есть.       Стайлз поднял взгляд и увидел по другую сторону Неметона крупного тёмно-рыжего лиса с девятью хвостами, которые распускались у него за спиной, как цветок. Он выглядел столь невинно и странно обычно, что Стайлз долгую секунду колебался, прежде чем увериться в том, что перед ним был Ногицунэ.       — Просчитывание других вариантов развития событий помогает в оценке эффективности действий, вытекающих из принятого когда-то решения. — Стайлз, подумав секунду-другую, забрался на Неметон, не сводя глаз с Ногицунэ. — А ещё мне нравятся все эти эфемерные, красочные «что если», которые никогда не наступят. Помогает отвлечься.       — Твоё настоящее требует отвлечения.       — Сказал древний тёмный дух, бродящий в моей голове так свободно, словно я — общественный музей, — фыркнул Стайлз, несмотря на то, что в голосе лиса не было вопросительной интонации. — Ты чертовски прав, мне требуется отвлечение.       Стайлз рассматривал его, болезненно осознавая всю тщетность своих попыток борьбы с таким существом, как Ногицунэ. Он не был каким-то оборотнем или запутавшемся в чувствах подростком, который из-за кризиса идентичности обернулся канимой. Он был демоном, страшнейшим и опаснейшим существом своего вида, а Стайлз… Стайлз был смертным, какой бы бравадой он порой ни прикрывался. Он был болезненно одиноким, слабым смертным, единственной защитой которого было то, что Ногицунэ привлекало в первую очередь.       Знания.       — Тебе нравятся наши игры так же сильно, как и мне, — заметил Ногицунэ, но никак не развил свою мысль дальше, ожидая ответа. Стайлз не видел смысла скрывать очевидное, поэтому просто кивнул. — Расскажи мне о причине своего интереса.       Неметон был гладким и тёплым под его руками. Пространство вокруг — пустым и безграничным.       — Потому что… это наделяет меня возможностями. — Стайлз вспомнил волнение, которое переполняло его, когда он раз за разом находил правильные ответы или даже побеждал. — Мы выходим за рамки языка, играя в кайбун. Мы воздействуем на те части мира, которые нам недоступны, творя музыку. Загадки катализируют наше воображение. Палиндромы выражают изумление, символизируют изнанку слов — слов, которые имеют значение, которые определяются на лексико-семантическом уровне. Мы можем творить всё, что кажется нам правильным. Мы можем передвигать границы языка — можем вводить собственные лексические и морфологические элементы. Мы можем придавать любым буквосочетаниям намерение, но хотим ли мы этого? Будет ли это иметь значение за пределами нашего разговора? Есть ли в этом смысл? Это не важно. Как любому предмету можно придать эстетическое значение, так и любому слову можно привить лексическую определённость. Это напоминает мне о возможностях. — Стайлз поднял глаза на лиса, чувствуя странное воодушевление. — Почему они нравятся тебе?       — Потому что любая загадка предполагает наличие ответа. Любая игра может быть выиграна, в любой игре есть стратегии. Это наделяет меня контролем, позволяет оценить возможности, ущерб, варианты. Это дарит возможность победить.       Стайлз опустил глаза, задумчиво водя пальцем по гладкому срубу Неметона.       — Победа имеет такое большое значение? — Стайлз представил, как жертвует всем, что у него есть, ради того, чтобы одержать верх над своим противником, и почувствовал только ледяное отторжение.       — Нет, — легко ответил Ногицунэ. — Но игра имеет.       Стайлз кивнул, принимая такую точку зрения. Он закрыл глаза, и в следующую секунду его зрение поглотила темнота.       Он больше не сидел на Неметоне. Стайлз чувствовал мягкую почву под ногами, а слабое, человеческое зрение различило в чернильной тьме очертания деревьев. По коже пробежали мурашки, когда его окутал холод и в ту же секунду, как он оказался в этом месте, Стайлз знал.       Ногицунэ надоело ждать.       Краска отхлынула от его лица, когда он почувствовал шевеление у своих ног. Незнакомое, пробирающее до костей чувство заполнило его, пробираясь от стоп и постепенно поднимаясь выше. Стайлз не решался опустить глаза, чтобы увидеть то, что стало причиной этих ощущений.       Он пошатнулся, резко взмахнул рукой и ухватился за приятно шершавую кору крепкого толстого дерева. Она была тёплой и истёртой — проблеск приятных ощущений в горниле страха и тягостного ожидания неизбежного. Его ноги, онемевшие под прикосновениями щупалец тёмного нечто, едва слушались. Стайлз дёрнул правой ногой, согнув её в колене, но поза, ставшая из-за этого неустойчивой, едва не стоила ему всего (ведь если он упадёт, встать больше не получится — это было ясно, как день, которого в этой непроглядной тьме, казалось, никогда не было и быть не могло).       Ужас сковал бы его от воя и далёких стонов, слышимых, казалось бы, сквозь слой ваты, если бы он не привык к жизни, полной боли и страданий. Что значили мучения? Мимолётные отголоски истинного ужаса, который поджидал каждого из них в той или иной форме. Игнорирование чужих страданий не было силой и не было слабостью — для него это стало основой выживания. Стайлз научился этому задолго до того, как окунулся в сверхъестественное с головой, не оглядываясь и отчаянно ища то, что помогло бы непрекращающемуся зуду в глубине его мозга исчезнуть. Зуд любопытства, поиска новых знаний; зуд озорства, хаоса и смеха.       Ноги не слушались. Он вновь попытался высвободиться из ловушки, которую предпочитал даже не видеть, но ожидаемо не добился желаемого результата.       Страх был знаком, но всё также неприятен. Люди привыкали ко многому — выживание, адаптация были едва ли не основными их инстинктами, — но страх и боль не приемлели привыкания.       — Ты лжец.       Обвинение прозвучало громко и чётко. Стайлз почувствовал ликование, уверенный, что вся ярость его заявления дошла до монстра, каким был Ногицунэ.       — Никогда, — начал Ногицунэ хриплым шёпотом, — никогда не доверяй лисе, Стайлз. Ты должен был это знать. Я удивлён, что ты не знаешь.       Стайлз знал. Однако он верил, что Ногицунэ умеет быть… благородным.       Как глупо было ожидать от него чего-то меньшего. Ногицунэ брал всё, не ограничиваясь малыми частями. Он был всеобъемлющ в этом мире — во сне Стайлза, который так легко и быстро обернулся кошмаром. Ногицунэ поглощал его, срывал последние слои брони, которой Стайлз так старательно окутывал себя, скрывая потаённые уголки своего разума.       Сколько времени у него осталось, прежде чем Ногицунэ получит его всего? Сколько мгновений Стайлз мог ухватить, будучи только самим собой и никем больше?       — Ты солгал, — сокрушённо вырвалось у него, на губах играла горькая улыбка.       Стайлз чувствовал тепло, окутывающее всё его тело. Слёзы потекли по щекам, застилая глаза, а грудь сдавило от рыданий, когда безопасный кокон сомкнулся вокруг него, погребая под собой большинство его переживания и терзаний.       — Я пообещал тебе, что не стану причинять тебе вреда. И я не буду.       В его голове раздавалось эхо голоса Лидии, перед глазами появилось её лицо с бледной кожей и потемневшими от воды волосами. Она была одета в его одежду и смотрела прямо на него, широко раскрыв глаза.       — Ты забрал у меня… меня. Я — это не я.       Его слова звучали механически, почти безлично. Незаинтересованно, пресно, тускло. Стайлз почти забыл, почему его вообще это волновало. Почему самоуправство Ногицунэ, его настойчивость в управлении телом, которое лису не принадлежало, вообще имело значение.       Его не пугала эта незаинтересованность, потому что теперь она была до боли знакомой. Ногицунэ проникал ему под кожу месяцами, окутывал ложным чувством безопасности, вызывал привыкание. Он знакомился с каждой клеточкой тела Стайлза, с каждой его мыслью и эмоцией, чтобы потом стать им самим в одно мгновение.       — И ты в безопасности. Ты в порядке. Никакого вреда не причинено.       Стайлз горько рассмеялся, изо всех сил цепляясь за всё быстрее бледнеющую в его памяти причину этого смеха. Ногицунэ и правда не обманул. Вина Стайлза была в его наивности.       — Ты помнишь своё обещание?       Стайлз знал, что Ногицунэ, конечно, помнил, но ещё одно напоминание казалось важным. Единственное, что ему удалось выторговать у лиса, единственное, что теперь, казалось, имело значение.       — Твои друзья будут жить, Стайлз. Тебе следует отдохнуть.       Стайлз прикрыл глаза, хотя знал, что уже спит. Можно ли спать во сне? Он не знал.       — Ты пожалеешь о том, что сделал со мной, — выдохнул Стайлз на грани бессознательного состояния.       Ему показалось, что широкая твёрдая рука легла ему на голову, пальцы зарылись в волосы, а ногти царапнули кожу.       — Ты забудешь о своей ненависти с годами, Стайлз. Когда-нибудь ты даже поймёшь.       Стайлз не стал протестовать. Он заснул, убаюканный теплом, осторожными прикосновениями и обещанием безопасности.       Ему хотелось бы, чтобы это в действительности был он, когда он завтра пойдёт в школу и увидит своих друзей. Чтобы это он подбадривал Скотта, поддерживал Лидию и пререкался с Финстоком. Хотелось выбирать рубашку среди десятков «клетчатых чудищ», как их называла Лидия. Хотелось уловить краткое мгновение утра, проведённого вместе с отцом. Хотелось жить, зная, что твоя собственная тень не следит за тобой.       Ему так хотелось быть собой.       Однако Ногицунэ отнял у него это право, поэтому Стайлз пообещал себе, что сделает всё от него зависящее, чтобы переломить ход этой игры в свою пользу.