Тебе здесь не рады

Кто-то мчался, падая с ног, плыл против течения, ехал на красный,

Просто чтобы сказать, что всё будет хорошо, что всё не напрасно.

Но ошибся дорогой, и не рассчитал траекторий полёта,

И мне снова приходится быть для тебя этим «кто-то».

***

space — trust no one

      Тэхён громко кашляет, прикрыв губы тыльной стороной ладони: здесь сыро, обидно и глухо, а ещё — личностей тёмных задницей жуй, и все смотрят волками голодными, но с лёгкой насмешкой.       Такой зелёный, говорят их глаза, неудивительно, что сразу же вляпался.       Но ничего, нужно же с чего-что начать.       А Тэхёну от их глаз и взглядов липких закрыться хочется. Кричать от бессилия хочется тоже, потому что ему до сих пор сложно поверить, что это всё происходит с ним, здесь и сейчас.       Не может понять, за что с ним так судьба обошлась, но, кто знает, возможно, так нужно было.       — Сколько тебе лет? — интересуется пропитого вида мужчина из-за решётки напротив. — Ты, мелкий, я к тебе обращаюсь. Да-да, к тебе.       — Семнадцать, — отвечает глухо Тэхён, чувствуя в груди мерзкое жжение, и кашляет снова.       — За что тебя судят?       Это смешно.       Это не должно было произойти: не здесь, не с ним, не сейчас, но происходит, и это напоминает, возможно, самый страшный кошмар, и дело вовсе не в том, что его жизнь в любом случае будет перечёркнута чёрным и жирным, но больно из-за того, что к этой самой черте его подвёл тот, кто родной и единственный.       Он не уверен в своём очевидном ответе.       Но...       — Видимо, за торговлю героином, — отвечает, плечами пожав.       — И кто тебя сдал? — в голосе зэка сквозит удивлением: Тэхён не уверен, но много читал — никогда таким зелёным, как он, не сбывают настолько актуальный и сложнодоступный товар. Такие, как он, обычно попадаются на мелком грабёже, но не на распространении популярной смерти.       Господи, какая ирония.       — Мой отец, — отвечает так, что на границе со слышимостью.       ...Тэхён непременно будет разрушен, раздавлен, убит приговором, что будет с насмешкой «три года условно» звучать, и то — лишь потому, что малолетний, правда не знал, что именно отец попросил сына передать другу в конверте, а учителя в школе отзовутся о нём как о старательном ученике из неблагополучной семьи, который никогда не позволял себе ни единого прогула. Тэхён непременно будет задыхаться в истерике, когда узнает, что отец, самый дорогой ему человек, всё это время знал об облаве и специально своего ребёнка отправил, чтобы не загреметь за решётку.       Тэхён набьёт на левой руке без всякой иронии «TRUST NO ONE», зарекаясь, но всё равно не удержится, когда, сидя на тротуаре с пожитками и хлёсткой истерикой, увидит перед собой Мин Юнги на корточках, который скажет ему:       — Прости.       — Да, я виноват.       — Я не думал, что он пошлёт тебя вместо себя.       — Пойдём со мной, Ким Тэхён, — и Ким Тэхён встанет, чтобы кивнуть быстро от безнадёги сначала, но позже, уже куда позже понять, что «TRUST NO ONE» — это относительно очень, ведь если человек искренен, то сложно в ответ ему лгать, а разбитый и замкнутый Юнги ему, даже пролетая сквозь годы, никогда не скажет неверного слова.

***

zayde wolf feat. ruelle — walk through the fire

      Юнги тяжело дышать, а сохранять на лице спокойствие и без того невозможно, но он пытается, правда пытается, когда видит знакомый светловолосый затылок. Знакомый не потому, что видит его каждый день в живую, но тоже своими глазами, только на рекламных щитах; ни разу не изменившийся, только, разве что, цвет с родного чёрного сменивший, он всё такой же чертовски привлекательный, а пальцы Юнги всё ещё помнят то лёгкое зудящее покалывание, какое всегда бывало, когда он в приступе острого чувства всепоглощающей нежности пропускал сквозь них жестковатые тёмные волосы.       Тогда ещё тёмные, ныне — не выбеленные до слёз по волосам, но осветлённые до нежно-пшеничного.       Но всё равно такие родные, что сердце щемит.       — Хосок, — голос Намджуна, он до безумия сильный. Юнги, что стоит аккурат позади своей главной боли, но смысла, изучая светловолосый затылок, видит, как тот, и без того напряжённый, вздрагивает, будто на части раскалываясь.       Это больно ужасно, потому что Чимину нельзя никому и никогда причинять боли, но он здесь прямо сейчас, а рука у Чонгука, их главного солнца, почему-то дрожит. Быть может, потому что Хосок в гневе страшен, как чёрт, без прикрас, а то, что Чон сейчас зол, не оставляет сомнений: тогда бы Намджун, рассудительный и мудрый Намджун, не вмешался бы.       Тэхён хочет сделать шаг, привлечь внимание, но Юнги жестом его останавливает, не в силах оторвать взгляда от капельки пота, что стекает от корней светлых волос по острым позвонкам Пак Чимина, и прячется за чёрным воротником наверняка дорогой рубашки.       — Что «Хосок»? — и с голоса словно капает яд. — Меня двадцать четыре года так зовут. Я всего лишь обозначил те факты, которые сейчас являются общедоступными. Наркоман, мужеложец, зарвавшийся туда, куда не следовало сукин сын, который потерпел по всем фронтам крах, а теперь приполз туда, откуда, блять, начал, чтобы разрушить его до конца, да?       Вторая капля, Юнги почти что считает, и мелкая дрожь на кончиках пальцев, что обрамлены кольцами.       — Его — это кого? — и этот вкрадчивый, тихий и мелодичный голос выбивает воздух из лёгких одного безмерно слабого человека, которого при его звуках коротит.       — Видимо, меня, — срывается с губ карканьем ворона.       И вытянувшееся и побелевшее лицо родного сердцу Чимина режет по сердцу, когда тот поворачивается, чтобы столкнуться ошарашенным взглядом со спокойным — Мин Юнги, но только бог знает, сколько последнему сил потребовалось просто на то, чтобы не упасть на колени здесь и сейчас.       Чтобы с головой — в омут.       — Хочешь поговорить? — негромко.       — Очень, — быстрый, нервный кивок.

***

      — О чём ты мечтаешь?       — Чтобы ты взлетел.

***

      — Тогда иди за мной.       Правда, нельзя гарантировать, что не в ад, чёрт побери.

***

      Чонгук точно и сам не знает, какую цель преследует, стоя около побитой жизнью и временем подъездной двери, домофон на которой был вырван, кажется, ещё до его рождения, и кутаясь в лёгкую чёрную ветровку в попытке спастись от ещё прохладного апрельского ночного сквозняка. Не знает, почему ноги принесли его сюда, почему в душе огнём горит желание найти, объясниться за что-то, но за что — не имеет понятия. Возможно, дело в повышенном чувстве эмпатии: Чонгук никогда не умел трезво анализировать себя и свои собственные поступки, в силу определённых жизненных обстоятельств склоняясь рассудком в стезю впечатлительности и иногда — крайне излишней эмоциональности, из-за чего часто действует, совершенно не думая, а потом собирает все ситуационные шишки.       Да, он пришёл. Снова поддался порыву, огню в сердце, что не греет, но уже больно жжётся, но даже не знает, что всё-таки скажет, если заставит себя подняться на третий этаж по лестничной клетке, потому что лифт, разумеется, здесь только затем, чтобы заполнить пустующие квадратные метры пространства. Тот, с кем Чонгук жаждет так сильно общения здесь и сейчас — человек рациональный и по-своему мудрый, поломанный где-то внутри без права на то, чтоб починили, но выгрызающий себе зубами место под солнцем, как сорвавшийся с цепи пёс.       Сам Чонгук не такой. Чонгук, он тоже не против того, чтоб бороться, но делает много неверных, ненужных шагов. И если тот, к кому он пришёл — лидер, то он, блять, ведомый и глупый.       Возможно, он пришёл зря. По крайней мере, в окнах свет не горит, хотя он прекрасно знает, что для владельца этой квартиры это не показатель. Для него вообще ничто не является показателем, кроме собственных принципов и человеческих поступков: практичный, он никогда не верит словам, но ценит действия, которых у самого Чонгука нет в запасе.       — Если бы это был не я, а мой сосед с лестничной клетки, то ты бы уже давно лежал с проломленным черепом в качестве подарка за свою невнимательность, — раздаётся хриплое сзади, и юноша вздрагивает, чтобы обернуться и столкнуться с тяжёлым взглядом Чон Хосока, что оказывается фактически аккурат за спиной и неотрывно смотрит в глаза. Всё такой же суровый, накинувший на плечи свою чёрную косуху, что выглядит куда теплее дурацкой синтетической ветровки его незваного гостя, того самого, который пришёл, даже не зная, зачем.       Чонгуку очень тяжело держать этот зрительный контакт, а ответить на подобное высказывание нечего от слова совсем, и, выдержав короткую паузу, рыжий хён со вздохом отводит глаза, будто чувствует, и, промешкав с пару секунд, достаёт из кармана пачку сигарет.       — Не против?       — Нет, — негромко отвечает Чонгук, и Хосок одобрительно кивает, но, кажется, скорее себе самому, и чиркает зажигалкой, чтобы на мгновение разрезать темноту ярким рыжим, что отбрасывает на его тонкое лицо густой штрих тени, а септум в носу — ярко вспыхнуть.       — Зачем ты здесь? — наконец, устало интересуется хён на выдохе после долгой затяжки.       Задаёт страшный вопрос, на который у Чонгука почему-то ответа и нет, но молчать он не может: уж лучше показаться идиотом, чем тем, про кого Хосок говорит обычно «нытик, сиськи мнущий» — он вообще, в принципе, никогда не стесняется в прямолинейных и красочных описаниях того, что не нравится, не думая, что это может зацепить окружающих, потому что ему на них банально насрать.       — Не знаю, — глаза в землю. — Просто почувствовал, что мне нужно быть здесь, — и замирает, насквозь пропитываясь неловким молчанием, что повисает между ними двумя.       Молчанием, которое хён неожиданно разбивает смущённым смешком, чтобы потом сократить дистанцию и бесстрашно запустить руку в копну тёмно-каштанового.       Отбросить сигарету, придавить тяжёлым ботинком, а потом выдохнуть близко-близко:       — Какой же глупый ребёнок.       И, зацепив пальцами запястье Чонгука, повести его за собой.       К побитой временем и жизнью подъездной двери, домофон на которой был вырван, кажется, ещё до его рождения.