Чёртовы фанфики!

Повернув несколько раз ключ, Юнги быстрым шагом пошёл по коридорам офиса в сторону выхода. На сегодняшнюю ночь он также планировал остаться в студии. В отличии от собственной большой и дорогой кровати, небольшой диванчик, с характерными вмятинами, что так красиво и правильно смотрелся рядом с дорогим оборудованием, казался самым удобным местом в мире, но строгий "папуля" — Намджун отчитал его, сказав, что если Юнги проведёт ещё одну ночь напиваясь и накуриваясь, вместо того, чтобы решать свои проблемы, то он может забыть, что в его жизни есть друг по имени Ким Намджун. Юнги не глупый, хотя что касается последних его поступков – он просто моральный урод, и сам это понимает, но сейчас он совершенно не знал с чего начать. События последних дней навалились, как снежный ком, а если быть совсем точным, то закатали его под асфальт. Ему было бы абсолютно плевать. Раньше. Когда-то давно, когда все проблемы решались парой кулаков, разбитым носом, содранными коленями, и перебитыми рёбрами. Давно, когда он просто мог послать любые проблемы на хер, выкурить пару косяков, и забыться в очередном клубе. Давно, когда он так долго выстраивал вокруг себя крепкую, как ему казалось, стальную, и пуленепробиваемую броню. Давно, когда музыка была ежедневным ритуалом очередного распятия себя, а большая сцена — лишь мечтой. Давно, когда не встретил этих сумасшедших(по-хорошему), искренних, и живых ребят. Давно, когда не встретил Его. Юнги и сам не заметил, когда его мощная, сильная и крепкая броня дала трещину. Когда сформировали группу? Впервые спели на концерте? Может, когда он так долго работал с психологом, чтобы влиться в нормальный социум, или когда проводил бессонные ночи, сидя за маленьким столом, выкладывая все свои мысли на бумагу, в надежде, что мечта о большой сцене наконец станет реальностью? А если копнуть глубже? Заглянуть туда, куда сам Юнги боится посмотреть? Там ведь всё отчётливо видно. Первый, тёплый, чуть мандариновый, с оттенком красного, взгляд. Широкая улыбка, заставляющая складываться глаза в полумесяцы. Нежный, звонкий и какой-то по-особому, плавный голос. Вот он – катализатор. Вот из-за кого так долго возводимая, крепкая, и стальная стена осыпалась, превратившись в сухой, горячий, песок. Вот из-за кого он сейчас хочет вернуться к старой жизни, а огромные дозы алкоголя и пара косячков кажутся отличным вариантом для того, чтобы забыться. Пытаясь вернуть мыслям правильный ход, Юнги уловил едва доносившуюся музыку дальше по коридору. Часы на левой руке показывали, что уже глубокая ночь, а может начало утра. Решив, что кто-то из начинающих трейни до сих пор репетирует, или же попросту балуется, Юнги пошёл на звуки музыки, чтобы разогнать малышню. Если бы сердце Юнги можно было подключить к аппарату жизнеобеспечения, то сердечный ритм зашкаливал. Он больше не слышал музыки, но отчётливо слышал как кровь шумит в ушах, а сердце скачет, отталкиваясь и снова прижимаясь к ноющим рёбрам. Чимин. Заглянув в танцкласс Юнги увидел его — причину своего пошатнувшегося мира. Лёгкий, как пёрышко, Чимин кружил по большому залу, усеянному зеркалами. Музыка так захватила его, что он не видел ничего вокруг. Казалось, он внутренне чувствует, как вскинуть руку, вытянуть ногу, замереть, а потом кинуться навстречу неизвестности, совершенно не боясь падения. Чимин чувствовал музыку, а Юнги чувствовал Чимина. И с каждым новым, громким звуком, Юнги всё больше ненавидел себя. Он буквально слышал, как Чимин внутренне произносит одно и то же слово. Больно. Больно. Больно. И с каждым новым движением Юнги терялся в эмоциях. Страх — пульсирующий где-то под ложечкой, опоясывающий всё тело разом, от осознания, что почти потерял. Его. Потерял. Боль — чужая боль, что лилась вместе с потоками музыки, заполняя зал своим густым, тяжёлым маревом, кричала о помощи в каждом плавном и, в то же время, резком движении тела. Отчаяние — словно запутавшийся клубок из пёстрых ниток, что бессовестно катится вперёд, без права ухватиться за заветный кончик, как бы Юнги не протягивал руки. Ненависть — блуждающая по телу, словно раковые метастазы, находя всё новые болевые точки, чтобы с каждым разом ударить сильнее, и потопить его в разрушающей боли. Всё это, как обухом по голове от одного только танца, одного человека. Пропитанная потом футболка, закатанные по локоть рукава, взмокшая чёлка и небрежный хвост на затылке. Всё это детали, но они были такими правильными, такими нужными, скрадывающими общую, грустную картину, заставляя Юнги теряться, сомневаться…хотеть касаться… В голову снова ударили воспоминания о последней ночи, что он провёл в доме Чимина, мучаясь бессонницей и нахлынувшим возбуждением, а дальше… Дальше лишь грязь, болото, в которое он добровольно погрузился и хочет потеряться, застрять, почувствовать вакуум под ногами, чтобы быстро и безболезненно пойти ко дну, но что-то тянет его наверх. Что-то цепляет, и отчаянно не даёт ему утонуть. Что-то, что либо вытянет его назад, либо пойдёт на дно вместе с ним. Что-то… Кто-то… Человек, который однажды постучал, а потом решил заглянуть за массивные и высокие ворота хладнокровия Юнги. Человек, который рушил его устои, и правила, возводя на их руинах свои собственные, а Юнги был не против. Человек, который привязывал к себе всё больше и больше, а Юнги добровольно шёл на зов. Человек, который стачивал его углы, словно вода камень. Человек, который каждый день потихоньку рушил его ледяной панцирь, а Юнги каждый раз поддавался, сдавался… И сейчас он снова сдаётся, поддаётся, только уже тому чтобы утянуть их обоих на дно. Он ведь не только замарался сам, но и обрызгал этой грязью Его, швырнул под ноги, как водитель, на полной скорости, обкатил из лужи. И если бы раньше Юнги ещё добавил плевок, и укатил в закат, то сейчас…. Тебе дали шанс, не просри его! Голос Джина в голове, прервал круговорот мыслей, и Юнги заметил, что музыка стихла, а посреди танцкласса, подперев голову рукой, свернувшись калачиком, лежит одинокий танцор. Вынырнув из своего укрытия за дверью. На ватных ногах Юнги пересёк большой зал, и подошёл к спящему Чимину. В свете люминесцентных ламп Юнги разглядел большие синяки под глазами, опухшее от слёз лицо, и обкусанные до крови губы. Взгляд опустился ниже, и вот уже старший разглядывал длинную шею, усыпанную тонкими, голубыми венками, что так отчётливо выделялись на совсем бледной коже. Руки казались совсем тощими, и всё больше напоминали ниточки, что могут порваться в любой момент. Талия, плавно перетекающая в бёдра, казалось, срослась с позвоночником, и кричала о помощи. Разглядывая Чимина, словно экспонат в музее, он заметил то, что всегда его напрягало, даже бесило — Чимин был босиком. Что именно заставило Юнги действовать молниеносно? Вид голых пяточек Чимина? Настойчивый голос Джина в голове, или просто окончательное понимание и принятие своего проигрыша в борьбе — кто сильней моральные устои, или настоящие, рвущиеся наружу чувства? Он подхватил спящее тело на руки, казалось, Чимин стал ещё легче. Быстрым шагом Юнги добрался до своей студии. Одной рукой придерживая свою драгоценную ношу, он открыл дверь, и осторожно прошагал к своему любимому дивану. Аккуратно, чтобы не разбудить, уложил Чимина головой на маленькую подушку. Мин порылся в шкафу, нашёл сменную пару носков, и с замиранием сердца начал надевать их на маленькие ножки. Он так сильно боялся разбудить Чимина, что даже задержал дыхание, каждый раз плавно прикасаясь к нежной коже. Подтянув тёплую ткать повыше к щиколоткам, Юнги обхватил ноги Чимина ладонями, чтобы ещё больше согреть. Он бы просидел так, наверное, вечность лишь бы снова иметь возможность касаться Чимина, пусть и через плотную ткань обычных носков, но мысли всё ещё дикими пчёлами кружили, и жалили в его больной голове. Юнги понимал, что именно сейчас, то хрупкое состояние между ними, что один неверный шаг может всё перечеркнуть. Он разливался в приятной нежности рядом с Чимином, но понимал, что если Пак проснётся и увидит его рядом, то это будет ещё один шаг к разрушению их, почти потерянных, отношений. Юнги аккуратно положил ноги Чимина на диван, укрыл сверху тёплым горчичным пледом, что когда-то подарил Тэхён со словами — "Хён, я не хочу чтобы ты простудился в этой конуре!" — Я не хочу чтобы ты простудился, Чимин-и. – шепнул Мин в тишину студии, и вышел, осторожно прикрывая дверь.

***

Мысли. Самые разные мысли разъедали меня, и я просто решил убежать от них с музыкой. Я очень долго думал о Тэхёне и Чонгуке. Они такие милые, осторожные. Лишь бы они оба поняли и увидели, и лишь бы не потеряли, не разбили. Не разбили, как я, или как мы. Музыка вела меня, а я и не сопротивлялся. С ней просто, быстро, правильно, точно, страстно, нежно, дико, сильно, грустно. И боль с ней притупляется. Нет, не уходит, просто прячется, от мощного напора других чувств, но ведь с музыкой можно показать, как тебе больно, и я увлёкся. Просто дал внутренним слезам, которые всё ещё ждали, когда их выпустят, выйти другим способом. Танец. Это всегда было моим единственным способом борьбы. Я боролся с собой. Отчаянно пытался убить боль, страх, отчаяние и ненависть. Страх — никогда больше не увидеть, и не услышать его. Страх потерять навсегда, но ведь так будет лучше. Для него. Для меня. Я пытался смириться, забывая страх, пытаясь забывать его глаза и голос. Быть безразличным. Я пытался. Боль — боль от собственных, глупых и неправильных чувств, которые разрушили сейчас, или потом нашу дружбу. С каждым разом было бы всё больней смотреть на него, быть рядом, дышать одним воздухом. Я пытался убить эту боль, и быть спокойным. Я пытался. Отчаяние — никогда больше не влюбиться, а если открыть кому-то сердце, то вновь мучатся. Я пытался убить это чувство безнадёжности. Я пытался. Ненависть — к себе и к своей жалости, а главное ненависть к нему, из-за того, что позволил себе это чувство. Я пытался убить ненависть к Юнги, ведь он не виноват, что я полюбил его странной любовью. Пытался убить ненависть к себе, ведь я тоже не виноват, что полюбил. Я пытался. В танце ты молчишь, но твои движения говорят сами. Я пытался говорить. Сам с собой. Обвинял и тут же оправдывал себя. Кричал и тихонько шептал. Я пытался забыться. С каждым новым движением боль отступала, становилось легко, спокойно. Я попытался. Музыка творит чудеса, и мой сон был таким же. Чувство странной невесомости окутало меня каким-то теплом, и я постарался покрепче прижаться к его источнику. Я чувствовал чьи-то руки, и постепенно сон покидал моё сознание, а на его место пришла больная и тяжёлая реальность. Я почувствовал знакомый запах, до боли родной и приятный. Приоткрыл один глаз, и увидел его. Юнги. Он нёс меня руках куда-то, а я боялся дышать. Лучше бы это был сон. Его руки казались холодными и колючими, а ведь раньше они были самыми тёплыми. От чего-то мне чудилось, что он несёт меня убивать, выбрасывать, как ненужную вещь. И лучше бы это было так, ведь в скорости я понял, что он принёс меня в свою студию. Зачем? Я пытался быстро соображать. Улучить момент, когда он отвернётся, и убежать, чтобы не оставаться с ним наедине. Я ведь так старался. Выбрасывал всё из себя этими танцами, почти забылся, но вот опять наедине с ним. И чувства снова начинают поочерёдно колоть мелкими иголочками изнутри. И ели бы он был самым сумасшедшим маньяком, то я понимал, что готов был умереть от его руки. Всё ещё стараясь не дышать, чтобы не выдать себя, я приготовился к смерти, и я её получил. Моя голова коснулась чего-то мягкого, а мои ноги… я сглотнул, и мне показалось что слишком громко, потому что мои ноги почувствовали странную мягкость и тепло. Юнги надевал на меня носки. Осторожно, бережно, так плавно и аккуратно, я слегка приоткрыл глаза, встречаясь с глубокой темнотой, а уж потом различая знакомые силуэты. Юнги продолжал держать мои ноги в своих ладонях, а я мог сравниться с чемпионами мира по задержке дыхания, наблюдая за ним, и сохраняя этот момент надолго в памяти. Он разрушил. Юнги опять всё разрушил, а я так пытался. Он ушёл, накрыв меня пледом, и оставив висеть в воздухе несказанные вслух слова и нежность. Я знал где проснусь утром, но я так и не смог уснуть.

***

— Шуга! – Хоби влетел в студию, но увидел там совсем не хозяина со сладким прозвищем. Укутанный в тот самый плед, что Юнги когда-то принимал от Тэхёна, ворча что-то про старость и вставные зубы, свернувшись калачиком, лежал Чимин. Чувство, что ты находишься в каком-то королевстве кривых зеркал нахлынуло на Хосока, словно морская волна, и прикрыв тихонько дверь, он ещё долго отплёвывал странные мысли из головы. Ещё недавно он своими глазами видел, как эти двое прожигали друг друга взглядами, не оставляя даже намёка на былую дружбу, и тёплые отношения, а сегодня… Хоби побежал по коридорам большого здания в поисках Юнги. Он заглядывал в каждую дверь без разбора, пока не увидел спящего Мина в комнате отдыха. — Шуга, ты чего тут? – Хоби наклонился к другу и принюхался, уж не надрался ли он часом? — Эй, сахарок. Просыпайся. Конечно Юнги бы проснулся, если бы спал. Он так и не уснул, а просто лежал с закрытыми глазами и думал, что делать дальше. Самый лучший вариант развития событий, который созрел у него в голове — это сменить имя, внешность и улететь далеко. Почему-то он чувствовал, что накосячил ещё больше, и сейчас дрожит, как подросток, впервые выкуривший сигарету, и делает вид как бы не спалиться перед родителями. В голове снова возник образ танцующего Чимина, и в горле всё пересохло. Вчера своим танцем, он словно просил о помощи, и Мин явно не входил в число спасателей, а скорее наоборот. Имел ли он вчера право прикасаться к нему, после того, как сам повалялся в грязи, и до сих пор не отмылся? Имел ли право так бесцеремонно вторгаться в личное пространство, которое теперь закрыто от него на тысячу замков, и уносить туда, где ему явно будет противно? Имел ли он право видеть, как Чимин пытается избавится от боли? И имеет ли он право после всего этого просто смотреть на него? Тебе дали шанс, не просри его! Юнги соскочил, как ошпаренный и кинулся к выходу. За пару шагов, он преодолел длинный коридор, и ворвался в открытую дверь студии звукозаписи. Внутри было пусто. С дивана на него, с упрёком, смотрел горчичный плед, а в воздухе вибрировал какой-то тяжёлый осадок. Мин подошёл к изголовью, и взял в руки подушку. Она сохранила запах Чимина — тёплый, нежный, ни на что не похожий, а ещё она была мокрой? Слёзы? Чимин плакал. Он опять заставил его плакать. Юнги сжал подушку, слушая как трещат непрочные швы. Блять. Блять. Блять. Осознание, что он влюблён всё больше накрывало с головой, а то, что он теряет того, из-за кого сам теряется в новых чувствах — заставляло терять равновесие, и двигаться теперь в полной темноте.

***

Он ушёл, а я всё никак не мог пошевелиться, пытаясь сохранить остатки тепла от его рук в своих ногах. Зачем? Зачем было делать это? Чтобы посмеяться? Он был так близко, а я сдерживал себя, чтобы не накинуться на него с объятиями. Зачем было оставлять меня тут одного? Неужели он не понимает? Не видит? Может, может он вернётся? А может… Я лежал неподвижно. Смотрел на полоску света, что пробивалась сквозь незакрытую дверь, и боялся пошевелиться. Я ждал. Не знаю чего, то ли возвращения Юнги, то ли скорейшего приближения сна, чтобы забыться. Я ждал хоть чего-нибудь. Я дождался, и был награждён за своё терпение, вот только не тем, и не так. Сквозь сон я услышал голос. Не тот мягкий, хриплый, и вибрирующий, который так отчаянно ждал, и воспроизводил в своей голове. Другой. Острый, звонкий, бодрый, уверенный. Не он. Пронеслось в моей голове. Когда дверь, за незваным гостем, захлопнулась, я сорвался. Слёзы снова нашли выход, а я чувствовал, как подушка подо мной намокает. Я так ждал, что сейчас кто-нибудь зайдёт и успокоит меня, ждал какого-то чуда, но Эй, Чимин, хватит верить в сказки! Я обязательно сохраню в памяти сегодняшнюю ночь, и образ Юнги, что так чётко выделялся среди глубокой темноты. Сохраню немного нежности, и теплоты, что он подарил мне, перед уходом. И я поступлю также. Я окончательно решил уйти. Из группы. Из его жизни, чтобы не причинять боль, и не испытывать её самому. Уйду, чтобы принять одиночество, или наоборот найти в нём счастье и покой. Да, я решил уйти. И первым моим шагом был — выход из маленькой студии звукозаписи, куда я пообещал себе больше не возвращаться.