Bacchanalia and apathy

Чуя никогда не считал себя хорошим и добрым человеком. Он не понимает, чем заслужил к себе такое положительное отношение и за какие подвиги судьба послала ему Осаму Дазая. С восхитительно пахнущим парфюмом, самой яркой в мире улыбкой и охренительно обаятельным смехом. Серьёзно, как вообще можно очаровать одним несчастным смехом? Оказывается, это вполне реальная и выполнимая задача. Чуя мимолётно улавливает, что невольно улыбается от новой кружки в кухонном шкафчике, принадлежащей Дазаю. Улыбается и от хаотично оставленных каштановых волос на собственной подушке или в сливе ванны, от оставленной в шкафу олимпийки, ставшей по праву его, от кусков бинтов в мусорном ведре и на столе. Безумие чистой воды — вряд ли у нормальных людей появляется подобная реакция с настолько мелких незначительных вещей. Дазай действует на него слишком неправильно. Делает глупым, безрассудным и чертовски счастливым. Чуя размешивает чайной ложкой кофе в кружке, от которого вздымается едва видный пар. Утренние лучи зимнего солнца практически не светят и, естественно, ничуть не согревают, если выбраться на улицу. Буквально на следующие сутки будет уже новый год. Обычно данный праздник не вызывает никаких позитивных ассоциаций. С момента переезда из родительского дома окончательно, Чуя празднует либо в абсолютном одиночестве в своей небольшой квартирке, с каким-то классическим фильмом, по типу Гарри Поттера, и пачкой дешёвых чипсов по акции из ближайшего магазина, либо отправляется в бар к Тачихаре, дабы выпить и немного пообщаться со старыми приятелями. А потом страдать на утро от больной головы и похмелья. Ничего весёлого. Однако сейчас, почему-то, Накахара ощущает прилив энергии и даже капельку энтузиазма. Ему бы хотелось провести этот Новый год с Осаму, но тот уже заимел планы и обдумал, как будет отмечать. Так что Чуя совсем не против вновь провести очередной праздник у себя дома, попереписываться с ним. По крайней мере, Дазай обещал заехать к нему после своих основных планов. И почему единственная такая новость начала поднимать настроение? В какой момент? Терпкий вкус горячего кофе обжигает стенки горла и слегка раздражает искусанные губы, покрытые мелкими, еле заметными ранками. Признаться стыдно, что по большей степени там остаются следы от зубов именно Дазая. Тот ничего большего себе не позволяет и первым инициативу в принципе не проявляет. По сути, обе их совместные ночи были под влиянием Чуи и совсем капельку алкоголя. Дазай не спешит и не заводит разговор о чём-то более интимном. Кажется, словно ему действительно хватает уже того, что Чуя иногда не против провести вечер не за просмотром фильма, а за поцелуями. Совершенно очаровательный придурок, прочно засевший в его голове. Чуя не успевает отследить, как вновь принимается думать о нём, вспоминать некоторые совместные эпизоды и так далее. Фантомные ощущения и прикосновения также никто не отменял. И он по-прежнему отказывает всем, кто хочет с ним познакомиться, ибо не желает проводить ночь с кем-то другим. Чуя буквально тонет в собственных мыслях, страхах и чувствах, не зная, каким образом разобраться со всем этим запутанным клубком из множества разнообразных и разноцветных нитей. Дазай окрашивает любую ситуацию и день в монотонной скучной рутине своим присутствием, своей неповторимой улыбкой и теплом, излучающимся из каждой частички его грёбаной личности. Дазай разрушает Чую. Нежно, оплетает забинтованными руками тело с невидимыми уродливыми ожогами, сжимает длинными пальцами израненное сердце и заботливо накладывает на помазанные шрамы марлю, снятую с собственной шеи. И шепчет безостановочно, что Чуя прекрасный. Особенный. Солнечный и яркий. Чуя себя таковым не считает, но румянец заливает его щёки, приятное жидкое тепло — тело, а желание поверить подобным словам — душу. Они даже не встречаются и оставляют до последнего свои отношения на неопределённом уровне, однако Накахара думает о глупом Дазае Осаму каждый божий день, и это заставляет лёгкую тоску от рвения тут же увидеться вживую разрастаться в оковах рёбер, кожи и плоти. Дазай Осаму — яд, расползающийся по венам мягко, ненавязчиво, но стремительно и чётко, заполняя собой слабо бьющееся сердце, которое, оказывается, ещё способно на нечто чувственное. Дазай Осаму — его главная головная боль, разрывающая черепную коробку своим образом и голосом. Чуя разрушается нежно и ласково, так, как никогда прежде, поэтому самостоятельно летит с обрыва, несмотря на то, что ещё вяло пытается ухватиться за какие-нибудь выступающие камни. Накахара крупно вздрагивает, когда тишину в комнате разрезает телефонный звонок. Затем опускает взгляд и замечает, что как идиот уже с минуту стоит с пустой кружкой из-под кофе. На экране высвечивается контакт Тачихары. Настроение непроизвольно портится. По большому счёту, Тачихара ему звонит в состоянии полного неадеквата и несёт откровенную чушь, из-за чего всякий раз хочется моментально сбросить трубку и пойти в душ, дабы отмыться от грязи. Чуя считает их какими-никакими товарищами, всё же знают друг друга пол жизни, но с Мичизу порой жутко сложно и некомфортно. Тем не менее, Накахара поднимает трубку, готовясь выслушать бессвязную пьяную брань. — Эй? Привет. Не разбудил? — заторможено раздаётся несколько деформированный голос из динамика. Чуя моргает. В голове становится абсолютно пусто. В тоне Тачихары нет ни намёка на эмоции. Что удивительно, учитывая, каким буйным парень становится под влиянием наркоты. Вариант с употреблением тут же отметается в сторону. — Да нет, нормально всё. Чего звонишь? — аккуратно интересуется Чуя, предчувствуя впереди пиздец. — Потом всё объясню... Можешь... Ну типа... Блять, можешь прийти сюда? В бар. — Тачихара тяжело вздыхает и — Чуя уверен, что именно так сейчас и происходит — делает перерыв, чтобы глубоко затянуться сигаретой, вернув способность удерживать искусственно вызванный флегматизм. — Нужна твоя помощь, Накахара. Чуя обьективно не считает себя хорошим человеком. Он знает, что отнюдь не ангел во плоти и не добродетель. Что поступает неправильно, не в силах сдержать злость и агрессию в нужных моментах, лжёт бедному старику Эйсу, сдающему ему квартиру практически за даром, и в конце концов дерьмово и эгоистично ведёт себя по отношению к Осаму, будто ебучий трус, коих обычно презирает. Чуя не претендует на место святоши и не станет оправдываться там, где действительно поступает как мудак. Вообще, в мире в целом нет досконально хороших и идеальных людей. Если составляется впечатление, что такие существуют, то значит те очень достойные лжецы и лицемеры. Поэтому Чуя никогда не приписывал то звание, которого не заслуживает. Он не самый сочувствующий, как тот же Ацуши, не самый лучший, как тот же Дазай, коим является как минимум для него, а остальные идут куда подальше со своим никому ненужным мнением в заднице. Но когда Чуя впервые слышит настолько вымотанный и удивительно трезвый голос Тачихары, то сразу подрывается к нему, ибо, очевидно, случилось нечто по-настоящему неприятное. Куртка благополучно застёгивается наспех по пути, едва не зацепив бегунком нежную кожу подбородка. Изо рта целыми порывами вырывается пар под влиянием морозного зимнего воздуха. Обычно Чуя старается контролировать дыхание во время бега и не сбиваться, просто сейчас ситуация значительно отличается от определения того, что происходит «обычно». Присутствует смутное представление, что с этими Мичизу вообще ничего как обычно не случается. Чуя знает Тачихару уже много лет, но не может вспомнить, когда в последний раз слышал от него настолько осознанный и уставший тон. За исключением, разве что, случая осенью, когда старший брат попал в психиатрическую лечебницу и едва не умер. Накахара кусает нижнюю губу и толкает входную дверь, стряхнув с плеч лёгкий покров белого снега. Окидывает взглядом бар, полностью пустой на первом этаже, и подавляет ощущение тошноты от того, что отлично знает каждый угол. Не время думать о глупостях. Судя по всему, хозяева заведения находятся наверху, потому лучше поспешить. Чуя глубоко вдыхает и выдыхает, поднимаясь по ступенькам. Деревянная поверхность скрепит под его ногами старенькими досками. Чем дальше заходит, тем хуже и отчётливее становится едкая вонь табака, рвоты и мочи. А ещё страданий. Чуя проскальзывает к жилой комнате с приоткрытой дверью. Ему доводилось раньше в крайне редких случаях бывать тут вместе с Альбиной. На втором этаже своего захудалого бара живут братья Мичизу, обустроив всё для нормальной бытовой жизни. Несмотря на то, что здание не в лучшем состоянии и пьяниц с наркоманами тут встречается больше, чем на сходках каких-нибудь бандитских организации, они никогда не впускают никого из посторонних на территорию своего личного жилья, в каком бы угашенном и укуренном состоянии не были сами. Чуя снимает резинку с запястья, захваченную из дома, и быстренько перевязывает волосы в высокий хвост для удобства. Только потом проходит в открытую дверь, предварительно настороженно постучавшись. На кровати в скомканном и небрежном постельном белье валяется Тацуо, раскинув руки в стороны, а ноги поджав наоборот поближе к себе. Кожа бледная, впалая на щеках, с тёмными пятнами под глазами. Грязные медные волосы разметались по подушке, попадая на закрытые веки. Парень не спит, просто лежит без возможности как-либо функционировать, но его тело периодически содрогается от сильнейшего озноба, дыхание сбивается и становится хриплым. Чуя нервно облизывает языком пересохшие губы и начинает понимать, что происходит с Тацуо. Ему практически не приходилось видеть ломку со всеми её прелестями и последствиями. Часто становился свидетелем активного употребления веществ, когда встречался с Ширасэ, однако того не ломало, ибо всегда находились способы достать очередную дозу. Чуя никогда не видел так детально подобные вещи. Основной и самый болезненный симптом наркотической ломки — сильнейшая боль в костях и суставах. Тацуо словно ломает в прямом смысле, выкручивает из стороны в сторону. Словно его конечности и тело — игрушка в руках какого-нибудь дьявола, который с весёлой улыбкой выворачивает суставы в разные стороны и наслаждается хрустом людских костей. Чужие мышцы сводят судороги, на лбу выступает испарина, футболка на спине пропиталась потом. Измученному болью Тацуо даже не удаётся отдохнуть или отключиться. Постоянные неприятные ощущения не дают ничего сделать. Через несколько секунд Тацуо переворачивается на бок с огромными усилиями и того тошнит прямо на пол. Удивительно, как в таком состоянии в желудке ещё что-то осталось. Чуя слышал, что во время ломки напрочь отпадает аппетит. Рядом с кроватью на стуле сидит Тачихара и обессиленно стискивает ладонь единственного выжившего человека из своей семьи, который сейчас совершенно невменяемый и жутко страдает. — Тачи? Ты как? — осторожно справляется Чуя, снимая куртку со своих плеч, бросив на комод рядом. Он подходит ближе, стараясь дышать исключительно ртом, и ненавязчиво касается пальцами лопаток давнего товарища, не в силах отвести взгляд от Тацуо на кровати. Тацуо с доброй улыбкой, мелкими морщинками вокруг рта, тёплым заботливым взглядом и мягкой душой. Чуя не представляет, какие у Мичизу старшего в данный момент ощущения, но уверен, что абсолютно дерьмовые. Впрочем, если честно, Тачихара тоже не выглядит шибко адекватным. — Стабильно, — фыркает тот и закрывает глаза, откинувшись на спинку стула. Мебель скрипит под его весом. — Спасибо, что пришёл. Мне нужна помощь с ним, не хочу оставлять просто так одного. А мне ещё готовиться окончательно к новогодней вечеринке. Возможно, произойди это пораньше, можно было бы всё отменить. Уже слишком поздно. Остаётся постараться пережить сегодняшнюю ночь. — Я тебя понял, — Чуя кивает, слегка нахмурившись. — Ты только не пей и тем более не принимай. Хотя бы ради него. Ты нужен ему, видишь же, как ему плохо. — Да вижу, вижу. У нас никого нет, кроме друг друга. Я не настолько идиот, чтобы вкидываться ебучей наркотой или набухиваться в хлам, когда мой брат подыхает тут. — Тачихара тяжело вздыхает, потирая пальцами свободной руки переносицу. Чуя даже сначала не заметил, что он до сих пор держит потерпевшего за руку. — Я посижу с ним и пригляжу. Ты пока сходи хотя бы в душ. Пасёт от тебя знатно. Сколько ты вообще не спал? — Чуя покачивает головой, спихнув Тачихару со стула и усевшись на него самостоятельно. Глазами прикипает к скрюченной фигуре Тацуо, которого периодически крупно потряхивает. — Больше двух суток. Лучше приготовлю ему какую-то лёгкую похлёбку. Он ничего не ел всё это время и постоянно блюёт. Ты же видел. — Мичизу устало заправляет пряди растрёпанных волос назад пальцами со сбитыми костяшками, покрытыми тёмной корочкой запёкшейся крови. Чуя кивает, ничего не отвечая. Шаги хозяина бара отдаляются в другую комнату. Слышатся приглушённые ругательства, за чем следует шум воды. Видимо, потребовалось время, чтобы настроить тёплую. Чуя аккуратно утирает салфеткой рот Тацуо, выкинув её в мусорку рядом, переполненную такими же влажными и сухими. На протянутой около окна верёвке сушится чистое постельное бельё. Накахара знает, сколько Тачихаре порой приходится делать и справляться со всем. Тот вручную стирает испачканные старшим братом простыни, самостоятельно меняет ему боксёры и помогает принять водные процедуры, когда ситуация доходит до крайнего состояния овоща. Чуя думает, что Тачихара и сам выглядит очень уставшим, пока сжимает пальцами ладонь Тацуо с пожелтевшей кожей. Морщины на некогда молодом лице стали глубже, зубы в ужасном состоянии, некое пренебрежение правилами гигиены. Наркотики — одно из самых страшных, что может случиться в жизни человека. Чуя выучил это ещё с самого детства. Тяжело наблюдать, как по-настоящему хороший человек потихоньку погибает от них. У Чуи никогда не было добрых заботливых родителей, однако Тацуо всегда напоминал ему родного старшего брата, способного постоять за тебя горой. Он не представляет, что должно было произойти, чтобы заставить такого мужчину опуститься на самое дно. Выбраться уже почти невозможно. Чуя уверен, что и Тачихара понимает это. Судьба семьи Мичиз остаётся под огромным вопросом. Тацуо становится хуже с каждым днём. А Чуя ведь помнит его несколько лет назад, когда у него не стиралась личность из-за веществ. — Фух, я бодрячком. Как заново родился. — Тачихара насмешливо фыркает, выходя из ванной комнаты. Полотенцем наспех вытирает влажные волосы и закидывает себе на плечо, не беспокоясь о сохранности сухости серой майки. — Тебе бы поспать. — вздыхает Чуя, смотря на Тачи, собравшегося готовить лёгкий обед для поддержания жизнеспособности члена семьи. — Некогда, говорю же. Всё хорошо, я справляюсь. — отмахивается он небрежно и заваривает очередную кружку кофе, забив на гору грязной посуды в умывальнике. Кухня располагается прямо напротив жилой комнаты, поэтому из-за полностью раскрытых дверей везде, им друг друга прекрасно видно. — Хватит пиздеть, — Чуя сжимает зубы и поднимается на ноги, предварительно накинув на Тацуо плед. Похоже, на некоторый срок того отпускает, может, даже удастся часик поспать. — Нихера ты не справляешься. Почему ты не можешь просто отменить ебучую вечеринку? Ты же видишь, как ему плохо, а продолжаешь беспокоиться о тусовке с набуханными торчками? — Заткнись. Следи за своим ртом, Накахара. Я благодарен тебе за помощь, но это не значит, что ты можешь устраивать мне истерики. Ты не моя шлюшка. — рычит Тачихара, повернувшись к Чуе. Его глаза покраснели и опухли. Вероятно, виной тому усталость, стресс и бессонная ночь. Если не слёзы в процессе. — И слава богу! Трахаться с тобой — себе дороже! — фыркает Чуя, проходя на кухню полноценно, демонстративно вскинув руку в сторону лежащего на кровати Тацуо. — Ты сам не видишь, мудень?! Ему хуёво до невозможности! И в такой момент ему нужен его брат, а не грёбаная тусовка этажом ниже. Может, ты не понимаешь, но я тоже за него беспокоюсь! Пиздецки беспокоюсь, потому что помню и знаю, какой настоящий живой Тацуо, а не то, что от него осталось на этой кровати... И... И ты единственный, кто у него остался. Я не могу смотреть, как правда хороший человек уничтожается по кускам, а ты устраиваешь пьянку и натягиваешь свою лицемерную наигранную улыбку и продолжаешь пиздеть мне в лицо, что всё под контролем. Нихуя ничего не под контролем, наглый ты высокомерный говнюк! Накахара повышает голос. Ногти в кулаке впиваются во внутреннюю сторону ладони, оставляя на коже полукруглые отметки, наливающиеся фиолетовым цветом. Голубые глаза начинают немного печь и слезиться, однако веки быстро всё смаргивают. Нельзя дать волю эмоциям. Только не тут и не сейчас, покуда Чуя всячески пытается вправить мозги одному недоумку. Тачихара роняет столовую ложку в раковину и резко разворачивается к нему. Вся злость и агрессия, перемешанные с печалью и отчаянием, моментально затухают, будто вспыхнувший пожар, исчезнувший благодаря целому ведру ледяной воды, стекающей тонкими струями по чужим щекам. Тачихара шмыгает носом, утирая сбегающую из него жидкость полотенцем, и зажмуривается крепко-крепко, не желая видеть Чую перед собой, ибо правда и осознание положения действительно колят. Снова Накахара чувствует, что вспылил и нагрубил на эмоциях раньше времени, не разобравшись до конца. — Думаешь, я этого не понимаю? — хрипло отзывается Тачихара и чётко бьёт себя ладонью по щеке, стараясь реабилитироваться, не позволять сдерживаемым слезам показаться наружу. На коже расползается красный след с отпечатком ладони. Чуя дёргается от звука, а тон собеседника также становится громче. — Я не тупой, блять! Я пытаюсь сделать для него всё, что в моих силах! Это не просто какая-то обычная тусовка, а, ебать, новогодняя, её нельзя отменить так поздно и по щелчку пальцев, иначе представить страшно, какой будет обратная реакция. Целая толпа хреновых торчков и пьяниц. У меня нет времени разбираться с последствиями таких рисков, когда Аники-сану настолько дерьмово. Всего одна ночь. Я справлюсь и позабочусь о нём, как следует. Пущу на это всё свободное время. У меня нет права на ошибки, понимаешь?! Я всегда справлялся, и сейчас не исключение. Никто кроме меня не сможет ему помочь, Чу. И я должен держаться... Но, блять... Я так заебался... Тачихара хлюпает носом и опускается на пол, прислонившись спиной к столешнице. Лицом зарывается в согнутые колени, периодически пропуская тихие всхлипы. Конечно, ему ужасно страшно. С Тацуо такое происходит явно не в первый раз, и, разумеется, всегда страшно, что этот окажется последним. Плечи Мичизу опускаются, и Чуя практически реально видит, как на них давит огромным камнем тяжкий груз ответственности. Чуя понимает, почему редко видит Тачихару в трезвом состоянии, без наркоты и алкоголя. Настоящий Тачихара, чья личность до сих пор существует, не может справиться со всем происходящим в одиночку без паники и тревожности. Тачихара сбегает от мира, а главное — от самого себя. Глубоко несчастного и одинокого, вынужденного быть улыбчивым, сильным и зажигательным даже со своим братом, который нуждается в поддержке больше всего. Он всегда один, хотя зачастую находится в целой толпе. При виде такого Тачихары сердце сжимается в жалостливый, небольшой, едва бьющийся комочек. И Чуя подходит ближе, опускается рядом, перемещает руку на поникшее плечо. Сжимает надёжно, не обращая внимания, что у самого горячая слеза окропляет кожу лица. Тачихара приподнимает голову, удивлённо распахнув ресницы. — Я приду сегодня вечером ещё. На вечеринку. Я помогу тебе, чем смогу, Тачи. — Накахара чувствует, что колени, упёршиеся в пол, нещадно болят, и собственный голос дрожит, но звучит твёрдо и уверенно. — Ты же не хотел... — Плевать. Я помогу. Не буду пить и приду не ради того, чтобы повеселиться. Только не оставляй Тацуо надолго. И, желательно, попытайся сам не сдохнуть. Тачихара вяло посмеивается, уткнувшись лбом в плечо Чуи, снисходительно похлопывающего его по голове. — Пошёл ты нахуй, — беззлобно выдыхает Мичизу, пускай и не скрывает безусловное облегчение в тоне. Чуя по-доброму закатывает глаза, никак не комментируя. Тачихаре нужен человек, способный ненадолго дать ему чувство свободы, сброшенной ответственности. Говорят, заводят зависимости слабые люди. Чуя думает, что Тачихара сильный, просто выбирает не те методы. — Прости, что напрягаю. Я пробовал договориться с Альбиной, но она уехала куда-то праздновать Новый год. — подаёт голос Мичизу. Накахара задумчиво кивает, переводя взгляд на окно. За ним лениво опускаются белые хлопья снега. — Забей. Это моё решение.

***

У него ещё есть время до вечера, так что нужно собраться. На новогоднюю вечеринку он не станет выбирать эпатажный наряд, привлекающий внимание. Не нанесёт блёсток на щёки и не собирается бездумно вливать в себя алкоголь. Удобная растянутая толстовка на замке, тёмные штаны и старенькие разношенные, самые комфортные во всей вселенной кроссовки — вот сегодняшняя одежда. На сей раз Чуя идёт не к главному тусовщику Тачихаре, чтобы напиться, отдохнуть и выпустить пар, а направляется к давнему приятелю, дабы помочь с техническими заботами и угашенным старшим братом. Уже за километр слышится громкая музыка и переливаются различными цветами светодиодные светильники. Чуя натягивает на голову капюшон, скрывая вьющиеся рыжие кудри, стараясь не привлекать к себе лишнее внимание. В конце концов, его основная миссия — помочь Тачихаре. Которого, к слову, найти оказалось не так сложно, учитывая, что тот вечно сидит за пультом управления музыкой. Необычная новогодняя ночка выдастся. — О, привет. Спасибо, что пришёл. — Тачихара усмехается и отсалютывает от виска двумя пальцами, пытаясь скрыть слабую нервозность. Ему-то сегодня тоже напиваться нельзя, иначе хрупкая иллюзия «всё под контролем» беспощадно и окончательно лопнет, точно проткнутый иголкой воздушный шарик. — Уже виделись. Тацуо наверху? — Чуя окидывает взглядом помещение и танцующих ребят неподалёку, едва заметно поморщившись. Бывает, наступает некое отвращение к самому себе за то, что подобные события, мероприятия и люди кажутся слишком привычными. Крайне проблематично порой разорвать связи, напоминающие прошлое. Во всяком случае, Накахара точно не собирается забывать и закрывать глаза на то, откуда начинал и где рос как личность. — Ага. Валяется пока в одеялах и старается не выблевать все свои органы. Ты продержись там, попозже я тебя подменю, окей? — Тачихара облегчённо выдыхает, получив в ответ короткий кивок. Он беспокоится о своём старшем брате больше всех на свете и никогда не оставляет в трудной ситуации, пытаясь максимально помочь, облегчить страдания. Тачихара Мичизу — яд, проникающий под кожу вместе с похабными шутками и мерзкими ухмылками. Хозяин этого ада на земле, подталкивающий здешних людей на совершение многочисленных грехов. Кажется, будто у такого человека, чья жизнь каждодневно остаётся висящей на волоске, нет никаких страхов и сомнений. Но, когда маска трескается, алкоголь из сознания выветривается, а наркотические вещества не заставляют забыться — Тачихара выглядит человечнее всего в захудалом баре. Наверное, как раз из-за ещё существующей человеческой стороны Чуя не прекратил наведываться к Тачихаре. — Удачи. — бросает Чуя. — Тебе тоже. Накахара награждает последним взглядом Тачихару, скрывшись за углом помещения. Мастерски, с наработанной годами ловкостью проскальзывает между пьяных людей, пытаясь не обращать внимания на шум музыки, бьющий по бедным барабанным перепонкам. Он поднимается на второй этаж, полностью игнорируя какие-то возмущённые возгласы случайных посетителей за своей спиной. Почему-то это место начало раздражать ещё больше. Теперь желание посещать такие тусовки окончательно кануло в небытие. Возможно, на него повлияло близкое знакомство с Дазаем, кто знает. Чуя улыбается уголками губ, потирая подушечкой большого пальца свою скулу. Тёмно-рыжие ресницы на пару мгновений прикрываются. С определённых пор мысли о Дазае сами по себе очищают голову и заставляют успокоиться. Чуя глубоко вдыхает воздух носом и толкает дверь в спальню, в которой довелось побывать буквально сегодня утром. Тацуо по-прежнему лежит на кровати, свернувшись в клубок. Его трясёт и выкручивает, но состояние хотя бы заметно получше. Да и вроде тот спит, раз лежит с закрытыми глазами, не подавая особо признаков активности. Значит, настолько привык к боли, что даже может понемногу отдыхать. — Хей? Тацуо-сан? — слабо шепчет Чуя, мазнув языком по пересохшим губам. В ответ, ожидаемо, тишина, периодически разбавляемая едва уловимыми нездоровыми хрипами. Чуя сглатывает вязкую слюну, скопившуюся в горле, и подходит ближе, обойдя перекинутую на полу миску. По деревянной поверхности растекается лужа какой-то похлёбки с кусочками овощей. От самой тарелки откололось несколько осколков. Накахара вздыхает, аккуратно убирая посуду на комод, где рядом оставляет всю верхнюю одежду. Всё равно под ней находится футболка. Оглянувшись в поисках, например, салфеток, ему удаётся откопать пачку самых дешёвых бумажных полотенец по акции. Прекрасно знает эту информацию, ибо сам такие покупает. Недорого и практично, почему бы и нет. Чуя мысленно извиняется перед Тачихарой и нагребает немалое количество этих салфеток, взявшись вытирать пол от пятен похлёбки, предварительно выкинув испорченные овощи. Похоже, недавняя попытка снова покормить Тацуо выдалась неудачной. Чуя перемывает руки, протерев лицо влажными ладонями. Огненные вьющиеся локоны приобретают медный металлический оттенок из-за влажности, прилипая к вискам. Благо, додумался перед выходом волосы в хвост собрать, чтобы не мешались в дальнейшем. Не зря мозг при рождении выдался, нужно же им иногда пользоваться. Чуя насмешливо фыркает с самого себя, осторожно опустившись на край кровати рядом с Мичизу старшим, чья футболка прилипает к потной спине. Он ненавязчиво касается пальцами ладони Тацуо, чуть сжимая. — Ты справишься, приятель. Тачи ради тебя жопу рвёт, так что выкарабкайся побыстрее. И постарайся больше не влипать в настолько паршивое дерьмо. Мы все за тебя переживаем. — тихо выдаёт Чуя, прислонившись к изголовью кровати, запрокинув голову назад. Взгляд устремляется в потолок, просматривая облезшую штукатурку, трещинки, рассыпанную по углам паутину. В одной, расположенной ближе всего, чёрный паук оплетает коконом несчастную муху, попавшую в лапы хищника, прямиком в его подло расставленную ловушку. Её крылышки слабо трепыхаются, пока окончательно не скрываются, и замирают. Тельце, ранее летавшее, где вздумается, оказывается полностью обездвиженным и беспомощным. Появляется отдалённое чувство дежавю. Будто такая ситуация уже происходила с ним. Что-то напоминает, однако. Чуя слегка морщится, решив не заострять внимание на жалкой мухе. Отвернувшись, замечает книгу на прикроватной тумбочке, что становится своеобразным спасением от навязчивых философских рассуждений и скуки. — Тачи говорил, что его голос тебя успокаивает. Я, конечно, ему не ровня, но тоже могу подсобить. Почитаю тебе чуток, не против? — Чуя раскрывает книгу, прекрасно осознавая, что никакого вразумительного ответа на поставленный вопрос не последует. Накахара принимается негромко читать вслух, не желая вызывать головную боль излишне слышным голосом. Глаза бегают по строчкам на автоматическом уровне, стараясь сконцентрироваться на озвучиваемом тексте. Если это книга Тацуо, то возникает парочку вопросов, так как события разворачиваются в современной школе с классической подростковой любовью и всякой нежностью. Удивительно, какими могут быть вкусы различных людей. Казалось бы, взрослый лоб, прошедший очевидно немало херни, а какие милые произведения любит читать. Такое стечение обстоятельств вызывают в настолько унылом месте полуулыбку. Чуя откладывает сие произведение искусства обратно на тумбочку, услышав приближающиеся к комнате шаги. Естественно, никто кроме Тачихары не может свободно передвигаться по второму этажу, так что заранее известна личность появившегося на горизонте человека ещё до того, как открылась входная дверь. Накахара поднимает голову и складывает пальцы в жесте «всё окей», проговорив эту же фразу самими устами. Больше забавы ради, ведь нет причин совсем не шуметь. Особенно учитывая, что буквально с минуту назад Чуя вслух читал книгу. Неизвестно, понравилась ли такая перспектива Тацуо, однако Чуя надеется, что как минимум хуже своим интерактивом не сделал. — Спасибо. Ты меня по-настоящему выручил. — Тачихара нервно улыбается и прикусывает нижнюю губу, потирая изгибы локтей подушечками пальцев. Чуя настораживается, отлично зная, что Мичизу так делает в моменты волнения. Брови сводятся к переносице, хмурятся. Между ними появляется складка кожи. Как-то раз Дазай с усмешкой ткнул в это место указательным пальцем и сказал, что лучше не хмуриться, избегая появление морщин. — Да не за что. А ты чего такой дёрганый? У нас ЧП? — Чуя вопросительно хмыкает и подходит к Тачихаре, водрузив руку на плечо. С одной стороны подбадривающий жест, а с другой удерживающий, дабы пиздюк не удумал смыться либо увильнуть от ответа. — Я не хочу тебе говорить, но в то же время понимаю, что обязан сказать. И в обоих случаях буду чувствовать себя мудаком полнейшим. — вздыхает Тачихара, покачивая головой. Дошло, видимо, что избежать диалога не получится. Поразительно, каким он бывает искренним, когда не впихивает в свой организм литры алкоголя и граммы наркоты. — Ты мудачьё чистой воды, не думаю, что тебе есть что терять. — Чуя пожимает плечами. — И то верно, — Тачихара позволяет себе пропустить смешок. — Окей, только не сердись. Ширасэ припёрся. Он внизу. Ладони ослабевают, спадая с чужих конечностей. Создаётся впечатление, будто каждая мышца в теле вытянулась, а затем ослабла и повисла безвольно, не контролируемая хозяином. В голове на мгновение появился белый шум, мешающий уловить хоть какие-то звуки вокруг, даже редкие хрипы лежащего на кровати Тацуо. — Что? — шепчет Чуя, и не узнаёт собственный голос, облизнув судорожно языком пересохшие губы. В горле внезапно появляется тугой ком, не давая сглотнуть вязкую слюну полноценно или выдавить нечто погромче, со стабильной речью. — Ширасэ пришёл, говорю, — повторяет Мичизу удручённо, хотя точно понимает, что в этом нет необходимости. — Слушай, я понятия не имел, что он появится. Он не выходил на связь с неделю, мне казалось, что уже сдох мужик. Передоз словил, хуй его знает. Мне правда жаль, что тебе не сообщили заранее, но меня тоже пойми, я ведь не знал. Если бы знал, то не пустил бы этого кретина на порог бара, потому что очевидно, как ты на него реагируешь. Чуя мелко вздрагивает, словно очнувшись от паралича. Рукой прикрывает лицо на несколько секунд, стараясь восстановить дыхание обратно. Онемевшие кончики пальцев двигаются. На мгновение хочется провалиться под землю, но Чуя мысленно внушает, что не должен так ошарашенно реагировать. Прошло столько времени, много воды утекло. Ему нужно собраться. — Харе оправдываться. Я тебя понял. Спасибо, что хоть сказал, — Накахара покачивает головой, окончательно открывая голубые глаза. Взгляд постепенно набирается решимости и мужественности. — Ты закончил со своими ахуеть какими важными делами? Я могу валить? — А? Да, конечно. Пиздуй с Богом. — Тачихара усмехается, слегка потрепав Чую по волосам. Он фыркает, небрежно поправляет рыжие кудри и топает к двери, собираясь поскорее покинуть этот грёбаный притон. Желательно, проскользнуть оперативно и незаметно, чтобы ненароком не столкнуться с Первой Любовью. С относительно недавних пор называть так Ширасэ по каким-то причинам стало непривычно и противно. Сейчас Чуя с уверенностью может сказать, что там не существовало никакой ебучей любви. — Я правда благодарен тебе. Мы оба. — прилетает ему в спину напоследок. Чуя ничего не отвечает, но принимает к сведению и, более того, коротко хихикает. А Тачихара может быть милым, когда не строит из себя конченного еблана. Вновь становится невообразимо шумно. Пьяные крики, громкая музыка, звон бутылок и бокалов, дикая вонь курева. За несколько часов ничего, разумеется, не поменялось. Наоборот, стало только хуже, масштабнее, разрушительнее. Раньше Чуя мирился с таким положением дел, не отрицал, что является частью происходящего и ничем не лучше. Считал, что вписывается. Что для него всё довольно привычно. Сейчас же он смотрит на развернувшуюся картину и осознаёт, ярко и чётко, что тут абсолютно не должен перебывать. И при слове «дом» в воспоминаниях всплывает не родительское жилище, не потрёпанный бар в неблагополучном районе, с кучей выпивки, разврата и запрещённых веществ впридачу, и не съёмная однушка за копейки у шизоидного деда. Исключительно квартира Дазая. Обязательное дополнение, конечно, сам её обладатель. С его очаровательной улыбкой, заразительным смехом, преданным взглядом и безумно бережными прикосновениями. Дазай Осаму — главная головная боль. То, что разрушает Чую изнутри. Медленно и нежно настолько, что становится совершенно востребованным. Может, Чуя мазохист, раз самостоятельно позволяет этому чувству проникнуть всё глубже под кожу с каждым днём. Накахара пробирается в сторону туалетов, думая для безопасности вылезть через задний ход. Глупая тактика, раз обычно как раз возле туалетов и происходит лютый пиздец. Например, похождения по шлюхам, передача наркоты, попытки проблеваться не мимо унитаза. Ситуации разные, зато результат можно описать одинаковым матом. Пиздец. — Рыжик? Пришёл со мной повидаться? — Ширасэ ухмыляется широко, обнажив жёлтые зубы, дырки на тех местах, где их выбили, и продемонстрировав отвратительный запах изо рта. Чуя отшатывается назад, впечатавшись лопатками в стену. Вдоль всего тела проносится сковывающее ощущение чистой паники. Колени подкашиваются сами по себе, руки безвольно повисают на уровне бёдер. Накахара пытается приказать им функционировать, но пока ничем благоприятным жалкие остатки воли не заканчиваются. Вот дерьмо. В этой ситуации Чуя официально обвиняет чёртову муху. И хуевого паука. — Давно не виделись. Я был немного занят. А ты, я смотрю, похорошел. Прямо цветёшь и пахнешь. — Ширасэ склоняет голову чуть на бок и делает парочку шагов навстречу, прижимаясь уже практически вплотную. Исходящий от него запах красноречиво доказывает, что в организме идиота немало дешёвого пойла и непонятных веществ. Некоторые из них сто процентов нельзя мешать со спиртными напитками. Никогда никакие ограничения этого ублюдка не останавливали. — Иди нахуй, — процеживает сквозь зубы Чуи, задирая подбородок повыше, чтобы смотреть в лицо своей Первой Любови, некогда растоптавшей израненное подростковое сердце массивными ботинками и смешавшее светлое юношеское чувство с грязью. Кулаки стискивает до невозможности крепко. Каждый сантиметр буквально горит от напряжения и неизвестно откуда появившейся паники. Хоть бы истерика или полноценная паническая атака не накатила. — Почему ты просто не можешь пропасть? Исчезнуть из моей жизни, а? Я только начинаю о тебе забывать, жить своей жизнью и отпускаю, а ты считаешь долгом вернуться в самые неподходящие моменты? — Мы оба понимаем, что если бы ты по-настоящему хотел, чтобы я исчез из твоей жизни, то меня бы здесь не было. Не обманывай хотя бы себя, рыжик. — легко выдаёт Ширасэ, переходя почти на шёпот. Его лицо наклоняется ближе, обжигая едкой вонью перегара. Ладонями обхватывает бёдра Чуи, припечатав задницей к стене. Накахара смотрит на него, силясь найти малейший намёк на прежнего Буичиро Ширасэ, в которого влюбился в ранние годы. В меланхоличного, по виду закрытого и одновременно доброго юношу, только начинающего познавать всю глубину хреновой жизни. Чуя не находит черт и от того Ширасэ, которого бросил больше полутора лет назад. В том Ширасэ не оставалось следов человечности, однако ещё присутствовала личность и капли неподдельных эмоций. Сейчас Чуя видит перед собой монстра в оболочке тела людского. Бездушного. Без личности и адекватных мыслей в башке. Чуя понимает, что зависимость от веществ полностью стёрла Буичиро Ширасэ, оставив ходить по земле едва функционирующую копию. Подступает предательская тошнота. Мерзко до дрожи. Это подобие человека трогает его бёдра и прижимается бесстыдно, не боясь понести наказания, встретить протест. Должно быть, потому что своими словами попал в самое яблочко. Одна из причин, почему Чуя всё никак не мог позволить выстроить нечто большее с Дазаем — боязнь, что Ширасэ не до конца выветрился из его сердца. Тот оставил на нём очередную глубокую рану и для приличия не удосужился и пластырь приклеить. Чуя упорно не собирался использовать Дазая для излечения собственных травм. Не хотел превращать Осаму в способ забыться, отпустить прошлые отношения. Те чувства к Ширасэ были насекомыми, что ползали по земле. Потом вымерли и стухли, превратившись в гной, и впитались в неё. Неплодородную, не подготовленную к чему-либо солнечному, яркому. Однако Дазай Осаму подошёл и высадил в ней новые чувства, пробившиеся цветами. Чуя больше не боится. Он смотрит на Ширасэ и понимает, что испытывает только омерзение и гнев. Он знает, что хочет видеть рядом с собой только одного конкретного человека. А на израненном сердце распускается очередной нежный бутон. — Нет. — проговаривает твёрдо Чуя и сталкивает чужие руки со своих ног. — Что? — Ширасэ заторможено моргает. Венка на шее от злобы надувается, немного пульсируя. Накахара толкает неудавшегося бывшего в сторону, выбираясь из цепкой хватки, и предупреждающе рычит, точно зверь, выпущенный на охоту после длительного просиживания в клетке. — Я сказал, чтобы ты катился нахуй, ебучий ты кусок дерьма. — повторяет громче Чуя и с размахом бьёт Ширасэ коленом прямо в пах, заставив с болезненным вскриком опуститься на пыльный пол. Сверху для полноты картины направляет пятку в скривившееся лицо. Чуя срывается с места. Лёгкие горят от неправильного дыхания во время бега. Ступни пульсируют, будто проработали целую километровку. Грудную клетку сдавливает тисками, кожа покрывается красными пятнами. Чуя опускает руку в карман штанов, нащупав какую-то привычную нагревшуюся в помещении вещь. Старая потрёпанная зажигалка. Пальцы в знакомом движении подцепляют металлический корпус, вытаскивая из кармана наружу. Накахара останавливается на улице, вдыхая свежий ночной воздух. Это помогает успокоиться и устаканить нервную систему. Он внимательно рассматривает предмет, пробывший с ним много лет, прежде чем выбросить в ближайший мусорный бак у бара. Без малейших сожалений. Больше не боится. Чуя шмыгает носом и бредёт к навесу над другим входом, вспоминая, как с Дазаем было спокойно и комфортно тут курить. Вдруг ощущается вселенская усталость. Тянет очутиться дома, в тёплых родных объятиях. Чуя желает упасть в них с головой и забыть о прошедшем дне, как о страшном сне. На автоматическом уровне, не успев толком подумать, Накахара набирает номер Дазая. — Чу? Что-то случилось? Что делаешь? — голос Осаму расслабляет и навевает умиротворение. Чуя прислоняется виском к кирпичной стене, поёжившись от холода. В одной футболке ведь вылетел. Тем не менее, всё равно улыбается уголками губ. Голос Дазая разливается в ушах, словно сладкий мёд. — Помнишь тот бар, откуда ты меня домой подвозил? Можешь приехать за мной? Адрес на всякий кину. — Что? — Дазай удивлённо мычит. — Конечно. Я как раз еду на машине. Мне тут не так недалеко, если я правильно помню адрес. Скоро буду. Только дождись меня, солнце. Чуя улыбается капельку шире, сжимая пальцами телефон крепче. — Обязательно, Осаму.