Bacchanalia and apathy

Монотонный голос преподавателя побуждает сознание наполняться лёгкой сонливостью. Мел периодически противно скрипит о доску, выводя какие-то предложения. Чуя не смотрит. Просто покачивает ногой под столом, скрестив на нём руки и уткнувшись в изгиб собственных локтей лицом. Рыжие кудри, собранные в небрежный хаотичный хвост, спадают на плечи, спину и заставляют прикусить губу, потому что даже свои волосы начинают напоминать грёбаного Дазая Осаму, которому всегда нравилось их касаться, накручивая на длинные пальцы. Чуя практически чувствует, как изнутри разрывает грудную клетку ощущение всепоглощающей ненависти, ибо Дазай послушал его. Вернее, в конце концов перестал пытаться после стольких отказов. И Чуя понимает, что этого и добивался своим поведением, что так будет лучше и безопаснее, таким образом никто не заставит израненное сердце биться чаще, не выльет на невидимые ожоги на теле раскалённый импровизированный воск. Понимает лишь мозгом. Но сердце жалобно стучит по Дазаю и ноет от того, насколько Накахара скучает. Никто никогда не относился к нему так бережно и заботливо, как это делал Осаму. Только он видел в Чуе нечто невообразимо прекрасное, неземное, совершенное. Того, кто заслуживает сладостного внимания и хорошего обращения. Чую тянет к нему всем существом, каждой клеточкой тела, однако воспоминания о Первой Любви сдавливают горло, перекрывают возможность дышать и заставляют погрузиться в пучину сомнений и страха. Накахара боится любить до слёз на горячих щеках и бесшумного крика. До сжимающих чужую олимпийку трясущихся пальцев и решения игнорировать сообщения. Чуя кусает нижнюю губу почти до крови, услышав, что пара уже подходит к концу. Последняя. Первые дни после их с Дазаем ссоры, Накахара сбегал через обычный центральный вход, чтобы не наткнуться на него, думая, что тот может ждать у привычного заднего выхода. Затем возвращался домой уже по обыденному пути, так как Дазай больше там не появлялся. У них разные расписания и даже разные этажи. Дазаю, по сути, и раньше не было необходимости ждать Чую каждый день. Накахара шагает по коридорам, стараясь не столкнуться ненароком со случайным студентом в столпотворении. Все дни, что они с Осаму не общаются, Чуя разрывается на кусочки, убеждая себя, что поступил правильно и что очередная привязанность способна сделать ему больно. И одновременно не понимает, какая тогда разница и в чём смысл, если сейчас ничего, фактически, не меняется. Чуе больно до невозможности. Но он скоро привыкнет и сможет жить дальше, без глупого Дазая Осаму, ставшего его головной болью за достаточно короткий промежуток времени. Они знакомы всего около двух месяцев. Чуя даже вяло усмехается уголками рта: всего каких-то два месяца потребовалось, чтобы заставить сердце заходиться в бешеном беспокойном ритме рядом с этим придурком. — Эй, Чуя-кун! Привет! Как дела? — Ацуши тащит Акутагаву за руку и подбегает к Накахаре, улыбнувшись своей широкой дружелюбной улыбкой. Чуя оборачивается и замечает их сплетённые вместе пальцы. Губы на мгновение превращаются в тонкую линию. В последнее время почему-то порядком раздражают эти сладкие парочки с замечательным влюблённым настроением. А ведь он уже успел выйти на улицу. Ещё немного и мог вполне спокойно скрыться подальше от территории университета. — И вам не хворать. Пары прогуливаете? — Чуя насмешливо улыбается, проводя ладонью по шее. Под голубыми глазами плотно въедаются тёмные синяки от недосыпания. Чуя начал брать больше работы, дабы забить голову делами, избавляясь от тревожных мыслей. — Рю меня подождал на подоконнике около аудитории. Собираемся вместе домой пойти. — Ацуши обвивает свободной рукой плечи Акутагавы, который почему-то выглядит немного отстранённо. Особенно для человека, позволяющего более открыто показывать свои отношения на публике. Причину таких резких перемен Чуя не знал. — Понятно, — Накахара не сдерживается, закатывая глаза. — Вы бы хоть зажимались поменьше. Никакой конспирации. — А тебя волнует? — вмешивается Акутагава, нахмурив куцые редкие брови. — А если и да? Самим не надоело взгляды других ловить? — Чуя выплёвывает новые слова, словно стекающий с искусанных губ яд, не совсем понимая, какого чёрта вообще так эмоционально реагирует, если в обычной ситуации искренне порадовался бы за приятелей. Рюноскэ подходит ближе, оставляя позади своего парня, достаточно удивлённого поведением Накахары. Бледные пальцы стискиваются в кулаки. У него и так в последнее время настроение дерьмовое — Дазай иногда перестал отвечать на звонки, взялся игнорировать предложения о прогулке или встрече, постоянно отмахиваясь. Очевидно, пошли какие-то проблемы, и Осаму не собирается об этом разговаривать. Акутагаве вполне хватает забот на голову, так что вспыльчивость Чуи здесь не к месту. — Нам плевать. Мы скрывались, уже не хотим. Тебе какое дело? Дазай не даёт, так решил злость за недотрах на нас слить? — шипит Акутагава, раздражённо выдохнув. Накахара вскидывает подбородок, чтобы лучше видеть собеседника с разницей в росте сантиметров на десять, и хватается за воротник чужой рубашки, подтянув поближе. — Наши с Дазаем отношения не при чём. Ничего у нас нет, ясно? — Оу, верю, — Акутагава злорадно ухмыляется. — Именно поэтому ты сейчас так закипаешь от одного его упоминания? Этот балбес тебя бросил, что ли? С таким-то характером. — Иди нахуй. Чуя не даёт ответить. Кулак с нескрываемым рвением летит в лицо Рюноскэ, попадая чётко по скуле, из-за чего на ней точно позже проявится фиолетовый синяк. Первоначальной идеей было просто успокоить и поставить на место, чтобы не думали больше нести чепуху. Да, возможно, в некоторой степени Дазай и стал причиной повышенной агрессивности Чуи, однако его точно не бросили. Правда, от данного факта лучше нисколько не становилось. С одной стороны, Накахара понимает, что портит всё собственными руками, а с другой, слишком не желает доводить до той точки, когда прекратить самостоятельно будет уже невозможно. Акутагава замечает мелькнувшую заминку, тут же воспользовавшись моментом. Он, не обращая внимания на ноющую боль ближе к щеке, проводит удар куда-то в живот, заставив отшатнуться, хватая ртом воздух. Чуя практически сразу возвращается обратно в реальность, пока в голубых глазах плещется нескрываемая ярость. Будет очень даже весело, если придурок Дазай растрепал своим дружкам, что это он бросил Чую. Действительно занимательная тема для обсуждения. Настолько, что теперь стереть чёртову язвительную улыбку с лица Акутагавы становится неким долгом. Накахара бросается ближе, наваливается руками на рёбра и валит прямо на землю, перекинув ноги через чужой таз. Коленями прижимается к ним, оставляя в обездвиженном положении нижнюю часть тела. Рюноскэ рычит что-то бессвязное, тянет к себе за воротник и бьёт без чёткой прицельности, попадая по носу. Попутно дёргается, стараясь столкнуть противника с себя. Чуя впечатывает в землю надёжнее, ударив несколько раз Акутагаву по лицу. Язык проходится по нижней губе, слизывая солоноватую кровь. Алые дорожки вязкой жидкостью стекают с ноздрей, ибо нос, кажется, благополучно разбили. Накахара не обращает на это внимание, пачкая содранные костяшки в красных каплях. Губы Рюноскэ распухают, изо рта доносится болезненный хрип, а на щеке расползаются синяки. Он понимает, что это неправильно. Что злится Чуя вовсе не на Акутагаву с его острым языком. Скорее на самого себя с полным отсутствием доверия к хорошим парням, желающим с ним выстроить нормальные взаимоотношения. Чуя злится на того ублюдка, который заставил пройти через ад в уничтожающих по кусочкам отношениях, где болезнь равняется любви, боль — своеобразной заботе, а страдания — повседневности. Он злится, что так отчаянно отталкивает даже тех, без кого не представляет теперь свой привычный поток жизни. Кровь с носа смешивается с выступившими на уголках глаз слезами. — Чуя-кун! — Накаджима с сильным рывком оттягивает Накахару в сторону, бросив на землю рядом с побитым Акутагавой. Чуя смаргивает влагу с век, разглядывая трясущиеся перед собой пальцы. Периферическим зрением улавливает, как Ацуши подлетает к Рюноскэ, утирает рукавом своей белой рубашки кровь и тараторит какие-то беспокойные речи, помогая подняться. Вокруг, оказывается, понабралось зрителей, решивших воочию запечатлеть внезапно вспыхнувшую драку. Накахара бубнит что-то под нос, подхватывает сумку, срывается с места и бежит подальше отсюда, лишь бы не слышать оживлённых голосов и срывающегося голоса Накаджимы. Тот, на удивление, парень далеко не слабый. Выглядит добрым и хрупким, хотя на самом деле так резво откинул Чую. Накахара пачкает рукава кофты, судорожно убирая кровь из носа. Люди косо поглядывают, когда удаётся получше присмотреться — кровь наоборот размазывается по щекам. Лёгкие раздирает от подкатывающего тошнотворного кома в горле и недостатка воздуха. От сдерживаемых рыданий и вдребезги разбитого сердца, которое болит намного сильнее физических повреждений, полученных в потасовке. Чуя шмыгает носом, влетая в свой подъезд. Не хочется называть эту помойку родной даже в уме, но сейчас выбора и рациональных мыслей не остаётся. Накахара с хлопком закрывает входную дверь и бросает сумку, подлетая к крану в небольшой затхлой ванной. Руками агрессивно стирает кровь с кожи. Вода холодными струями стекает в умывальник, окрашиваясь в блеклый красный. Ткань кофты намокает от неаккуратных действий. Чуя вытирает лицо полотенцем, зажимая ноздри кусками ваты. В ушах на несколько секунд появляется раздирающий шум. Он вытекает в основную комнату, сразу цепляясь взглядом за тёмную олимпийку, висящую на стуле около кровати. Это невозможно. Невозможно, чтобы запах до сих пор не выветрился, не улетучился. Не может одежда столько хранить один несчастный аромат истинного обладателя. Но Чуя даже с закрытым ватой носом готов поклясться, что в его душе и голове накрепко засел запах кофе, дорогостоящего парфюма и нотки табака. Чуя подхватывает олимпийку, резкими движениями перемещаясь к части кухни и открывая дверцу кухонного гарнитура, где находится мусорное ведро. В таком положении застывает, собираясь выкинуть надоедливый элемент одежды в мусорник и забыть как страшный сон. Вместо этого Накахара опускается на колени, закрывая дверцу обратно. Лицо зарывается в тёплую ткань кофты, покрывающуюся влажными пятнами от беспрерывного потока слёз. Полупрозрачные дорожки стекают по щекам, обжигая заледеневшую от холодной воды кожу. Чуя чертовски скучает и жутко боится. Он не хочет терять Дазая, но в то же время ужасно не хочет сближаться, вновь погружаясь в омут любви с головой. Маленький мальчик некогда безоговорочно любил и оправдывал своих родителей, выбирающих всепоглощающую запрещённую зависимость в ущерб родному чаду. Подросток с юношеским максимализмом и мягким, жадно бьющимся сердцем некогда безоговорочно доверял своей Первой Любви, и теперь до сих пор не может до конца отпустить воспоминания о ней. От эмоциональной зависимости избавиться намного сложнее, чем сдаётся на первый взгляд. Чуя больше не способен понимать любовь в нормальном её здоровом проявлении. Дазай хороший, добрый, невероятно очаровательный человек, заслуживший кого-то намного лучше, чем парня с хроническим страхом влюблённости и невидимыми ожогами по всему телу. И эти чувства к нему... Такие неизведанные, нежные, заставляющие всю грудную клетку заливаться теплом. Опасные. Избавиться от любых взаимодействий будет лучше для них обоих. Нужно выбить их, вырезать прямиком из груди и заставить Чую переключиться. Отвлечься. Снять напряжение. Чуя решительно поднимает голову и откапывает телефон, находя номер босса, заправляющего клубом и его расписанием работы. Накахара один из главных любимцев публики. Он танцует не часто, однако стоит ему появиться на сцене — все желающие взгляды без вариантов будут принадлежать исключительно этой яркой звезде. Танцы один из главных способов отпустить себя, подцепить кого-нибудь и переключиться. Один из лучших способов почувствовать себя желанным, управляющим чужими сердцами и чувствами. Чуе нравится ощущение того, что ним зрители так восхищаются и желают затащить в постель, что удаётся редким исключениям. — Добрый день. Простите, что так внезапно, но... Выйдет поставить мне выступление в ближайшее время? — слова слетают из уст больше на автоматическом уровне, и Чуя смотрит пустым взглядом в потолок.

***

Дазай мрачно посматривает на телефон, невольно дёргая кончиками пальцев края бинтов на запястье. Экран загорался уже дважды — звонок продолжил поступать, когда трубку не взяли в первый раз. Дазай размышляет, насколько хорошей идеей будет игнорировать собственных опекунов, которые за него волнуются. Ну, во всяком случае, умело делают вид. Учитывая, что финансово он полностью привязан к ним — пагубная. Осаму не позволяют работать, учиться на хотя бы средние баллы, честно отвечать на вопросы без привычной фальши, не позволяют чувствовать себя полноценным живым человеком. У Дазая и так откровенно отвратительное настроение и полная потеря какого-либо интереса к окружающему миру. Словно из существования выжали до конца все яркие краски, оставляя лишь серые разводы безэмоциональной рутины. Дазай не понимает, чего ему хочется. Просто на автоматическом уровне ходит на пары, старается учиться, чтобы не создавалось дополнительных проблем, потом заваливается спать и засыпает при помощи таблеток. С одной стороны, хочется побыстрее погрузиться в сладкую пучину забвения хоть на ночь, очистив голову от всевозможных мыслей, а с другой, не хочется, чтобы новый день с однотипным времяпровождением снова наступал. Осаму не богат на настроение пойти посидеть с друзьями, предпочитая выходить из дома только в крайней необходимости. В частности, в университет. Продукты вполне можно заказать с помощью доставки. Иногда тянет закрыть веки и больше никогда не открывать. — Осаму, ты же знаешь, как я не люблю, когда ты не принимаешь звонок с первого раза. — ворчит по ту сторону Банко, его по документам горячо любимая бабушка. — Простите, чай ходил заваривать, сразу не получилось ответить, обаа-сан. — врёт абсолютно спокойно Дазай, бросив взгляд на парочку пустых кружек на столе. Из-под кофе. Дазай лжец, бесстыдный и искусный. — Допустим, — Банко цокает языком, буркнув что-то в противоположную сторону, где, предположительно, сидит дедушка Озэму, слушая весь разговор. Озэму обычно в диалоги не встревал, мог вставить каких-нибудь несколько вопросов и слов, ибо всегда был достаточно флегматичным, пассивным человеком. В их паре, пожалуй, Банко главный локомотив и активист. — Скоро закрывать зимнюю сессию. Ты готов? — Да, каждый день стараюсь учиться. — Осаму больше по привычке натягивает фальшивую улыбку и перекидывает руку через спинку стула, метнув взгляд в окно. Уже темнеет, вечер всё-таки. Он не собирается, конечно, уточнять, что вновь выдаёт ложь. Голова сейчас забита явно не учёбой и экзаменами. Дазай в любом случае всегда хорошо учился, с этим проблем не возникнет. В отличие от чувств и любви, бизнес-аналитика, основы экономики и математика всегда давались ему намного проще. — Мы возлагаем на тебя надежды, Осаму. Ты ведь нас не подведёшь? — Нет. Конечно нет. — Это то, что я хотела услышать. Они проговорили всего несколько минут, а у Дазая уже такое ощущение, словно из него бесповоротно высосали все силы окончательно. Телефон благополучно откладывается на стол. Виски стреляет от головной боли, что появляются мысли воспользоваться таблетками, хотя и отношение к своему здоровью у него довольно халатное. Осаму откидывается на спинку стула и прикрывает глаза. Почему-то он чертовски устал. Чуя бы во всей этой суматохе был как бальзам на душу. Одного взгляда на его улыбку с очаровательной ямочкой на щеке достаточно, чтобы заставить сердце пропустить удар. Одного прикосновения к пушистым рыжим кудряшкам вполне хватает, чтобы развеять все бесконечные метания. Дазай глубоко вдыхает воздух через нос, думая, что эта разрастающаяся пустота внутри скоро его добьёт. Угораздило так бестолково бегать за парнем, которому его чувства не сдались. Несмотря на то что ему казалось это вполне взаимным. Осаму дёргается от телефонного звонка. Экран вновь загорается, высвечивая контакт Акутагавы. Первым порывом, разумеется, появляется желание сбросить и позже оправдаться в сообщении. Настроения трещать с другом нет совсем. Лучшим вариантом пережить это дерьмо — завалиться спать, дав отдохнуть хотя бы телу. Дазай, честно, тянется к гаджету, дабы воплотить намеченный план в реальность, но рациональная часть мозга подтягивает обработанную информацию. Акутагава не стал бы звонить поздно вечером просто так. Обычно тот ограничивается сообщениями. Значит, что-то случилось. Разгребать чужие проблемы нет настроения ещё больше. Своих хватает в достатке. И, тем не менее, Дазай всё же принимает звонок. — Слушаю. — он трёт пальцами висок, массируя ноющую кожу подушечками. Будто это бессмысленное действие поможет развеять головную боль, серьёзно. — Не хочу отрывать тебя от наверняка жутко важного отдыха, — начинает Рюноскэ хмуро, на что Дазай фыркает про себя. «Прости, дорогой товарищ, ты уже это сделал» — вот, что хочется сказать в ответ. Осаму угрюмо молчит, ожидая продолжения и как минимум внятной причины неожиданного звонка. — Но тут с Накахарой проблемы. Дазай моментально просыпается от дымки полного безэмоционального безразличия и вскакивает со стула, напряжённо сжав пальцами кожаную обивку. — Дело в том, что у него сегодня как бы было выступление... — продолжает Акутагава, расценив многозначительное молчание собеседника как невербальный ответ. — Кажется, он хотел кого-то подцепить. Не получилось, в общем. Теперь сидит тут бухой в стельку, дойти домой явно не сможет. И я понятия не имею, какой у него адрес. А ты, вроде как, знаешь. Осаму подавляет укол какой-то глупой ревности и досады, когда слышит, что Чуя выступал и пытался с кем-то познакомиться. Он не влюблённый подросток с розовыми очками. Прекрасно ведь понимает, что Чуе не нужны никакие взаимоотношения с ним и лишние контакты. Поэтому старается не обращать внимания на подобные эмоции. Дазаю просто горько от того, что на неидеально совершенное Солнце полностью недостойными взглядами будут смотреть кучки выжженной травы, ничего самой по себе не стоящей. Что касаться будет недалёкий парень из клуба, думающий исключительно о том, как бы побыстрее трахнуть красивое тело. Себя Дазай тоже достойным особо не считает. Надежда вообще вещь опасная и постоянно несёт за собой сплошное разочарование. Лучше изначально не надеяться, чем потом убиваться по рыжеволосому милому созданию, забравшемуся под кожу — даже под две, учитывая дополнительный слой бинтов, которые стали за все года вторым слоем этой самой кожи. — Ты хочешь, чтобы я отвёз Чую домой? — спрашивает Дазай, и ему почти больно произносить имя вслух. Но он это делает, потому что слишком любит, как имя Чуи идеально перекатывается на его языке и вплетается в его голос. — Да. Именно так. Я мог бы и сам, просто, опять же, не знаю адрес. Да и мне сегодня после работы с Ацуши и Ирэн уезжать в дом Фукудзавы-сана. Они уже едут за мной. Чую оставлять одного не хочется. — Акутагава тяжело вздыхает, очевидно, вымотанный происходящим. Дазай знает про ситуацию в университете недавно, где Накахара подрался с ним. И также знает, что Рюноскэ понимает причины и зла не держит. На самом деле, Акутагава очень хороший друг. Дазаю искренне жаль, что ему достался такой неприкаянный неудавшийся саморазрушитель, как он. — Хорошо. Буду через минут десять. — Осаму сбрасывает трубку, ни на мгновение не соврав. Впервые за вечер. Собирается форсированно и небрежно, закидывая в сумку вещи первой необходимости. Пальто приходится натягивать уже в подъезде, спускаясь на лифте вниз, хотя лучше было бы захватить куртку. Погода не щадящая нынче на улице. Дазаю становится откровенно плевать, ведь появляются дела поважнее. Пешком до клуба минут двадцать, а на машине сможет управиться вовсе за пять, если всё пройдёт хорошо. Дазай не верит в удачу, особенно в свою собственную, потому что та наёбывала его непозволительно часто, однако ничего другого пока не остаётся. Он нужен Чуе, поэтому срывается по первому зову в свой выходной, нервно постукивая пальцами по кожаному рулю. Казалось бы, буквально полчаса назад любые проявления искренних эмоций были в дефиците, а сейчас столько всего бушует. Накахара действительно способен творить чудеса. Неоновая вывеска отбивается бликами на мелких лужицах от недавнего дождя. На улице с приходом поздней осени темнеет раньше, так что не совсем поздним вечером та уже горит. Из здания слышится музыка. Дазай толкает двери и проскальзывает к барной стойке, ловко парируя между людьми, чтобы никого не задеть. Мало ли, лишние конфликты совсем не в тему, особенно с пьяными посетителями. Ирэн смахивает с лица отросшую коричневую прядь и оглядывается, подзывая Осаму жестами к ним. Ацуши помогает Акутагаве за барной стойкой по мелочи, с целью быстрее закончить тут и отправиться наконец-то отдыхать. На лице второго виднеются заживляющие пластыри. Судя по всему, Фукудзава остался ждать их за рулём в машине. — Где Чуя? — тут же спрашивает Дазай, смотря на девушку. Ирэн растерянно качает головой и пожимает плечами. Видимо, они с Ацуши появились тут недавно и не в курсе развернувшейся ситуации. Что же, пожалуй, это даже в некотором роде плюс. — Его подруга помогла дойти ему до туалета умыться, — сообщает Акутагава, протирая бокал от влаги. По сомневающемуся взгляду Дазая понимает, что подобного разъяснения явно недостаточно. — О, вот и она. Дазай поворачивается в направлении кивка головы Рюноскэ, замечая подходящую к ним розоволосую девушку. Довольно миловидная, с кислотно-малиновым топиком, короткой чёрной юбкой и колготками в сетку. Розовые волосы волнами скатываются вдоль шеи, доходя до плеч. Ногти с маникюром поправляют лямки топа, а синие глаза переливаются разными цветовыми оттенками из-за освещения клуба. — Я погляжу, у вас тут пополнение. Я Альбина, мамочка моего любимого Чуечки. — девушка подмигивает Дазаю, запрыгнув на барный стул. Ногу закидывает на вторую, расслабленно покачивая ступнёй. На ней красуются чёрные туфли на широком квадратном каблуке. — Где он? Какого чёрта ты оставила его одного? — Дазая начинает порядком раздражать эта непринуждённая обстановка. Они не в клубе для новых знакомств собрались, вообще-то. Каждый тут по делу. — Тихо, не кипятись, красавчик. Мне, думаешь, надо было в мужской туалет переться? Чуя самостоятельный мальчик, его там не украдут. Потом домой его отвезёшь. — Альбина закатывает глаза, упёршись локтем в барную стойку. Осаму уже ничего не соображает. Просто хочется побыстрее забрать отсюда Чую, увезти домой и расслабиться, сбежав подальше от всего происходящего дурдома. Дазай бросает взгляд на Акутагаву, который спокойно протирает бокалы. Похоже, раз реакция ровная, доселе незнакомая девушка никакой угрозы не представляет. Скорее всего, Акутагава с ней встречался и раньше. Нужно будет не забыть позже расспросить поподробнее. Ацуши вот банально интересно познакомиться с новым лицом, а Ирэн... Ирэн ведёт себя слишком странно. Постоянно прячет взгляд за волосами, краснеет и отворачивается в сторону, не желая напрямую смотреть на Альбину. Дазай анализирует поведение каждого, делая какие-то свои выводы в голове. Может, Ирэн некомфортно в присутствии чужого человека, кто её знает. — Хорошо. Ты подруга Чуи? — справляется Осаму, вернув внимание обратно на Альбину. — Типа того. Пришла посмотреть на его выступление сегодня и выпить заодно. — про то, что дополнительно тут можно собрать себе определённую клиентуру, она решает благополучно умолчать. — Раз так, то чего не отвела его домой? — Дазай выгибает бровь. Всё достаточно неоднозначно и непонятно, потому у него есть определённые основания не питать особого доверия к новому лицу. — И как ты себе это представляешь? — Альбина насмешливо фыркает. — Пьяный парень в хорошей форме. Я бы не утащила Чуечку при всём огромном желании. Денег на такси у меня нет. Хотела уже просить как-нибудь в долг, но Акутагава-кун быстро пораскинул мозгами и набрал тебе. — Меня зовут... — Дазай. Знаю, — Альбина пожимает плечами на удивлённый хмык, поймав наконец-то взгляд Ирэн и улыбнувшись ей краешками уст. — Чуя о тебе упоминал. Не совсем по своему желанию, но я целеустремлённая натура. А ты действительно симпатяга. Понимаю, почему вы с ним переспали при первой же возможности. Дазай давится воздухом, на что девушка широко улыбается, подпирая голову рукой. Она присматривается, однако пока что этот юноша ей вполне симпатизирует. В любом случае, отдавать Чую в лапы очередному идиоту точно не горит желанием. — Он и такое тебе рассказывал? — Осаму отводит глаза в бок, периодически посматривая в сторону коридора, где находится выход из туалетов. — Не сложно догадаться. Я спросила в лоб, он не стал отрицать. Дазай кивает, не собираясь продолжать диалог. Он напряжённо поглядывает куда-то за спину Альбины, покусывая нижнюю губу. Волнуется, очевидно. И не только по причине состояния Чуи, хотя это, конечно, первостепенное и самое главное. Дазай не видел его с того дня, когда Накахара сорвался от немного романтичных слов, брошенных в шутку. Ну, во всяком случае, подавалось под комическим эффектом. Осаму сам не до конца уверен, что то одно несчастное предложение было шуткой на сто процентов. — Я пойду проверю. Просто проверю. — уточняет Дазай, метнув короткий взгляд на Акутагаву, открывающего рот, чтобы выдать какую-нибудь максимально точную и прямолинейную, но нихрена не успокаивающую нервы, реплику. Осаму поднимается, глубоко вдыхает и двигается к туалетам. Альбина резво занимает его место, снова закидывая ногу на ногу, лениво водя кончиком заострённого ногтя по деревянной поверхности барной стойки. — Хорошенький. Чуечке вполне подходит. Давно вы знакомы? — Альбина говорит как бы невзначай, обращаясь ко всей компании, однако смотрит отчего-то именно на Ирэн, заламывающую пальцы на своих коленях. — Оу, Дазай-кун правда очень хороший и добрый... Можешь не переживать за Накахару-куна... — тараторит она, неловко улыбаясь. Если бы Осаму это слышал, то мог бы мысленно прекрасно поспорить. В принципе, Ирэн всегда была такой. Добрая девушка, только вот наивная в некоторой степени. И относительно доверчивая. Стоит лишь проявить немного хорошего отношения и вежливого внимания, как она тает, убеждая себя, что к человеку можно питать после такого симпатию. Дазай делает вскидку, что девушка ещё слишком молода и научится неким аспектам жизни позже. Дазай заворачивается за угол и замечает пошатывающегося Чую, который пытается закрыть дверь в туалет. Потом коротко матерится себе под нос заплетающимся языком, плюнув на чёртову дверь. Голубые глаза затуманены плёнкой алкогольного опьянения. Очевидно, буквально пару секунд назад вышел оттуда. Удивительно, как Осаму вовремя подгадал момент, чтобы пойти на разведку. — Хей, солнце... Привет? — Дазай почему-то расплывается в абсолютно дурацкой улыбке, аккуратно подходя ближе. Накахара, кажется, только сейчас обращает на него полное внимание. Не совсем сосредоточенное, но для его состояния вполне достаточно. Сначала моргает, словно пытается прогнать непонятную галлюцинацию. Что-то в выражении лица рыжего становится до боли печальным и раздражительным одновременно. Смесь тоски, боли и ярости. Дазай бы даже не удивился, получи в лицо сильный кулак. — И тут меня... Меня достал... — хрипит Чуя, приближаясь на более опасную дистанцию. Осаму сглатывает, оставаясь на месте. И мысль не пропускает попробовать утихомирить и отступить. Может, это ошибка, сделанная на глупую безрассудную голову. А может, наоборот показатель своеобразного доверия. — Чего тебе постоянно от меня надо, а? — Накахара шатается, схватившись ладонью за стенку, и Дазай дёргается, на автоматическом уровне собираясь его подхватить. Похоже, Накахара это прекрасно замечает, раз криво усмехается. Больше напоминает оскал дикого животного. — Съёбываешь из моей жизни, заставляешь по тебе, сука такая, скучать, а потом появляешься как ни в чём не бывало? Рыцарем на белом коне себя возомнил, уёбок? Думаешь, буду падать тебе в ноги по первому зову, будто грёбаная шавка, потому что ты весь такой из себя охуительный? Речь Чуи воспроизводиться с запинками, периодическими вздохами и весьма неразборчивым тоном, и тем не менее, Дазай всё понимает. Улавливает каждое слово, зная, что ничего не способен сделать с собой. Явно не тогда, когда на него смотрит само обворожительное Солнце, способное стереть в порошок всю его жалкую сущность единственным взглядом и острой улыбкой. Дазай хочет быть сожжённым дотла, если это дело рук Чуи. Он не может противиться неизвестным порывам контакта, встреч и разговоров. У него не хватает для подобного силы воли. Накахара пробирается ему под кожу, точно расползающемуся по венам яду, а Дазай нисколько не сопротивляется, готовый отдать горло на растерзание чужим клыкам. Это заставляет чувствовать себя живым. Чуя открывает ему возможность дышать и заставляет смотреть исключительно на него. Разве Дазай, простой смертный с израненным телом и несколькими слоями кожи, имеет право сопротивляться влиянию неземного существа? Ответ очевиден и предельно прост. Нет. — Чуя, позволь мне отвезти тебя домой, хорошо? Я волнуюсь, вот и всё. Не хочу, чтобы ты добирался сам, когда даже на ногах нормально устоять не можешь. Пожалуйста... — осторожно проговаривает Дазай, и тут же замолкает, стоит цепким пальцам Чуи схватить за воротник, притянув ближе. — Ненавижу тебя. Ненавижу, понял? — выдыхает Накахара, проходится языком по своим губам и прикрывает пушистые ресницы, оглушая рот Осаму привкусом намешанного алкоголя и табака. Дазай ощущает, как вся грудная клетка, сердце и челюсть заполняются сладким-сладким ядом. И послушно прижимается к губам Чуи в ответ, ненавязчиво приобнимая двумя руками за талию. Ему хотелось этого. Очень сильно и давно. Видимо, им обоим. Накахара целует яростно и жарко. Впечатывает спиной в стену, запускает пальцы в растрёпанные шоколадные локоны и тянет за них к себе, откровенно впиваясь в губы. Обводит их языком, нагло проникает в чужой рот и кусает зубами, совсем не заботясь о возможных оставленных потёртостях, ранках и каплях крови. Пальцы Осаму сжимаются на его талии крепче, притягивая практически вплотную. Горячее дыхание с примесью алкоголя гуляет между их ртами, смешиваясь, как и языки, сплетающиеся между собой. Не игривый танец или мягкие ласки — настоящая битва, ожесточённая борьба, где каждый борется с желанием простонать в голос, ибо это слишком хорошо. Чуя позволяет себе пропустить смешок, приглушённый влажным поцелуем. Дазай ловит вырвавшийся звук собственными губами, пока пальцы в каштановых прядях стискиваются крепче, как бы играючи нажимая на затылок и заднюю часть шеи. По телу разливается жгучий импульс, отдающий в висках слабой головной болью. Поцелуй выбивает из них все беспокойные мысли, вселенскую усталость и воздух заодно. — Чу, ты пьян... — мычит Осаму, и его рот снова затыкают другим. Сознание потихоньку плывёт и рушится на маленькие осколки раздробленного льда. Что вполне парадоксально, учитывая поднимающийся вокруг жар. — Когда тебя это останавливало? — выдыхает Накахара, скептически выгнув бровь. — Прямо в этот момент. Послушай, я... Давай поедем домой? Прошу. — Дазай касается покрасневшими влажными губами лба Чуи, ласково убирая кончиками пальцев выпавшие рыжие кудри за уши, и нечто в этих действиях, словах и тёплых кофейных глазах заставляет смягчиться в пару десятков раз. — Ладно. Вези давай. — отвечает Накахара, сдавшись, и оплетает руками шею Дазая, прижавшись к груди щекой. Дазай кивает, улыбнувшись уголком рта. Продвигаться через не менее пьяных и веселящихся людей с другим парнем на руках, оказывается, достаточно сложная задача. Отписав сообщение Акутагаве, Осаму ретируется к своей машине. Прохладный воздух обвивает щёки, остужая разгорячённую кожу. Чуя съёживается от резкого контраста температур, прижимаясь ближе в объятиях. Дазай вновь не может сдержать улыбку. Даже когда аккуратно укладывает уже полусонного Накахару на задние сиденья машины. Сам залезает на водительское, собираясь отправиться к дому своего попутчика. Потом по-хорошему стоит вернуться к себе в квартиру, но, если честно, нет ни малейшего желания. Осаму думает, что поступает нечестно, нарушает чужое личное пространство. Называется законченным идиотом без какого-либо достоинства и базовых основ логики. Прокручивает в голове тысячи оскорблений и нравоучений в свой адрес, пока поднимается с Чуей на руках к нужной квартире. Поток самобичевания не заканчивается, ведь Дазай, поклявшись всем известным ему Богам, что это ради дела благого, помогает почти не функционирующему Чуе помыться, сменив одежду на более удобную, домашнюю. Сетовать на судьбу нелёгкую и отсутствие совести уже, право, не хватает сил. Осаму заваливается на односпальную кровать, из-за чего приходится прижаться к Накахаре со спины, обхватив ладонью изгибы талии. Тот бурчит сквозь сон, морщась от щекочущих нос огненных распущенных завитушек. Дазай успевает мимолётно подумать, что Чуя безумно очаровательный, когда такой сонный и домашний. Губы сами по себе непроизвольно растягиваются в улыбке. Осаму утыкается лицом в рыжеволосую макушку, вдыхая практически выветрившийся запах шампуня. Вся усталость за прошедший день наваливается сверху, словно тяжёлое зимнее одеяло, припечатав к постели окончательно. Они об этом точно пожалеют на следующее утро. Но сейчас Дазай с невероятно умиротворённой улыбкой в объятиях Чуи спокойно засыпает впервые за последнее время.