Bacchanalia and apathy

Город не так расположен ко дню, как к ночи. Ночью просыпается вся грязь, пожирающая беспощадно и под влиянием посторонних банальных зависимостей. Она вылазит из своих убежищ, но выглядит отнюдь не серо. Грязь города яркими огнями заливает улицы. Люди — воплощение города. Люди — это грязные существа. Такие же, как и его жилище. Грязно, тесно и совсем не уютно. Но он привык, ему нормально. Он вообще никогда не жалуется. Не считает нужным. Чайник закипает. Свист проносится на всю, залитую полумраком, комнатушку, перекрывая собой звуки потирающейся ткани и застёгивания молнии. Кажется, даже слышно, как кипяток бурлит внутри. Конфорку быстро проворачивают, оставляя нагретую посудину на плите. В этой бедноватой однушке в не самом благополучном районе спальня и кухня являют собой общую комнату. С одной стороны стены кухонный гарнитур, с другой кровать, а посередине письменный стол. Краска на подоконнике давно потрескалась, облезла. В ванной по краям потолка образовалась чёрная плесень. Чуя закидывает сумку с вещами на плечо, выбегая из подобия квартиры. Старые протёртые кеды шаркают о бетонную лестницу. Какие-то вандалы выкрутили лампочки в подъезде, из-за чего Накахара спотыкается о ступеньки, чуть не падает, но вовремя удерживает равновесие, схватившись за шаткие перила. Он матерится себе под нос, продолжая быстрым шагом направляться к уже почти родному клубу. Сегодня один из дней, когда на работу хочется больше всего. Танцы его расслабляют. Позволяют отпустить себя и просто наслаждаться вниманием окружающих, которые, возможно, забудут про существование некого танцора в гей-клубе через несколько дней. На улице, несмотря на достаточно позднее время суток, тепло, сентябрь только на дворе. Что там делают нормальные люди в свои двадцать лет? К университету готовятся и сидят за учебниками. Первый курс ещё такое время, когда ты думаешь, что будешь усердно учиться. На втором энтузиазм потихоньку затухает, перекрываясь кучей житейских проблем, свалившихся на молодую голову. А потом, через время, рассуждаешь, доживёшь ли вообще до третьего. Чуя никогда не был нормальным. Пожалуй, именно это слово его не характеризует абсолютно. Чуя сейчас идёт на работу в гей-клуб, попутно поправляя волосы. Хотя как раз те, кто попал в категорию нормальных, просиживают задницы за столом со стопкой тетрадей и учебников. Или смотрят себе фильм в уютной кровати, не давая обыденным проблемам заполнить голову минимум до завтра. Накахара считает, что у него не настолько много свободного времени, чтобы смотреть на проблемы. Поэтому парень успешно проскальзывает в свой любимый клуб, сразу направляясь в комнату для персонала. Стоило бы переодеться и немного причесать волосы. Немного, потому что стиль Чуи небрежный, и этим он цепляет. Скоро будет шоу, а на него всегда надо появляться эффектно. Взгляды других людей стали для него чем-то привычным за время работы. Можно сказать, он этим наслаждается. Довольствуется тем, что ему отдают свои души хотя бы на ближайшую ночь. Тем, как тело буквально облизывают и прожигают глазами. Чую жаждут. Безусловно сильно. В эту секунду он чувствует себя яркой звездой с неземной обжигающей температурой. А люди вокруг него — сухая трава. Казалось, от одного его взгляда, прикосновения та не выдержит и сгорит дотла, оставив неаккуратный кусок выжженной земли. Пусть мучаются со своей эрекцией в штанах. На сцене он выглядит как звезда, которая заполняет своей энергетикой всё пространство. На сцене Чуя отпускает все свои мысли, проблемы и неудачи. Честно сказать, Чуя не в настроении. Откровенно в дерьмовом настроении, если быть точным. Поэтому у него в планах совершенно не было пункта переспать с незнакомцем из клуба. Но этот взгляд... Словно проникает под кожу вместе с завлекательной музыкой. Чуя умеет различать множество взглядов в собственную сторону и этот — абсолютно восхищённый. Поглощающий. Чуя ощущает, как поразительно привлекательный шатен изучает с ног до головы, цепляясь глубокими карими глазами за каждый изгиб, каждый волос, каждое движение. Под прицелом такого взгляда Чуя чувствует себя единственным поистине потрясающим существом на всей планете. Удивительно, как один несчастный взгляд способен так внушать уверенность. Такого никогда раньше не было. Осаму Дазай. Дазай Осаму. Накахара не ошибся. У него даже складывается впечатление, что Дазай Осаму получает от него кайф. Его ещё никогда так активно и увлечённо не ласкали в постели. Серьёзно, никогда. Чуя даже не представлял, что такое, чёрт возьми, вообще существует. Если бы Чуе настолько не хотелось заняться сексом прямо сейчас, то Дазай, должно быть, мог пятнать, целовать и кусать буквально часами. Во всяком случае, именно так всё выглядит. И это действительно... Необычно. Чуе хорошо с ним. Это отвлекает не хуже наркоты. Возможно, лучше. Ладно, намного лучше. Чуя уже успел признаться в этом. Но подумать и принять окончательно вещи несоизмеримо разные. Чуя рассыпается под тёплыми губами и чувствует, как Дазай медленно его разрушает. Даже это Дазай делает по-своему. То, как разрушали Накахару до этого, было с привкусом крови во рту, горячими слезами на веках и болью во всём теле, а особенно — в душе. Осаму разрушает его нежно, разливаясь мурашками по ужасно горячей коже и сокрушительным теплом в груди. И Чуе нравится. Он без малейших стеснений издаёт блаженные звуки всю ночь, практически срывая и без того хрипловатый прокуренный голос, запрокинув голову назад, зарывается пальцами в шоколадные шелковистые вихри волос, делая их в конец беспорядочными, пускай те и в обычном состоянии выглядят очаровательно непослушными. Его тело буквально горит, пропитывается удовольствием и дрожит. Он громкий. Безумно громкий, отдающийся процессу и живой. Чуя ощущает себя самым живым и чувствующим существом во всём мире. Происходящее походит на до ужаса сладкий сон. И если это действительно так, то Накахара желает всем израненным сердцем, чтобы эта ночь никогда не заканчивалась. Чтобы крепкие, надёжные объятия чужих рук сквозь пелену сна оставались с ним навечно. Люди вообще существа странные. Они крайне часто действуют вопреки собственным желаниям, опираясь на то, что, по их мнению, будет безопаснее и проще. И часто ошибаются. Очень часто. У некоторых вся жизнь становится похожа на одну сплошную ошибку. У нормальных людей, пожалуй, нет, но у таких, как Чуя, постоянно. Утро начинается не с кофе и даже не с мучительного похмелья из-за выпитого прошлым вечером алкоголя, бьющего по вискам острой болью. Утро начинается с того, что Чуя осторожно, дабы ненароком не разбудить хозяина квартиры, выбирается из постели, пытаясь не грохнуться на пол в первую же минуту пробуждения. Оглядывается вокруг, стараясь начать более-менее адекватно функционировать в кротчайшие сроки. Голубые глаза цепляются за растрёпанного, спящего, обнажённого Осаму. Неоспоримо соблазнительное тело прикрыто одеялом до таза. По подушке беспорядочно рассыпаются каштановые кудри. Чуя сдерживается от желания подойти ближе и аккуратно откинуть их с чужого лица, посмотрев на приоткрытые потрескавшиеся губы, подрагивающие во сне тёмные ресницы. Сдерживается от желания наклониться, вдохнув полной грудью аромат шампуня, успевшего стать знакомым за прошедшую бурную ночь. Чуе даже кажется, что сам пропитан данным запахом. Эта мысль оказывается неожиданно приятной, что наоборот раздражает ещё больше. Накахара быстро находит в коридоре свою сумку, предусмотрительно захваченную из раздевалки в клубе. Видимо, в порыве страсти обронил прямо у двери. Он отрывает сменную одежду, наспех переодевается и причёсывает маленькой расчёской волосы. Та едва справляется с растрёпанными рыжими вихрями, торчащими в разные стороны. На бледной шее виднеются яркие багровые следы и укусы. Дазай явно не ограничивал себя в метках. Чуя не любит, когда партнёры оставляют на нём нечто подобное, однако сейчас успешно обманывает себя, что просто слишком устал для очередного прилива негодования. Он лишь проверяет, не забыл ли чего, бросает последний взгляд на Дазая в постели, и заставляет себя уйти отсюда поскорее. Ждать того момента, когда Осаму проснётся окончательно, решительно не хочется. И Чуя сбегает в очередной раз. У всех нормальных людей не так, но Чуя никогда не считал себя счастливчиком из категории нормальных. Для его прогнившей душёнки данная привилегия слишком баснословная роскошь. На самом деле, большинству кажется, что их жизнь невероятно скучна. Не пестрит острыми впечатлениями, не выбивается из привычного ритма, не изобилует разнообразием и всякими приключениями. Чуя искренне жаждет дать подзатыльник каждому такому умнику. Потому что им хотя бы скучно в своём уютном доме, а Накахара, с по их мнению весёлой жизнью, в затхлой, богом забытой комнатушке убивает свой организм наркотическими веществами. Сигареты и алкоголь тоже своеобразный наркотик, просто в более длительной перспективе. Ровно также, как и человеческие чувства. Те разрушают изнутри медленно, губительно и незаметно. И в один момент уже не замечаешь, как становишься от них зависим и теряешь самого себя. На улице с утра пораньше прохладно, из-за чего он ёжится, чувствуя, как по спине бегут мурашки. Никакой, разумеется, подходящей по погоде одежды под рукой не имеется. По пути вспоминает, что хотел купить сигарет, но через секунду думает уже о том, что в кармане ни копейки. Чуя тяжело вздыхает, проходя в свой подъезд. Родным его назвать невозможно, но он называет, потому что никакого выбора, по сути, нет. На стенах непристойные граффити с какими-то надписями, с потолка сыпется штукатурка, а лампочки давно сворованы местными. Здесь нет места для морали, приветливых соседских улыбок и добросовестных жителей. Только бесконечный запах мочи, ибо какому-то ублюдку лень пойти в специально отведённое для справления нужды место, а легче помочиться прямо так, и меланхоличные мысли, читаемые на лицах людей. Чуя привык. Он в принципе никогда не жалуется. — Микари! Микари, малыш, подойди-ка сюда... — слышится откуда-то сбоку знакомый хриплый голос Эйса, сжимающего старческими костлявыми пальцами трость. Чуя мысленно отсчитывает от одного до пяти, натягивает дружелюбную улыбку и разворачивается к старику. — Да, дедуль? — Накахара становится рядом, поправляя сумку на плече поудобнее. Его зовут, очевидно, не Микари и никакой Эйс ему не дед, но подыгрывает хорошо, как и всегда. Эйс-сан пожилой мужчина, любезно сдающим ему квартиру за очень дёшево. Живёт в соседнем подъезде, а эту однушку сдаёт Чуе. Уже старенький, плохо видит и слышит, а потому постоянно путает Накахару со своим внуком. Сильно в историю вникать не появлялось как-то желания, но по сплетням от назойливых соседей понятно, что, кажется, дочь Эйса вышла замуж за иностранца и уехала вместе с сыном в другую страну, оборвав все связи с отцом. Видимо, человеком в кругу семьи он был не очень. Чую подобные подробности ничуть не интересовали. Всё, что от него требовалось, чтобы отстёгивать за арендную плату копейки — это послушно изображать из себя некого Микари и доброжелательно улыбаться, принимая от Эйса всякие ненужные подачки в виде затвердевшего каменного печенья, которым можно человека убить ударом в голову, или сплющенных конфет, словно на них кто-то уронил булыжник. К счастью, захаживает старик к нему не часто. И в квартиру никогда не заходит, просто в коридоре выжидает. — Я вот тебе тут принёс... Как оценки? — Эйс облизывает пересохшие губы, сдувая с лица растрёпанные пряди сальных седых волос. В пальцах сжимает какую-то потрёпанную книжку. — Всё круто. Учителя не ругаются, хвалят. — Чуя наигранно улыбается, пока думает, что учится в университете уже на втором курсе. — Вот молодец ты у меня! Я принёс тебе для учёбы вот. Тут так интересно про птичек и животных... Тебе ведь это интересно? Ты на кружок ботаники ходишь же? Чуя на факультете журналистики. — Именно. Спасибо, ты очень заботливый, — Накахара перенимает из бледных рук книгу, стараясь держать её аккуратно, а то по виду сейчас распадётся за секунду на множество пожелтевших листков. — Ну, я пойду, мне пора уроки делать. Деньги за жильё закину тебе через две недели. Чуя едва ощутимо хлопает Эйса по плечу и стремительно увиливает от взгляда выцветших глаз, скрываясь за дверью своей однушки. Он тяжело вздыхает, устало скидывая сумку на пол. Разбросанные тетради на кровати свидетельствуют о том, что задания с университета так сделаны до конца и не были. Накахара должен стараться закончить всё в срок, а потом отправиться на работу. Банально выжить без этих однообразных действий не выйдет. Воздух пропитан куревом и женскими духами со сладким вишнёвым запахом. Альбина забыла, должно быть. Чуя бы с удовольствием в своё время принял участь обычного парня с любовью к противоположному полу и говорил, что эти духи являются любимыми его девушки. Однако обстоятельства сложились не так. Чуя гей, не способный на нечто большее, чем короткая интрижка на одну ночь с незнакомцем. Зачастую с этим справляться удаётся поразительно легко. Большинства своих партнёров он даже лица не помнит. Имени тем более. Случается так, что даже не спрашивает изначально. Потому что информация эта ненужная, бесполезная, её забудут на следующее же утро. С Осаму Дазаем всё с самого начала пошло наперекосяк. Чуя приоткрывает окно и вновь закуривает, подобрав одинокую сигарету без пачки на столе. Его лёгкие уничтожаются ещё успешнее, чем само существо человеческими чувствами. В окружении Чуи нет того, кто побеспокоиться, попросит попробовать бросить или справится о самочувствии. Чуя находится на той стороне города, где промышляет грязь. Он ошивается в компаниях таких же прокуренных и пропитых падших, так что нет смысла кому-то учить жизни другого, когда своя сливается на дно таким же способом. Но Накахара привык. Ему не претит мысль, что другого не заслуживает. Больше нет.

***

В кружке на столе — остывший терпкий кофе, который из-за холодной температуры ещё более отвратительный на вкус, чем был. Без сахара, сливок, практически без воды. Кажется, можно вполне почувствовать целую слипшуюся горку заварки на дне чашки. Заваренный наспех и оставленный никому не нужным, без прошлой пылкой искры. В теле — яд. Пробирается под кожу ядовитым дымом от сигарет и струями саке, выпитых до конца бутылки одним резким глотком. Лёгкие разрушаются медленно, но верно, прямо как его личность. Он уже бывал в таких тусовках не раз, тусовался с кучей разных людей и прекрасно знает, сколько принять, выпить и выкурить, чтобы от порядком надоевшей личности осталось одно имя, записанное в грёбаном паспорте. Толку-то. Подросток, совершеннолетний или взрослый. Большинству плевать. Главное деньги подогнать за товар, а дальше уже не их ответственность. В душе — пустота. Голубые глаза обводят приевшиеся стены затхлой старой квартирки, цепляясь за царапины на стенах от коротких ногтей. Рядом торчит криво прибитый массивный гвоздь для всяких сумок и тому подобное. Во всяком случае, он использует этот элемент именно так. Ничего. Абсолютная всепоглощающая чёрная дыра. После повторной встречи с Дазаем стало только хуже. Возможно, выглядит совершенно дерьмово, однако Чуя даже начал скучать по своему блядскому бывшему. Во всяком случае, тот трахался так, что из головы все тревожные мысли вылетали за секунду. Правда, потом болело всё тело, конечности, мышцы, а главное сердце. Ублюдок разрушал его болезненно, резко и хладнокровно. Потому что самому до уничтожения собственной личности оставалось не так уж много. Дазаю он тоже позволил попробовать разрушить. Дазай это делал плавно, неспешно, с наслаждением, нежностью и теплом. Чуя обжёгся до невидимых синяков на теле в обоих случаях. Возвращаться что-то особо желанием не горит. На тело натягивает чёрный топ и кофту в сетку сверху, которая не скрывает буквально ничего. Зная Чую, он мог бы обойтись и без топа, но в конце концов он идёт расслабиться и отпустить ситуацию на самотёк, забить чем-то беспокойную голову, а не словить очередного красавчика, чтобы позже утром сбегать к чертям из чужой квартиры. В мире Чуи нет совести, золотых карточек в карманах и красивых квартир с современным ремонтом. В мире Чуи нет места для человеческих чувств и банальных нежностей. Осаму Дазай его главная головная боль в последнее время. Убитый внешне, странный бар в каком-то сомнительном переулке в полумраке. С мигающей неоновой вывеской, криво повешенной, тяжёлой музыкой и смрадом табака за километр. Вот сегодняшний план. Пальцы опускаются в карман штанов, нащупывают знакомую потёртость старой зажигалки. Чуя сжимает сигарету между губ плотнее и толкает дверь, проскользнув в помещение. Деревянные круглые столы завалены всевозможными бутылками из-под выпивки, где-то даже валяются пакетики от дури и шприцы. Если хорошо присмотреться. Очень хорошо, потому что тут никогда не бывает светло. Только какие-то лампы, либо светодиодные ленты, что-то в этом духе. Сбоку раздаётся громкий хрюкающий смех одного из посетителей. Тачихара в центре зала ближе к стене сидит за пультом управления музыкой, придерживая в руке банку пива. Короткие, колючие, будто солома, ибо обладатель за ними вообще не ухаживает, волосы торчат в разные стороны, выкрашенные в ржаво-красный цвет. На переносице у него привычный пластырь. С корявым рисунком черепа чёрным маркером. Тачихара здесь хозяин. Он заправляет этим адом на земле и собственноручно становится причиной передоза и отравления алкоголем для окружающих его людей. Тачихара Мичизу яд во плоти. Ничем не хуже засыпанной в глотку горстки раздробленного стекла. И дешёвый бар его — просто херова отрава. Тут Чуя уже как свой. — О, давно ты не заходил, дружище. Тебе чего-нибудь подогнать? — Тачихара ухмыляется. Из его рта пасёт мочой. Вернее, пивом, что тот вливает в себя почти без остановки. Чуя даже не морщится. Уже привык. От этого ком отвращения к самому себе подкатывает к горлу. И так каждый раз, стоит оказаться в этом месте. — Сам найду. Вино есть? — Специально для тебя закупил. Думаю, я заслужил отсос за доброту душевную. — Мичизу хрипло смеётся, и его голос вбивается дополнительной порцией яда в сердце Накахары. — Душу свою ты Дьяволу продал за дурь, псина. За отсосом можешь к Альбине подойти. Сделает мастерски. — Чуя насмешливо фыркает, натыкаясь взглядом на барную стойку. — Если бы. Ломается. Говорит, деньги вперёд. — Тачихара закатывает покрасневшие глаза, почёсывая пальцами небритую щетину на скулах. Не мудрено. Небось, пах он и подавно не стрижёт. Скоро газонокосилкой придётся разгребать. Чуя лишь предполагает. Сам не видел — у них не такие отношения. Да и не в его вкусе побитые жизнью алкаши с кучей наркоты в карманах, грязной речью и видом на все тридцать, когда парню даже двадцати пяти нет. Слова Тачихары грязные. Похабные комментарии, шутки, чёртовы комплименты. Всё оседает неприятным ощущением на коже. Тянет сразу залезть в душ и простоять под горячей водой полчаса. Такое для него роскошь. Пока доступны только рвение повеситься в этой самой ванной и заоблачные для скудного бюджета счета за воду. — Профессиональная привычка. — Это точно. Мичизу закидывает в рот какую-то таблетку и слабо морщится, вливая в себя остатки пива. Чуя ненадолго отлучается к бару за вином и возвращается обратно к одному из единственных людей, кто тут ещё способен вести хоть какой-нибудь связанный диалог. Не бар, а ебучий притон. — Слышал, твой брат недавно из психушки вылез. Как он там? — Накахара отпивает из бокала. Красное вино оседает пряным привкусом на языке. Ему напиться всегда было несложно. Это плюс, когда хочется заполнить сознание дымкой алкогольного опьянения. — Дрыхнет наверху. Сказал, заебался там сидеть. — Тачихара выдаёт короткий хохот, хоть в нём и не слышатся нотки веселья, как пару минут назад в их бессмысленном разговоре. У чудовища, заправляющего личной преисподней, тоже, оказывается, имеются свои слабые места и точки. — Следи, чтобы опять не передознулся. У него есть только ты. — Да знаю, знаю я. Не напоминай. И без тебя хреново. Чуя кивает, ничего не отвечая. Зачем-то смотрит вверх, натыкаясь глазами на деревянный потолок. Должно быть, старший брат Тачихары, Тацуо, настолько устал, что ему плевать на громкую музыку и вопли внизу. У Мичиз есть лишь этот задрипанный бар, на втором этаже которого и живут. Наверное, удобно, когда работа твоя настолько близко под боком. — А, ещё спросить хотел... — Чуя сомневается, отводя взгляд в сторону. Для большей уверенности делает повторный щедрый глоток вина. — Ширасэ заходил? — А? Нет, давно не появлялся, кстати. Возможно, от очередного марафона не отошёл, кто его знает, — Тачихара пренебрежительно пожимает плечами, покачиваясь на шатком скрипучем стуле. — Слушай, Чуя, тут недавно партия нового товара подошла... Может, ты всё-таки...? — Нет, Тачи, ты же знаешь, что я не хочу влезать в этот омут. Я ещё не настолько отчаялся, — Чуя выдыхает, отстраняясь от Тачихары. — Спасибо за информацию. Увидимся. — И тебе не хворать, невинный мой мальчик. Накахара неглядя за спину показывает средний палец в лицо улыбающемуся Мичизу. Затем уворачивается в бок, чтобы не наступить в лужу чьей-то рвоты, уродливо растекающейся по полу мерзким оттенком желчи. В ней до сих пор остались кусочки непереваренных луковых колечек. Перед тем, как уйти отсюда окончательно, пополняет запас вина в бокале. Шаги ощущаются как неприятный скрип в ушах, потому что всё в этом чёртовом аду на земле прогнило, включая половицы. Чуя лениво мажет взглядом по нецензурным надписям на стенах. Кто-то, очевидно, бухой в конец додумался нарисовать большой член тёмным перманентным маркером прямо на стене и подписать снизу «приятного аппетита». Накахара не спрашивал, ибо точно уверен, что Тачихара намеренно не стал банально пытаться оттереть глупый рисунок. Вполне вписывается в концепцию этого места. Незнакомый пьяный мужик с отросшей бородой, перевязанной посередине серой резинкой, покачивается из стороны в сторону и облокачивается вспотевшей спиной к ближайшей точке опоры. Широкой ладонью почёсывает внушительный пивной живот, едва уместившийся под растянутую заношенную футболку с пятном от алкоголя на груди. Чуя на мгновение чувствует обжигающее внутренности отвращение, но подходит ближе. Потому что он тоже вписывается в картину грязи. Он ничем не лучше, и это прекрасно понимает. — Эй, мужик, Альбину не видал? — спрашивает Накахара, раздражённо щёлкнув двумя пальцами перед лицом пьяницы, чтобы привлечь расфокусированное внимание к себе. — А? Чего? Какая нахуй Альбина? — мужчина моргает несколько раз, после чего отворачивается и выдаёт громкую отрыжку. Чуя морщится, дёрнувшись на полшага подальше. Мерзость. — Шлюха с розовыми волосами, должна была тусоваться где-то здесь. Давай, напряги извилины. Чуя грубо встряхивает за плечо, вынуждая неудавшегося собеседника подключить мозг для выполнения простенького задания получше. Страха или хотя бы малейшего подозрения, что за такое обращение ему могут благополучно всадить кулаком в лицо, не присутствует. Чуя разбирается в таких индивидуумах и видит их насквозь. Этот уже в таком отлёте, что имя родной матери не вспомнит. Что греха таить, с таким образом жизни от мужика самого останется одно имя, без наличия какой-никакой личности. — О, видел такую... Кажется, в ту комнату пошла... С моим... Ик... Дружком... — Вот, хоть что-то. В какую конкретно комнату? Накахара щёлкает пару раз повторно, однако незнакомец, похоже, окончательно отключился от диалога. Скоро отключится и физически, если дополнительно пойла в себя войлёт. — Ладно, хрен с тобой. И на том спасибо. Чуя фыркает, направляясь дальше по коридору. В ближайших нескольких комнатах пусто, некоторые закрыты. В следующих попадаются либо настолько обкуренные, что продолжают трахаться, несмотря на открытую дверь и внезапного зрителя, либо конченные извращенцы, которые приглашают следом за компанию, потому как их возбуждает, когда смотрят. Вроде, это здание раньше было какой-то вшивой гостиницей. Это объясняет наличие двух этажей и много комнат. К тому же, бар внизу. Достаточно удобно для бизнеса Тачихары. — Эй, я больше сегодня не принимаю, иди... — девушка среднего роста, сидящая на подоконнике, покачивает обнажённой ногой, будучи в одном чёрном кружевном лифчике и порванных трусах. Её розовые волосы выглядят взъерошенными и максимально небрежными. А синие глаза пустыми и стеклянными. В пальцах с кислотно-малиновым маникюром зажата дымящаяся сигарета. — Эх, а я тебя искал, между прочим. — Чуя вяло улыбается уголками губ, толкнув входную дверь в наконец-то нужную комнату. Заметив внешний вид Альбины, он спешит закрыть дверь обратно, удостоверившись, что в коридоре никого не наблюдается. — Пх, для тебя всегда открыто, рыжик. Хороший ты до тошноты. — Альбина откидывается оголённой спиной на стену, прислонившись виском к прохладному стеклу окна. Наверняка холодно и дискомфортно так сидеть. Накахара кивает, заметив на кровати две мужские туши. Оба валяются и пускают слюни на подушки. Полностью без одежды. Перепачканные своей же засохшей спермой и мочой заодно. Напились, втянули наркоты и обмочились сразу после секса, вероятнее всего. Чуя хотел бы не знать, как это происходит. Вовсе не догадываться о существовании таких мероприятий. Но, как и подтверждается изо дня в день, ему не посчастливилось попасть в категорию нормальных людей. — Фу, блять. Они хоть нормально заплатили? — Чуя подцепляет какой-то плед с мелкими дырками на полу и накидывает на две туши на кровати, лишь бы не лицезреть воочию. К горлу подкатывает тошнота, потому приходится отвернуться, полностью сфокусировавшись на давней знакомой. — Пф, я и не договаривалась особо. Просто содрала с них всё, что было. — Альбина усмехается, делая глубокую затяжку. Затем выпускает дым из ноздрей, лукаво улыбаясь. Бордовая помада на девичьих губах смазалась разводами до щёк. Зато кожа чистая. Альбина не позволяет оставлять на себе метки зачастую. Особенно если заплатят мало. Говорит, для работы так легче. — И не холодно тебе? — Чуя запрыгивает на подоконник следом, устраивается поудобнее и делает щедрый глоток вина из захваченного бокала. Пить вино из вместительного пивного бокала — кощунство чистой воды. — В самый раз. Смущаешься? Могу прикрыться. — Прикрывайся. Простудишь ещё себе всё там. Работать не сможешь. — Я же говорю. Хорошенький до тошноты. Не будь ты геем, я бы с тобой перепихнулась разок-другой. Без денег. — Альбина форсированно слезает на пол, из-за чего её аккуратная не очень большая грудь чуть подпрыгивает, и находит на полу какую-то старую растянутую футболку. — Ты же понимаешь, что это нихрена не комплимент? — Придурок. Альбина закатывает глаза и посмеивается, а Чуя хочет слиться со стеной и выпрыгнуть из окна, желательно ударившись головой прямо об асфальт. И плевать, что тут всего первый этаж. Придурок. С каких-то пор это слово стало для него запретным. Чуя перекатывает оскорбление на кончике языка, так и не воспроизводя вслух. Дазай самая главная его головная боль и самое придурковатое создание во всём мире. Которое сказало, что Чуя очень интересен ему. Накахара вновь наступает на горло собственным хотелкам и выпаливает очередную ложь из осквернённых уст. И тем не менее, Осаму целовал их с таким упоением, будто умрёт на месте без восстановленного близкого контакта. Милый. Милый придурок, которого Чуя грубо спровадил куда подальше. Вряд ли Дазай будет дальше пытаться. Сдастся быстро. Чуя не верит в верных и хороших парней, потому что таких не бывает. Когда-то он верил, но потом обжёгся о собственные убеждения. Теперь приходится корячиться с невидимыми ожогами на теле, которые хуже настоящих в несколько сотен раз. Они пробираются под кожу, врезаясь в израненное сердце. Оно тоже когда-то верило. — Слушай, тебя это всё устраивает? Чуя поворачивает голову к Альбине, которая покуривает свою сигарету, выдыхая ядовитый дым в приоткрытое окно. Во рту задерживается вкус вина. Теперь настроение мгновенно упало ещё больше. Не нужно было вспоминать про Дазая. Дазая Осаму. С охренительно красивой улыбкой, завораживающим голосом, приятным запахом и самым тёплым взглядом, что Накахара только видел, и... — Конкретнее? — девушка выгибает бровь, переводя синеву усталых глаз на Чую. — Ты понимаешь, о чём я. Тебе не хочется попробовать что-то поменять? Тебе не кажется, что ты... Не знаю, достойна лучшего, чем гнить в таких местах? — Накахара отставляет пустой бокал на подоконник, флегматично пожав плечам. — Пф, посмотри на меня, рыжик. Кому я такая нужна. Мы в этом дерьме по уши, причём уже давно, — Альбина коротко вздыхает, потушив сигарету о стену. Окурок небрежно перебирает пальцами и выкидывает куда-то в мусорное ведро рядом с прикроватной тумбочкой. В конце концов, комнатка небольшая. — Помню, как выблюдок Ширасэ тебя сюда притащил в первый раз. Перепуганного всего. Тебе лет пятнадцать было, по-моему? Ты ещё тогда был совсем зелёным, милым, такими восхищёнными глазами на него смотрел... — Да понял я. Признаю, глупый вопрос. — бурчит Чуя. — Пх, не дуйся. В любом случае, этот подонок очень изворотливый жук. Выкарабкается. — Альбина поглаживает Накахару по колену ладонью, как бы в ободряющем жесте. Чуя молча кивает, плотно поджимая губы в тонкую линию. Альбина девушка неплохая, просто с весьма деструктивным образом жизни. С ней иногда действительно увлекательно пообщаться, если сознание не забито алкоголем. В некоторой степени ему становится не по себе от мысли, что её труп найдут изнасилованным в какой-то подворотне, как периодически бывает с представителями относительно специфической профессии. — Поднимай свою голую задницу. Я тебя в такси посажу. — Ты мой спаситель. Чуя никогда не считал себя хорошим человеком. Он просто ещё не настолько отчаялся, чтобы превращаться в чёртового овоща, желающего только напиться или получить дозу. У него есть какие-никакие планы, нормальные знакомые, понятия не имеющие об этой вот отвратительной стороне его жизни, учёба в университете. Чуя не на самом дне, но стремительно к подобному идёт. Не чувствовал себя грязным и ничтожным за последние годы он лишь единожды. Когда Дазай целовал каждую часть тела, покрывал жаром дыхания нежную кожу и шептал, что Накахара совершенно прекрасен. Альбина заваливается в салон такси и звучно целует в щёку в знак благодарности, оставив смазанный отпечаток бордовой помады. Чуя машет ей на прощание, пока та смотрит в окно. Были бы на это силы, Чуя бы даже улыбнулся. Накахара возвращается обратно в зал, думая, что отдохнуть так и не получилось. Мысли о Дазае никуда не делись, только подкрепили почву. Ещё и новости о Ширасэ, пробудившие нечто непонятное, тяжёлое. Очередной откровенно просранный вечер. Он собирается уходить, забив на первоначальную цель расслабиться, но... Чуя испытывает странное чувство дежавю, заставившее беспокойное сердце в грудной клетке пропустить удар. Будто кто-то смотрит на него. Очень пристально и удивительно трезво для этого места. Как странно. Слишком.