Bacchanalia and apathy

Дазай смотрит на него слишком пристально и нескрываемо, и Чуя непроизвольно чувствует себя самым настоящим Солнцем. Это ощущение заставляет кончики ушей предательски покраснеть под вихрями огненных кудрей, выпавших из слабого низкого хвоста. — Прекрати пялиться. Бесишь, придурок. — бросает с напускным раздражением Чуя, выбрасывая стаканчик из-под кофе в ближайшее мусорное ведро. — Не могу, — легко отвечает Дазай, даже не собираясь спорить, потому что он действительно становится законченным придурком исключительно по вине Чуи. — Ты прекрасен. Накахара хочет провалиться под землю прямо сейчас. Ему никогда ещё не говорили столько комплиментов, сколько Дазай умудрился озвучить за каких-то чёртовых пару недель. — Прекрати это повторять. — Прекрати просить меня о неисполнимом, Чуя. Дазай официально самое бесячее существо на всей грёбаной планете. Улыбается довольно до невозможности, что так и тянет врезать по морде и стереть это выражение лица поцелуем одновременно. Чуя ненавидит себя за такие мысли. Практически также сильно, как и ненавидит собственную реакцию каждый раз, когда Осаму с таким упоением произносит его имя. Не издевается, не шутки ради. Чуя успел выяснить данную истину за время их общения. Дазай говорит и делает всё это, вероятно, потому что хочет. Накахару это пугает и отталкивает. Он не знает, как справляться, как реагировать и что конкретно делать. Холодный взгляд, крики, оскорбления, ревность, рукоприкладство вещи неприятные, но до боли привычные. Чуя отлично знает, какую реакцию выдать и как действовать в таких случаях. Осаму Дазай остаётся для него загадкой, которую не хватает сил понять. — О чём задумалась моя дорогая язва, что на её прелестном личике появилось мрачное выражение? — тянет Дазай почти нараспев, наклоняется ближе и лукаво прищуривается в своей лисьей манере. Солнце потихоньку скатывается к горизонту, из-за чего в каштановых локонах играют ржавые блики. Замечает любую деталь. Ничего не скроешь. Вот же сукин сын. — Ещё на сантиметр наклонишься — твой труп будут соскребать с асфальта. — шипит Чуя, слабо толкает Дазая в грудную клетку без какого-либо малейшего намерения всерьёз причинить боль и ускоряет шаг. Ядовитые слова продолжают литься из лживых уст, пока в мыслях лихорадочным ураганом вертится желание поцеловать Осаму и снова вдохнуть приятный, уже можно сказать родной, запах его парфюма. — Если меня убьёшь ты, то я готов потерпеть. — хихикает Дазай, потому что, кажется, ему всё не по чём. Накахару это раздражает и восхищает одновременно. Они следуют на удивление молча несколько минут, держась на относительно близком расстоянии друг от друга. Осаму незаметно поглядывает на ладонь Чуи, прикусив нижнюю губу, прекрасно понимая, что если попытается взяться за руки, то отреагируют резко негативно. К Чуе нужно подступаться осторожно, с капелькой упорства. Нельзя спешить и поддаваться влиянию своих хотелок. Иначе банально повышается риск оттолкнуть окончательно. Дазай слишком старался выстроить пусть и такой их контакт, чтобы в один момент разрушить всё собственноручно по нелепости. — Почему ты так нагружаешь себя и мало отдыхаешь? — Дазай предпринимает попытку непринуждённо начать разговор, заинтересованно приподняв бровь. — А к чему спрашиваешь? Любопытство в заднице заиграло? — Чуя фыркает, скептически глянув на собеседника. Честное слово, Осаму еле сдерживается, дабы не обронить шутку насчёт игр в задницу, однако затыкается, вспоминая угрозу превратиться в кровавое месиво на асфальте. — Хочу узнать о тебе побольше, — и Дазай просто выдаёт правду. — Так почему? Накахара молчит некоторое время, будто размышляя, стоит ли отвечать. И всё же спокойно отзывается: — Нужно оплачивать жильё, еду и всякое такое. К тому же, со стипендии не хочу слететь. Поэтому пытаюсь пары не пропускать и всё вовремя сдавать. — А родители? — Осаму выглядит удивлённым. — Ты ведь ещё студент. Не обязательно всё взваливать на себя, когда ты не устроился толком в жизни и не закончил учёбу. — Конечно. Тебе-то легко говорить, — выплёвывает Чуя, едва заметно нахмурившись. — Мне богатенькие родители денег на карту не подкинут, знаешь ли. Мои в том месте, где обычно нет никакой свободы. Так что выкручиваюсь как могу. Хотя тебе, понятное дело, откуда о таком знать. Ты можешь и не взваливать всё на себя, умник. У Накахары нет предрассудков по поводу богатых людей. По большей степени, ему на них плевать. Бывают моменты, когда происходит небольшой укол зависти, но те быстро заглушаются. У него в принципе нет привычки завидовать всем, кто успешнее, без разбора. Просто откровенно выводит, когда какой-то парень при деньгах от предков начинает учить его жизни, не зная всех жизненных обстоятельств. Во всяком случае, Чуя сильно сомневается, что родаки наркоманы подгонят по доброте душевной из тюряги ему средства на пропитание. Он уже давно не ребёнок и не верит в сказки про хороших родителей, осознающих свои ошибки. Дазай замолкает, ничего не отвечая. Идёт себе, флегматично уставившись вперёд карими глазами, не отражающими никаких эмоций. Это также периодически довольно... Странно. Дазая невозможно прочитать. Иногда его глаза становятся полностью безучастными, словно не принадлежат живому человеку вовсе. Чуе непроизвольно хочется улыбаться от того, как рядом с ним Осаму похож на оживлённого самодовольного лиса. — Что же, у меня их вообще нет. Так что мы, можно сказать, в одной лодке. — Осаму пожимает плечами. — Чего? — Чуя хлопает веками, не надеясь, что тот заговорит первым вновь. Его вспыльчивость и в некоторых ситуациях неконтролируемая агрессия часто приносит другим неприятности, из-за чего временами становится стыдно. — Родителей. Их нет. Меня воспитывали бабушка с дедушкой. — равнодушно поясняет Дазай. Например, прямо сейчас. Стыд на мгновение пробирает до костей, заставляя затихнуть. Наговорил лишнего под влиянием эмоций, не подумав. В таком случае, он поступил ничуть не лучше того же Дазая. — Соболезную. — Не стоит. Мне всё равно. Дальше тему развивать не стали. Предельно ясно по воцарившейся атмосфере, что тему семьи лучше не затрагивать. Дазай быстро приходит в себя и уже через несколько минут продолжает улыбаться и трещать без умолку, постоянно спрашивая у Чуи какие-то совершенно обыденные вещи. С жадностью впитывает любую полученную информацию. Запоминает, очевидно, какую еду любит, какой жанр фильмов предпочитает, что больше выпивает утром — чай или кофе, какую музыку слушает. И, казалось бы, нужно было всего-то разбавить обстановку и перевести разговор в другое от личных вещей русло, но нет, Осаму просто отнюдь не шутил, когда говорил, что хочет узнать Чую поближе. У Дазая почти что звёздочки в глазах горят, а Чую улыбаться рвёт от того, как он очаровательно выглядит в этот момент. Точно чудик. В парке было бы уже темно, если бы не уличные фонари, отдающие мягким желтоватым светом. В некоторых местах располагаются небольшие ларьки с вкусностями, но те не работают долго. Одна часть закрывается до вечера, рассчитывая исключительно на дневное время, а вторая наоборот ночью, ибо город в позднее время суток не умирает. Он играет яркими огнями, музыкой и гуляющими живыми людьми. Дазай замечает неподалёку от них ларёк с фруктовым раздробленным льдом в стаканчике, принадлежащий как раз первой категории. Закроется буквально с минуты на минуту, судя по затухающей неоновой вывеске. — Не хочешь пробежаться со мной? — Дазай улыбается во весь рот и хватает Чую за руку именно в этот момент, когда на раздумия нет возможности. Накахара рот открыть не успеет, как срывается с места вслед за своим совершенно безбашенным спутником. Из беспокойных сжимающихся лёгких вырывается хриплый смех. Осаму чуть не врезается в дерево, ловко перескакивает прямо через маленький заборчик и останавливается у ларька. Чуя задыхается от смеха, быстрого бега, сбитого дыхания и чувств, распустившихся где-то внутри грудной клетки. Продавец смотрит на них как на сумасшедших. А Дазаю всё нипочём. Он задорно улыбается, давая Накахаре шанс выбрать фруктовый лёд с любым вкусом и в любом размере. Потому что Чуя любит сладкое. Дазай это хорошо запомнил. Чуя с очень сосредоточенным видом останавливается на большом стакане вишнёвого льда, и Осаму театрально стонет сбоку. Опять вишня. Удивительно, как Накахара сам в неё не превратился. Хотя, если бы и стал вишней, то непременно самой вкусной и спелой. — А ты осилишь такую порцию? Не слишком ли ты маленький для подобных испытаний? — Дазай ухмыляется, оплачивая лакомство. Продавцу после этой парочки скоро придётся оплачивать психолога. — Иди нахуй. — спокойно проговаривает Чуя, щедро зачерпнув ложкой сладкий раздробленный лёд. Язык обжигает холодом, однако это так вкусно, что Чуя тут же набирает ещё. Осаму, не будучи особым любителем сладкого, показушно закатывает глаза. — Не ешь так быстро. Горло болеть будет. — он вздыхает и покачивает головой, смотря исключительно на Чую. — Тебя моё горло не сильно волновало, когда ты заталкивал мне в глотку свой член в туалете клуба, умник. — ворчит Накахара, продолжая поедать свой вишнёвый лёд, благополучно игнорируя предупреждения Дазая. — Ну, знаешь, мой-то явно погорячее будет, чем эта дрянь. — бурчит Осаму, демонстративно надувая щёки. — Тогда зачем купил? — Чуя выгибает бровь. «Я не способен сказать тебе нет» — думает Дазай, смотря на удовлетворённую улыбку Накахары и радостный блеск в голубизне глаз. — Чтобы сделать тебе приятно. — отвечает практически полную правду, улыбнувшись уголками губ. По дороге за деревьями проезжает машина, прервав затянувшуюся между ними тишину. Оба останавливаются непонятно от чего, смотря друг на друга. Чуя сжимает пластиковый стаканчик ослабевшими пальцами, пытаясь вспомнить, как научиться заново дышать. На лице Осаму переливается расслабленная полуулыбка, а глубокие карие глаза выражают умиротворение с примесью тепла. Те смотрят почти неотрывно, пробирающе, заглядывая в самую душу. Время вокруг останавливается, словно не существует вовсе. Чуя смущённо отворачивается, бурчит нечто невнятное и надеется, что Дазай перестанет так на него смотреть. Слишком по-особенному. Чуя не верит в хороших парней и не верит, что действительно заслуживает звание прекрасного солнца, но... Когда Дазай смотрит на него таким образом и говорит настолько уверенно... Что же, Чуя ощущает себя именно так. Дазай, кажется, вообще ничего не боится. И не стесняется. В его каштановой макушке нет никаких сомнений и переживаний. Во всяком случае, так сдаётся Чуе. Ведь Дазай не отрывает от него взгляд, будто не может физически, не просто морально. А Накахара медленно рассыпается, как кусочки раздробленного льда, и умирает прямо в моменте, сдерживаясь от желания крикнуть на весь парк, что он не особенный и не прекрасный. Он запутавшийся в себе юноша, едва сбежавший от гнилой жизни и беспокойного прошлого. И до сих пор не отпустивший его окончательно. Место Дазая — уютные кофейни, большая квартира, какой-нибудь особняк предков в праздник и дружеские посиделки в комнате Акутагавы и Ацуши. Место Чуи — грязный, избитый бар Тачихары с кучей пьяниц и наркоманов, с потрёпанной Альбиной на подоконнике в одном белье и с израненным сердцем в собственной груди. Им никогда не найти точки соприкосновения. По венам Дазая растекается жидкое золото, отражающееся в его кофейных глазах, а по венам Чуи стекает боль, сигаретный дым и гниль. — Тебе нормально? — Осаму хихикает, аккуратно убирая кончиками пальцев рыжие пряди за ушко Накахары, так как из-за слабого осеннего ветра те назойливо лезут в лицо, перекрывая кругозор. Чуя хочет рассыпаться пылью прямо сейчас. — Прохладно. Да и темно. Мне ещё над учёбой сидеть. — Чуя выбрасывает пустой стакан в урну, подтянув воротник шерстяного свитера повыше. Учитывая, что царствует октябрь, подобный выбор одежды явно не по погоде. — Холодно? И ты решил поесть лёд сверху, да? Маленький гений. — Дазай закатывает глаза и снимает свою тёмную олимпийку, накидывая на плечи Чуи. — Заткнись. И не надо мне твоя... — Накахара возмущённо протестует, пока Осаму непреклонно застёгивает молнию, приподнимая пальцами чужой подбородок, чтобы не прищемить. Дазай довольно усмехается, спрятав руки в карманы штанов, и топает дальше, очевидно, собравшись проводить до самого дома. — Я выгляжу глупо. — фыркает Чуя, незаметно потёршись носом о воротник кофты. От неё пахнет Дазаем. Его наверняка дорогим парфюмом, капельку табаком и природным запахом. Осаму оглядывается, изучая картину перед собой внимательно и длительно. Олимпийка выглядит объёмной на Чуе, из-за роста достаёт чуть ли не до колен и слегка длинная в рукавах. Воротник достаёт до подбородка. Волосы, цвета раскалённой меди, растекаются в виде низкого хвоста по чёрной ткани. — По-моему, очень мило. Ты выглядишь мило, Чу. Совсем не глупо. Дазай пожимает плечами и спокойно улыбается, и Накахара вновь сгорает изнутри, чувствуя, как органы медленно превращаются в пепел. Осаму Дазай — неиссякаемый поток глупых историй, постоянной болтовни и ярких улыбок. Чуя считает его своей главной головной болью, опухолью, которую не получается излечить, сколько не пытайся, и тихо посмеивается на очередную шутку. Дазай проводит Чую до дома уже на автоматическом уровне, ибо отлично выучил дорогу за эти пару недель их совместных коротких прогулок от университета, и откровенно ликует от возможности побыть с ним подольше. Он подводит Накахару к самому подъезду, судорожно обсуждая ещё что-то незначительное, дабы потянуть время. — Дазай, мне пора. Учёба, помнишь? — Чуя выдыхает, развернувшись спиной в попытках без сожалений открыть входную дверь и захлопнуть прямо перед лицом Осаму. — Дай свой номер телефона. Пожалуйста. Дазай просит его номер, а Чуя слышит только «Я хочу нежно разрушить тебя». Дазай ненавязчиво тянет одной рукой за талию ближе, а Чуя не может сопротивляться, поднимая на него свои восхитительные голубые глаза с затаившимся дыханием. — Я заслужил хотя бы этого, разве нет? Чуя, не вынуждай меня прибегать к крайним методам. — Осаму ухмыляется, лукаво прищуривается и протягивает ему свой телефон, открыв список контактов. — Какими? Акутагава? — Чуя язвительно усмехается, стараясь не смотреть на довольную рожу Дазая, когда он вбивает свой номер телефона, и не обращать внимание на чужую руку, слабо сжимающую изгибы его талии. — В точку. — Дазай подмигивает, перехватив смартфон обратно. Гаджет летит в карман штанов, откуда был вытянут минуту назад. Осаму в благодарность наклоняется ближе к Накахаре, удерживая зрительный контакт, собираясь поцеловать на прощание. Но тот в последний момент выходит из сладкого ступора, уворачивается и касается тёплыми губами бледной щеки, дразняще щёлкнув двумя пальцами по носу. Вот же язва. — Увидимся, Осаму. — Чуя хитро улыбается и, отстранившись на шаг, ловко проскальзывает в свой подъезд. Дазай чувствует себя проигравшим в очередной раз и в то же время почему-то улыбается до такой степени, что болит челюсть.

***

Дазай нервно покусывает верхнюю губу и постоянно поглядывает на свой телефон, улавливая белые цифры, показывающие время. Преподаватель что-то нудно рассказывает монотонным тоном и говорит записывать за ним быстрее, а Дазай не может ни о чём думать, кроме открытого чата у себя в телефоне с непрочитанным сообщением. Акутагава раздражённо косится на него, потрепав за плечо. — Хватит действовать мне на нервы своей дёрганостью. Напишет он тебе, успокойся. — шипит Рюноскэ, и Осаму действительно хочет ему верить, хоть и получается с трудом. На первый взгляд кажется, что Дазаю море по колено. Что он способен с улыбкой встретить любую проблему, перепрыгнуть через неё и показать средний палец в спину. Может показаться, что он ничего не боится. На самом деле за улыбкой и спокойным выражением лица в черепной коробке прячутся множество тревожных беспокойных мыслей, а в карих глазах плескается отсутствие интереса к жизни. Осаму открывает рот, чтобы произнести очередную шуточную реплику, ощущая, как на языке остаётся терпкий привычный привкус ненависти к себе. Дазай своя собственная главная головная боль, своё главное наказание и персональный палач. Дазай много размышляет, что зачастую всегда заканчивается пагубно. Иногда даже в физическом смысле. Ведь Дазай сам себе лекарь и сам себе наказание. От Чуечка♡: Забей. Просто приболел. Осаму буравит взглядом сообщение уже несколько минут, должно быть, выглядя со стороны достаточно странно. Акутагава хмурится, теряя крупицы оставшегося интереса к лекции. Всё равно пара скоро закончится и можно расходиться по домам. У Ацуши сегодня вообще три пары было. Наверняка уже в общежитии сидит. — Эй? Дазай? — Рюноскэ слабо толкает в плечо, потому что это становится слишком странным. — Слушай, каков шанс того, что Чуя пустит меня на порог своего дома? — Дазай поднимает голову, выгнув бровь в вопросительном тоне. Акутагава моргает несколько раз и не понимает уже абсолютно ничего. — Процентов пять. Максимум десять. — А если я приду неожиданно в качестве сюрприза и с апельсинами? — улыбка на губах Осаму превращается в самую хитрую в мире. — Что ты задумал? — Говорю же. Сюрприз. Дазай отпрашивается выйти пораньше, захватывает свою сумку и быстро вылетает из аудитории. Акутагава смотрит ему в спину, попутно размышляя, все ли влюблённые люди становятся такими придурками. Потом, вспомнив себя в начале отношений с Ацуши, приходит к выводу, что да. Абсолютно все влюблённые люди — законченные придурки. Осаму предвкушающе улыбается, закидывая в небольшую корзину различные необходимые вещи, предварительно забежав по лекарства в аптеку неподалёку. Они с Чуей не виделись с прошлой пятницы, переписывались все выходные и не смогли встретиться после университета, ибо тот банально не появлялся. Только спустя три дня Дазай решился спросить, почему Накахара так внезапно пропал, никак не предупредив. И получил ответ около получаса назад. Как следствие, Дазай складывает пакет с апельсинами и яблоками в корзинку, забрасывает пачку мармеладных мишек и вишнёвых леденцов. Апельсины бросаются в глаза ярким оранжевым, и в памяти сразу всплывают волосы Чуи. От улыбки болят скулы, но ему плевать. Он придурок, который не может выбросить Накахару Чую из головы. Осаму обычный смертный, поэтому никоим образом не способен устоять против неидеально совершенного Солнца, обвивающего языками пламени его сердце. Дазай кутается в пальто, сжимая пальцами пакет с покупками. Вторую руку прячет в карман, согревая. Перчатки взять не удосужился. В конце концов, не настолько ведь холодно, чтобы уже вытаскивать зимние вещи. Осаму прикидывает реальные шансы на то, что Накахара впустит в свою квартиру с распростёртыми объятиями, и горько усмехается. Обычно Акутагава больше склоняется в пессимизм, однако в этот раз явно приукрасил проценты. Как выяснилось, с Чуей нужно идти на риск в некоторые моменты и ни о чём не задумываться. Сгнивать от своих чувств и меланхоличных мыслей в случае неудачи будет позже. От вас: Какой номер твоей квартиры? Дазай растирает замёрзшие ладони и топчется на нужном этаже, потому что не знает, в какую дверь постучать. Он достаточно безрассудный, чтобы опробовать буквально каждую, пока перед глазами не появится знакомая рыжеволосая макушка в дверном проходе, но не горит желанием представать в конечном итоге перед Чуей с разбитым носом. Это место затхлое, грязное и обрисованное похабными граффити. Тут на полу валяются окурки сигарет, где-то бутылки дешёвого пива, и Осаму настойчиво думает, что хочет забрать Чую отсюда при первой же возможности. Знает, что Накахара в жизни на это не пойдёт, точно не на данном этапе их общения, и в то же время ничего не может поделать со своими мыслями. Это место напоминает чёртову мусорку, а Чуя самое прекрасное создание, которое ему только удавалось видеть. Солнцу место высоко в небе, отнюдь не на грязной, усыпанной остатками чужих зависимостей земле. От Чуечка♡: А тебе зачем? Если ты вздумал кинуть камень в окно моей квартиры, то я клянусь, что спущусь и убью тебя голыми руками. Никакая болезнь мне не помешает. Дазай читает ответ и улыбается ещё шире, поправляя пакет с фруктами и сладостями на своём локте. От вас: Всё куда интереснее, счастье моё:) Доверься мне. Пожалуйста. Осаму нервно покусывает нижнюю губу, поглядывая на однотипные двери с косыми металлическими цифрами. Спустя минуту раздумий в ответ прилетает короткое сообщение с номером квартиры. Дазай сдерживается от желания победно закричать на весь дом, сразу оказавшись напротив найденной двери и позвонив в звонок. Остаётся надеяться, что Чуя не злобно пошутил, а действительно любезно сообщил свой адрес. — Сюрприз. Как себя чувствуешь? — Дазай усмехается, смотря на сонное лицо Чуи. Взгляд оторвать невозможно. Накахара протирает покрасневшие глаза, слезящиеся на уголках, кулаком, шмыгает носом и приглаживает растрёпанный беспорядочный вихрь из огненных кудрей на голове. На нём растянутая футболка с хэллоу китти, широкие тёмные штаны и шерстяные носки. Кожа чуть бледнее обычного, нос покраснел от частых чихов. Осаму проглатывает комплимент, рвущийся из глотки наружу, ибо с Чуей надо аккуратно. Тот может принять подобное как сарказм, закрыться очередными шипами и ледяной стеной, язвительно бросив что-то в ответ. Было бы вдвойне обиднее, учитывая, что Дазай не соврал бы. Прямо сейчас, когда Чуя покрывает воздух отборным матом, удивлённо хлопает своими ясными глазами и кашляет в воротник футболки, отворачиваясь, Осаму с уверенностью чистосердечно признается, что является исключительным придурком. И всё же настоит на том, что Чуя выглядит безумно очаровательно. — Ты что тут забыл? — возмущённо хрипит Накахара севшим голосом. Его щёки покрываются лихорадочным румянцем от негодования и неожиданного жара после появления Дазая одновременно. Чуя официально самый милый человек из всех. — Принёс тебе апельсинчиков, — Дазай невинно пожимает плечами и ловко проскальзывает внутрь, закрыв за собой дверь. — У тебя довольно уютно. — Издеваешься? — Накахара хмурится, бросив взгляд на несколько захламлённую комнату с незастеленной кроватью, горой грязной посуды в раковине и пачками всяких лекарств. Некоторые из них просроченные. Всё, что нарыл в аптечке, так сказать. — Нет. Я пришёл к тебе, а не посмотреть комнату, Чу. — Дазай улыбается, и у Чуи нет никакого права ему не поверить. Над кружками с горячим чаем вздымается едва заметный дым. Осаму хихикает, наблюдая, как Накахара с горящими глазами и благодарностью рассматривает сладости. К лекарствам, купленным в аптеке, он ранее отнёсся менее радостно. Но Дазай упёртая целеустремлённая задница. Он зачем-то собирается лично следить, чтобы Чуя пил лекарства по назначению для поправления здоровья. Накахара всячески негодует, и параллельно у него нет сил сопротивляться. Желания, по правде говоря, тоже. — Я позабочусь о тебе. — обещает Дазай, ненавязчиво проводя прохладными пальцами по горячей ладони Чуи. Чуя нежно рассыпается и превращается в раздробленный лёд в самом хорошем смысле.

***

С наступлением поздней осени темнеет достаточно быстро. Чуя неоднозначно намекает, что Дазаю бы пора свалить домой, и оказывается благополучно проигнорированным. Чуя чувствует себя намного лучше и собирается пойти в университет, поэтому надобность в каждодневном посещении отпадает. Дазай ничего не хочет слышать. Он ходит к нему после пар уже полторы недели, приходил даже на выходных. Всё время ссылается на простую заботу и болезнь Чуи, которая успешно отступила ещё несколько дней назад. По большей степени, ему было плохо, вероятно, потому что есть холодные лакомства вечером на морозе, да и в таких размерах, явно не лучшая идея. Дазай также не забывал постоянно подкалывать по этому поводу, хотя, казалось бы, сам же и купил чёртов лёд в ту пятницу. — У тебя наверняка есть дела поважнее. Не нужно тратить свободное время на меня. — бурчит Чуя и наматывает на палец рыжую прядь, потому что испытывает вину. Дазай проводит в его компании много времени, следит за приёмом лекарств, приносит что-то вкусное и улыбается ярко-ярко. А Чуя не привык к такому. Чуя знает, только как реагировать на ядовитые слова, грубые прикосновения и холодные ответы. Дазай для него одна сплошная загадка. — У меня нет дел важнее тебя, солнце. — Осаму отвечает так каждый раз и этот не становится исключением. Накахара проглатывает ком в горле, разогревая ладони о кружку с чаем, и смущённо кивает. На стуле рядом с кроватью висит тёмная олимпийка. С того прохладного вечера она до сих пор не вернулась к обладателю. Чуя оправдывается перед самим собой, что банально постоянно забывает передать, а Дазай никогда не спрашивает и не просит вернуть обратно. Эта олимпийка Чуе не по размеру, но она пропитана запахом Осаму. Запахом крепкого кофе, табака и дорогого парфюма. Удивительно потрясающее сочетание. Она ощущается на его теле, будто объятия самого Дазая. Всепоглощающие, тёплые, заставляющие расслабиться. Накахара не хочет об этом думать, но всё равно думает, и вкус неуверенности в происходящем крепко заседает во рту. — Почему? — наконец-то решается спросить негромким тоном, поднимая взгляд на Дазая, сидящего за небольшим столом совсем рядом с чашкой кофе. — Зачем ты делаешь всё это для меня? Ты даже ничего не просишь взамен. Ни секса, никакой помощи, ничего. Чуя отворачивается к окну, рассматривая какие-то редкие неоновые пятна разных заведений, старательно делая вид, что подобная картина интересует куда больше самостоятельно начатого разговора. Дазай отпивает последний глоток немного остывшего заварного кофе из самого обычного дешёвого пакетика, скрещивает пальцы на столе и смотрит, пробираясь сгустком шоколадной темноты прямо в самую душу. Глаза Дазая цвета крепкого чёрного чая, терпкого кофе, шоколада и коньяка. Глаза Чуи олицетворяют небо, волны бескрайнего океана и ледяные айсберги. — Любовь с первого взгляда, солнце. — отшучивается ласково Осаму, разражается тихим хохотом и подбирает кружки, собираясь помыть их в раковине рядом. Рассуждая под более оптимистичным ракурсом, даже удобно, что у Накахары спальня и кухня находятся на противоположных друг от друга сторонах одной большой комнаты. Чуе не смешно. Он резко вздрагивает, переводит взгляд на Дазая и практически задыхается. Горло сдавливают невидимые пальцы, перекрывая способность насыщать лёгкие кислородом. Спина тут же покрывается мурашками, и Чуе кажется, что его стошнит прямо на стол. Накахара не верит в любовь, а в любовь с первого взгляда в особенности. Ему уже как-то говорили схожую фразу. Ничем хорошим это не закончилось. Любовь с первого взгляда проникла ему некогда под кожу, вцепилась когтями в самое сердце, напитала запахом крови, боли и самоуничтожения. Затем покинула на произвол судьбы, давая растерзать мягкое подростковое сердце всему внешнему миру. Чуя больше не подросток. Теперь его сердце не судорожно бьющееся, не пылкое и зависимое, а израненное и закрытое под тысячами замков. Чуя закрывает лицо руками, желая завалиться на кровать и заснуть на очень длительное время. — Уходи. — всё, что Чуя может из себя выдавить. Дазай ставит чашки на место, медленно поворачивается к Накахаре, и тому хочется закричать на весь голос, чтобы он не смотрел с таким вселенским разочарованием, иначе гнетущая вина сожрёт окончательно. Чуя не способен уйти в любовь. Однажды он позволил себе погрузиться в неё с головой и едва выкарабкался. Чуя способен только отталкивать, грубо и жестоко, выбивая воздух из грудной клетки, словно самым сильным ударом под рёбра. — Что? — Осаму хрипит и чётко осознаёт, что совершил жуткую ошибку, пока внутри него что-то ломается. — Я сказал тебе выметаться. — отчеканивает Накахара, злобно блеснув ледяными глазами. Боль и подступающие слёзы модифицируются в минутную агрессию. — Чуя? Я сказал что-то не так? Прости, я... Я больше не буду, слышишь? Давай поговорим, не нужно делать поспешных... — Дазай подходит ближе, старается осторожно коснуться плеча. Чуя отталкивает его руку ровно также, как и самого Осаму, после чего неровно дышит, слабо пихнув ладонью в грудь. — В зад свои разговоры засунь, ясно? Оставь меня в покое. Забудь мой номер и свали из моей квартиры, шутник хренов. — рычит Накахара, выталкивая Дазая к входной двери за спину. Смотреть в лицо не решается, иначе точно даст волю нежелательным эмоциям. — Послушай, ты не так меня понял, Чу... — Дазай слабо сопротивляется, понимая, что если начнёт настаивать, то сделает только хуже. Но он действительно не понимает, что ему делать. — Мне похуй. — коротко отвечает Чуя, швырнув в Осаму пальто. Дазай глотает тошнотворный ком в горле, опускает взгляд в пол и нехотя пропускает руки в рукава верхней одежды, прикусывая зубами внутреннюю плоть щеки до крови. Во рту расцветает металлический привкус. Осаму по инерции ощупывает ладонями карманы, проверяя, ничего ли не забыл. К сожалению, всё важное на месте. Телефон, кошелёк, ключи. Нет причин задержаться подольше. Дазай натягивает обувь, кивает на прощание и дверь, стоит переступить порог, со злостным грохотом закрывается. Дазай не сдвигается с места. Лбом прислоняется к двери, прижимается к ней ладонью. На каком-то ментальном уровне понимает, что Чуя никуда не отошёл. Их разделяет тонкая деревянная перегородка. — Что я могу сделать для тебя? Пожалуйста. — выдыхает Осаму из последних сил. В голосе значительно ослабевают нотки надежды. Накахара глубоко втягивает воздух носом, опёршись взмокшей спиной о дверь. Истерика накрывает новыми сокрушительными волнами всё тело. К векам подкатывают слёзы, ничем не сдержанные стекают по щекам горячими дорожками. Чуя обводит языком губы, чувствуя солёный привкус. Ладони прижимаются ко рту, глаза зажмуриваются до ярких точек на чёрной завесе. В голове выигрывают очередные жестокие слова на вопрос Дазая, но Чуе требуется минута, дабы озвучить, не выдавая срывающегося голоса. Зная придурка Дазая, тот до сих пор стоит и ждёт от него ответ. — Исчезни. Забудь мой номер, мой адрес, не забивай мою голову ненужной ерундой и больше никогда не вздумай плести мне херню про ебучую любовь. Видеть тебя не хочу. — Накахара врёт, потому что задыхается от того, насколько хочет видеть Осаму уже сейчас. За дверью воцаряется тишина. Затем тяжкий вздох и неспешные шаги по лестнице. Дазай уходит, и у Чуи внутри целый ураган из эмоций. Он опускается на корточки, пряча лицо в коленях. Старается плакать как можно беззвучнее, потому что стены тут по-настоящему картонные. Что, тем не менее, не помешало повысить голос на Осаму буквально пару минут назад. Накахара растирает пальцами влажные щёки, цепляясь взглядом за оставленную олимпийку. Тянет порвать и выкинуть. Мозгом понимает, что так будет лучше, безопаснее. Причём для них обоих. Дазай очень хороший парень, а Чуя боится любви, как огня. Потому что уже обжёгся и теперь вынужден корячиться с невидимыми ожогами, покрывающими всё тело. Дазай заслуживает намного лучшего варианта, как минимум годного для того, чтобы достойно принять его ухаживания и заботу. Накахара забирает трясущимися руками чужую кофту на стуле, вжимаясь в неё лицом. Нос втягивает полюбившийся запах, и от этого сердце сдавливается сильнее, превращаясь в беспокойный панический комочек. Чуя заваливается на кровать, захлёбываясь в истерике, кусая подушку зубами и обнимая всем телом грёбаный скомканный элемент одежды. Вся сущность стремительно распадается на кусочки, пока в груди мечется желание вновь почувствовать прикосновение прохладных пальцев в собственных волосах. Чуя думает, что чувствует к Дазаю лишь привязанность. Да, он привык к его сообщениям и в целом общению с ним. Привык к вечному обмену подколами, глупым прозвищам и постоянным тупым шуткам. Да, он, возможно, совсем немного теперь без этого не может представить свою повседневную жизнь. Но это же просто привязанность. Потому что Чуя знает, как выглядит любовь на самом деле, и это явно не она. То, что Чуя чувствует к Дазаю — тёплое, мягкое и приятное. Оно пробирается под кожу и заставляет заливаться теплом каждую клеточку тела. А любовь не такая, Накахара точно знает. Любовь больно бьёт по грудной клетке, сдавливает горло и связывает конечности невидимыми канатами. Любовь — это яд. Она живёт в затуманенных веществами взглядах, грубых прикосновениях и игнорировании звонков. Она кроется в практически нескрываемых изменах, вечному недовольству и каждодневной ревности, пожирающей внутренние органы изнутри. Чуя верит в это. Ведь Первая Любовь одаряла мягким поцелуем в щёку, после того как грубо воспользовалась его телом, и говорила, что между ними происходит любовь. Отнюдь не болезнь. Его Первая Любовь разрушала Накахару как физически, так и морально. Даже не нежно. Разрушала как ей вздумается. Любовь требует слишком многих жертв и страданий, и Чуя уверен, что не чувствует её к Осаму. Потому что рядом с Осаму нет страданий и боли. А значит это не любовь.