Bacchanalia and apathy

На губы сама по себе наползает улыбка. Совершенно победная, самодовольная, похожая на усмешку. Чуя сидит на его коленях, в одной рубашке, тоже принадлежащей ему, и с растрёпанными рыжими кудрями, алыми яркими метками на шее. В утончённых пальцах выигрывает сигарета, отпускающая тонкую струйку дыма вверх. Обычно они курят только возле приоткрытого окна, но сейчас обоим абсолютно плевать. И Дазай на всех правах чувствует себя грёбаным победителем. Ублюдком, которому несказанно повезло. — Мы проспали почти до вечера. Где твоя продуктивность, Осаму? — Чуя посмеивается, злорадствуя, обнажая ряд белых зубов, и у Дазая мурашки вдоль позвоночника пробегаются от его задорного, живого, бархатистого смеха с прокуренными хрипловатыми нотками. Дазай хочет раствориться в нём. — Там же, где твой загруженный график, солнце. — он ухмыляется, поставив подбородок на плечо Накахары. Губами прижимается к открытой шее, лениво целуя парочку раз. Кожа тут же покрывается едва заметными мурашками. Каждая чужая реакция вызывает в нём ничуть не меньше эмоций. Дазаю нравится, как Чуя выгибает свою шею для него, подставляясь под прикосновения. Нравятся лёгкие блаженные вздохи, соскальзывающие из уст. Нравится становиться причиной удовольствия Чуи. Он посасывает место с более блеклой меткой, возобновляя её прежнюю красочность. Просто потому что захотелось. И потому что Чуя охотно позволяет ему небольшую шалость. — Хренов собственник. — ухмыляется, лениво выдыхая сигаретный дым. — Всего лишь ценитель произведения искусства. — отвечает Дазай и мстительно покусывает кусочек плеча Чуи, выглядывающего из-под рубашки. Смеётся, хотя говорит абсолютно искренне. Чуя — это невероятно яркая, сжигающая одним взглядом звезда. Солнце во плоти. Чуя — это то, что проникает ему под кожу и вместе с кровью по венам течёт в самое сердце. Смешивается, превращая внутренности в одну сплошную космическую пыль. Чуя произведение искусства. И телом своим, движениями, танцами сотворяет искусство. Накахара смущённо фыркает, прописав для профилактики подзатыльник. Уши небось под рыжими прядями покраснели на кончиках. Проверить бы самолично, да шевелиться как-либо лень. Дазай настолько расслаблен, что даже не считает нужным разыграть спектакль с жалобами на то, что его жестоко избивают и вообще ему очень больно. Что, конечно же, неправда. Но Дазай ведь придурок. Ему лишь бы вызвать у Чуи усмешку своей клоунадой. — Кстати о графике. Завтра встретишь меня после работы? Я задержусь на смене. — Чуя тушит окурок о стоящую на столе пепельницу, устраиваясь на коленях сожителя поудобнее. Дазай тяжело вздыхает. Лбом упирается в подставленное плечо, с наслаждением вдыхая родной запах кожи. Отпускать Чую хочется буквально в последнюю очередь. Особенно, когда Осаму относительно недавно вернулся из поездки в поместье бабушки и дедушки. — Не страдай. Я и так пропустил уже немало. — Чуя хмыкает, запуская пальцы в непослушные каштановые кудри. Непричёсанные, торчащие в разные стороны. Он всегда считал это очаровательным. Дазай всегда выглядит с иголочки, собранным, недоступным таким, а сейчас наоборот походит на домашнего жалобного щенка, не желающего выпускать хозяина на работу. Чуя решает благополучно не озвучивать, что специально пропускал работу, чтобы побольше побыть с Дазаем вместе, в квартире, наедине. Очевидно. Дазай точно и так прекрасно знает. — Не могу согласиться. Мне тебя всегда мало, Чуя. — выдыхает Дазай, а Накахара успешно делает вид, что от данного заявления сердце не сделало сальто назад. Приходится всё же подняться готовить завтрак. И кофе заодно. Освежиться очень не помешает, учитывая, что спали они фактически до вечера. Скорее всего, главной причиной является крайне бурная ночь, успевшая залезть ещё и на утро. Но Дазай совершенно ни о чём не жалеет, разумеется. Наоборот, в некоторой степени гордится. — Ты будешь танцевать? Я бы хотел посмотреть. — как бы невзначай спрашивает Дазай, переворачивая гренку. Он знает, что не должен ощущать этот отвратительный укол ревности. Что у него нет никакого права высказывать недовольства по поводу занятия Чуи. Тому нравится танцевать. Привлекать внимание, ловить на себе жаждущие глаза других. Во всяком случае, нравилось раньше. Дазай не имеет права пытаться поговорить на эту тему. Когда он плыл по течению и принимал решение идти за Чуей, то готовился к такому положению дел. Из-за его глупых переживаний Чуя не должен бросать род деятельности, интересный ему. Однако, если контролировать речь и фразы в принципе возможно, то контролировать чувства, бурлящие внутри, навряд ли. Осаму не знает, что с ним конкретно происходит, ибо никогда раньше ничего подобного не испытывал. Может, самую малость, ему бы хотелось, дабы Чуя порывался соблазнять только его. И Чуе явно знать это необязательно. — Не-а. С Акутагавой на баре сменами меняюсь. Для танцев, понимаешь, настроение нужно правильное. А в последнее время с ним как раз и проблемы. Не тянет просто. Не понимаю, в чём причина, — Накахара выдыхает и пожимает плечами, подтянув одну ногу к себе на стул. Голубые глаза переводит на Дазая, разглядывая спину. Сквозь облегающую майку виднеются движения мышц. У него в богатой квартире хорошее отопление, безупречное. Не удивительно, собственно. Сегодня дополнительно удалось Дазая без бинтов увидеть. Вот это ещё лучше. — Ну... Я мог бы для тебя станцевать позже, наверное. Мало ли. Не попробую — не узнаю, что выйдет. Дазай немного опускает голову, расплываясь в улыбке. Вновь согревающее чувство в желудке, покалывающие от предвкушения кончики пальцев и дурацкое выражение лица. Чуя не против станцевать для него. Только для него. Наедине. Дазай не думал, что такая новость способна вызвать столько эмоций. Господи, он чертовски живой прямо здесь и сейчас. Дазай живёт рядом с Чуей. Является полноценным человеком. Словно до их встречи многие функции были заморожены или вовсе отсутствовали, а с Чуей заиграли новым неизведанным разнообразием цветовой палитры. Осаму в последнее время, после возвращения в родительский дом, сложнее вести себя как обычно. Тревожные навязчивые мысли появляются чаще, разъедая кости черепа и внутренности, будто стая термитов, поселившаяся в мозге. Сложно вести себя как раньше и не подавать виду, чтобы не доставлять Накахаре проблем. Не прослыть ненормальным, не показаться слабым, никудышным и неполноценным в его восхитительных глазах, напоминающих водную чистую поверхность, либо самый драгоценный сапфир, аквамарин. Дазай знает, что рано или поздно состояние ухудшится. Что этот порочный замкнутый круг, где он вечно пытается выйти в более стабильный режим, никогда не заткнётся. В один момент Чуе придётся увидеть то, что иногда может происходить с Дазаем в периоды затянувшейся апатии сильнее обычного. Но, пока есть возможность, Дазай будет оттягивать до последнего. И те мелочи, те без задних мыслей сказанные фразы, те ласки и поцелуи, которые ему дарит Чуя, тем самым вызывая трепетные, неподвластные ему эмоции... Бесценны. — Лишь по твоему желанию, Чуя. — Осаму переставляет тарелки с завтраком и чашки с кофе на стол, наклоняясь ближе. Тут же затягивает в длительный, глубокий, тёплый поцелуй, опаляя жаром дыхания и скользя влажным языком. Чуя улыбается ему в губы. И на долю секунды становится безумно хо-ро-шо.

***

Рядом кружатся танцующие люди. Некоторые пьяные. В разной одежде, разных компаниях. Их всех связывает одно. Им весело. А Чуе вот не очень. Стоит, лениво протирает барную стойку и бросает завистливые взгляды на импровизированную сцену периодически. Хотелось бы тоже выйти выступить, показаться во всей красе, да душа не тянется. Что-то мешает. С относительно недавних пор Чуя начал задумываться, почему. Раньше было нормально. Раньше выходило без проблем. Сейчас же ему тяжело заставить себя пойти танцевать для других. Отпала необходимость в чужих обожающих глазах, полных нескрываемого желания. Уже одних каждый день хватает с головой. Чёртов Дазай Осаму. Ходячая головная боль, её хуманизация. Опухоль, которую невозможно вылечить. Остаётся лишь поддаваться. И то, Дазай отличается от других тем, что смотрит на Чую без лишней грязной похоти. Так и в первую их встречу было. Возможно, это главная причина, почему Чуя обратил внимание именно на Дазая. Помимо несомненно привлекательной внешности, конечно. Чуя тогда не планировал ни с кем спать, но... Дазай смотрел на него так, будто готов был отдать всё своё состояние прямо посреди грёбаного гей-клуба. Просто так, без конкретных условий. Потому что ему нравилось смотреть на Чую. Не только на формы, бёдра в облегающей ткани, открытый торс, миловидное личико. Дазай зрел куда глубже. Обращал внимание на волосы, пальцы, смех. Изучал душу, выворачивал наизнанку, заставляя подыгрывать. Чуя ничего не мог с ним сделать. Рядом с Осаму он становится невероятно слабым. Дазай смертельная болезнь. А Чуя самоубийца, раз так тепло улыбается, когда тот показывается на горизонте, пробираясь к нему сквозь толпу. — Я вовремя? — Дазай усмехается, падая задницей на стул. Опять этот взгляд. Внимательный, обращённый только на него. Чуя ощущает себя разрушенным раздробленным льдом. И внутренности свои — выгоревшим пеплом. Почему-то в хорошем смысле. — Можно и так сказать. Подожди немного. Тут Альбина зашла совсем недавно, в туалет сразу смылась. Накахара кивает в сторону туалетов, взявшись протирать бокалы. Стеклянные стенки мелькают разными разноцветными бликами из-за соответствующего освещения. Требуется говорить погромче обыденного, чтобы музыка не заглушала слова. — Как смотришь насчёт пиццы на ужин? Устроим вечер кино. — Дазай подпирает голову рукой и любопытно глядит на Чую. — Всегда «за». Закажи мне как обычно. И надеюсь, что, пока я буду выбирать фильм, ты уберёшь свои ебучие книги на полки. У нас вся спальня скоро в них будет. Чуя насмешливо фыркает, наигранно недовольно закатывая глаза. В быту у них получилось сойтись достаточно быстро. Вероятно, сыграло то, что Накахара сам по себе, несмотря на дерьмовое прошлое, чистоплотный, опрятный и любит держать жилище в порядке, а Дазая банально воспитывали держать всё в порядке. К тому же, вполне скоро нашёлся способ быстро выходить из конфликтных ситуаций и искать компромиссы. Например, Дазай может разогнавшегося Чую притянуть к себе двумя руками за талию и жадно поцеловать. Тогда все мысли из головы удивительным образом улетучиваются. Они, вроде как, встречаются. Ведут себя как парочка, целуются, занимаются сексом, живут вместе. Дазай проявляет к Чуе откровенные знаки внимания. И Чуя тоже учится свободно принимать и делать в ответ. Но при этом Накахара не называет Осаму своим парнем, и наоборот. Никаких смазливых романтичных признаний, громких обещаний и цитат из подростковых идиотских фильмов. Чёткого обозначения их взаимоотношений озвучено не было. Не сказать, что Чую это совсем не волнует, однако... Пока его вполне устраивает и такое положение дел. — Привет, Дазай. Рада видеть. — Альбина подключается через минуты две. Усаживается на стул рядом и вяло улыбается ненакрашенными губами. Чуя замечает, что девушка, на удивление, сегодня без косметики. Дазай молча кивает в знак приветствия, продолжая разглядывать своего ненаглядного. Ни на мгновение оторваться не может, сволочь. — Ого... Как ты без своей тонны штукатурки? Не профессионально как-то. — Чуя выгибает бровь, то ли удивлённо, то ли саркастически. — Я сегодня не работаю. Пошло оно всё. Мне необходимо добротно напиться. Организуй мне ром, рыжуля. — Альбина вздыхает, поправляя рукава растянутого свитера. Чувствуется подвох. Что-то явно не так. Альбина всегда любит ходить при параде. Подбирает одежду в собственном стиле, краситься, духами пользуется так, что слышно за километр. Обаятельная. С такой энергетикой, будто весь мир ей ни по чём. Чуя в задумчивости заторможено наливает ром в специальный стакан, протягивая подруге. — Случилось что? Ты вымотанная какая-то. — аккуратно интересуется он, заправляя за ухо рыжий локон. Девушка бросает на него хмурый взгляд. После залпом выпивает щедрый глоток рома, закинув ногу на ногу. — А ты не слышал последние новости? Тацуо умер. Тачихара мне недавно сказал. Чуя ошарашенно моргает, чуть не подавившись воздухом. Благо, в руках ничего не держал. Никакой посуды. Пришлось бы из зарплаты деньги отсчитывать. Дазай рядом вздрагивает, едва не упав с места, становясь ещё бледнее, чем всегда. Кажется, его кожа сливается оттенком с бинтами. — Как... Как вообще... — хрипит непонимающе Чуя, крепко сжавшись пальцами на барной стойке. — Пытался достать наркоту в ублюдском районе. Ножом закололи и всё. Тачихара куда-то делся. На связь не выходит, бар свой закрыл, — Альбина отворачивается и зажмуривается на секунду, не давая подступающим слезам проявится. Она никогда не плачет на людях. Только за закрытой дверью в собственной однушке. — Тацуо и так недолго оставалось. Наркота слишком пагубная вещь. А тут... Её голос срывается. Чуя без слов подходит к Альбине и крепко обнимает двумя руками за плечи, прижимая к себе. Сам утыкается носом в розоволосую макушку, уловив знакомый запах въевшихся духов, шампуня и немного химии от краски. Альбина обнимает в ответ, протяжно выдыхая. Старина Тацуо был слишком светлым человеком для настолько отвратительного образа жизни. — Я... — шепчет Дазай пересохшими губами, уставившись пустым взглядом на свои ладони, забинтованные наполовину. — Я ведь отвозил его вещи... Он тогда выписался из психиатрической больницы. Я думал, что он пошёл на поправку. Накахара приподнимает голову, переключаясь на притихшего Дазая. Иногда тот кажется ему крайне странным. Имеет привычку впадать в глубокую задумчивость, забывая об окружающем мире. Выдавать какие-то внезапные апатичные комментарии с не менее странными рассуждениями. Пару раз бывало, что в карих глазах у Чуи не получалось разглядеть ни одной живой искры. Словно принадлежат они кукле. Роботу. Кому угодно, но не человеку. Чую никогда не пугал сам Дазай. Его временами пугает ход мыслей Дазай, непонятная отрешённость, индифферентность. Чуя понятия не имел, как завести подобную тему и что вообще говорить. А Дазай, по-видимому, не горел желанием помогать и самостоятельно озвучивать. Блядский тупик. — Спасибо. Мир тебя не заслуживает, малыш. — Альбина берёт себя в руки и отстраняется, выпивая новый стакан рома. Чуя работает крайне оперативно, что тут сказать. Некоторое время приходится остаться в баре. В частности, потому что у Чуи не было ни малейшего желания бросать подругу одну в заведении с кучей пьяных людей. С учётом того, что сама девушка пьяна ничуть не меньше. В конце концов, Накахара услужливо вызывает ей знакомое такси и выводит на улицу, придерживая за плечи. Альбине дерьмово. Даже самые сильные и стойкие на первый взгляд люди, столкнувшись со смертью, начинают теряться и переживать. Тем более, если смерть коснулась человека из окружения. — Сама хоть до квартиры доползёшь? — Чуя выдыхает, волнительно поджимая губы. Альбина расслабленно улыбается во весь рот, развалившись на сиденье. Дазай, который весь вечер был совсем тихим и неразговорчивым, стоит около здания, скрестив руки на груди. — Хороший ты до тошноты. Сама справлюсь. Не первый раз. — Альбина отсалютывает от виска. Чуя доверяет ей, поэтому отпускает, негромко попрощавшись. Такси трогается с места и скрывается из вида. Ладони сгибаются в кулаки от напряжения. Чуя поворачивается к Дазаю и уже собирается идти домой, как замечает, что тот не двигается. — Эй? Ты в норме? — вопросительно хмыкает, порядком удивившись. Дазай крупно вздрагивает, словно позабыв, что находится тут не один. Вновь в пучину мыслей погрузился, не обращая внимания на окружающий мир. Он мажет языком по обветренным сухим губам и вынужденно улыбается, слабо кивая. — Да. Прости. Идём.

***

Дазай чувствовал себя непозволительно хорошо с того момента, как Чуя откликнулся к нему и переехал. А это всегда заканчивается пагубно, потому что в жизни Дазая нет места настоящей радости и долгосрочному счастью. Есть лишь периоды. У Дазая странные мысли, разрывающие черепную коробку напополам, завал по учёбе, приближаются разборки с дипломом в университете, одна сплошная апатия внутри, скрытые шрамы с синяками под бинтами и хроническая депрессия, которую он отрицает. Дазай вдавливает пальцы в кнопки на клавиатуре ноутбука и не может разобраться с упадническим настроением, предательски подступающем всё ближе, скуривая какую уже по счёту сигарету за день. У него сроки горят и мотивации, энергии на большее не хватает, а ещё горят внутренности, ибо Дазай несколько дней почти ничего не ест. Чуя чаще пропадает на работе и в университете, готовясь к следующей сессии. В конце концов, начало весны, неумолимо приближается завершение учебного года. С одной стороны, Осаму отвратительно внутри, отвратительно от самого себя, и ему безумно не хватает Чуи, единственного смысла жизни совсем под боком, а с другой, появляется возможность куда меньше притворяться и прилагать усилия, чтобы натянуть на лицо привычную улыбку, говорящую, что всё нормально. Потому что Дазай неполноценный, сломленный и искалеченный. Потому что таким объективно никому не нужен. Сегодня он с улыбкой проводил Чую на очередную смену и проигнорировал абсолютно все сообщения от друзей, знакомых, одногруппников, пабликов. Не особо намерено, ведь в телефон даже не заглядывал, пускай гаджет и всё время лежит на рабочем столе. И ноутбук неожиданно разряжается, так как Дазай забыл подключить зарядное устройство. Экран окончательно потухает, кнопка пробела больше не работает. А у Дазая сдают нервы. Он с силой ударяет кулаком по столу, кусая нижнюю губу до ощутимой боли. Ему хочется просто закричать вслух и, пожалуй, совсем немного умереть в какой-нибудь подворотне, ведь это чувство пустоты разъедает его изнутри. Он в последнее время много думает о смерти, узнав новости насчёт старшего брата Тачихары относительно недавно. Меланхолия, сомнения и бесконечные переживания царапают его изрезанную по клочкам душу грязными, длинными когтями, впиваясь в самую суть. Дазай чувствует себя таким же грязным и лживым отбросом. А ещё ему стыдно перед Чуей, которому не повезло настолько понравиться и ответить взаимностью больной пародии на нормального человека. Дазай беззвучно кричит в голос, вцепившись пальцами в собственные растрёпанные волосы. Ему всё надоело и ничего не хочется. Выпить, разве что. Бутылки из-под виски стали слишком частым составляющем всего мусора в их квартире. Дазай медленно убивает себя сам наркотическими веществами, ведь алкоголь и сигареты тоже своеобразный наркотик. Такой же пагубный, как и человеческие чувства. Дазай бредёт, еле волоча ноги, до дверей ванной, вливаясь в просторную комнату. Тошнотворно вычищенную, дорогую, с вычурным ремонтом. Кафель под босыми ногами до невозможности холодный, но сейчас на это плевать. Вокруг пахнет ничтожностью и отчаянием. Этот запах сочится из каждого угла, каждого сантиметра этой проклятой квартиры, и Осаму уверен, что источником является сам. Его грудь разрывает болью. Не физической. Физическая не настолько болезненная и смертельная. Физическую боль можно пережить, закрыть глаза и не вспоминать. С моральной куда сложнее. В моральной Дазай может только утопать, медленно, уверенно и вязко. Рука сама собой тянется к ящику под умывальником, доставая знакомую небольшую тёмную коробку в самом дальнем углу. Крышка успела покрыться приличным слоем пыли. Его взгляд безэмоциональный, заполненный слабой пеленой отчаяния. Единственное, на чём фокусируется — лёгкий металлический блеск. Лезвия. Дазай заторможено разматывает бинты, оставив ошмётки на ковре, и вытягивает руку, поднимая пустые карие глаза на своё отражение в зеркале. Дазай ненавидит это отражение практически также сильно, как и всё вокруг. Как и психиатрические больницы, липовых хороших врачей, способных по словам излечить его от порицаемых отклонений, и недостаток опыта. Недостаток сил в далёком подростковом возрасте, когда выдалась реальная возможность прекратить всё. Забыться. Выбрать путь легче и свободнее. И за это он ненавидит себя ещё больше. Моральную боль можно заглушить. Она отдаётся болезненным спазмом в пустом желудке, пронзает всё тело невидимыми ледяными иглами и заставляет голову неистово болеть от количества мыслей. Не самых позитивных, чего греха таить. Дазай падает на холодную дорогую плитку, наверняка сбивая колени в синяки. Пальцы не дрожат, когда гладкое лезвие касается кожи, поблёскивая под освещением в ванной комнате. Всё слишком привычно, чтобы это вызывало какие-то запинки. Дазай неспешно делает неглубокие надрезы, пока от рук по телу растекается вязкая, тупая боль. Она отрезвляет, совсем немного, недостаточно. Надо ещё. Затем проводит дальше, делая изувеченной не только душу, а и собственное тело. Так ведь легче. Взглядом отслеживает, как кожа рассекается, из порезов стремительно проявляются алые капли. Пальцы крепче перехватывают острый предмет, кажущийся едва ли не спасением. Осаму иногда думает, что уже умер. Потому что то, в чём он погряз, нельзя назвать жизнью. Ему там и место, вместе с грязью, мусором, затхлой обстановкой и сыростью. Голова распухает от боли и тяжести, виски ноюще пульсируют, а по запястьям густо и вязко тянется кровь. От её вида дико тошнит и вяжет во рту, почти как от собственного отражения. Хочется выплюнуть ненавистные органы себе под ноги и умереть прямо здесь, в собственных ощущениях, мыслях и крови, на холодном заляпанном кафеле в ванной. Дазай выпускает окровавленные лезвия из ослабевших пальцев, задыхаясь в подступившей панике прямо на полу. Густые капли крови падают на кафель, уродливо растекаясь пятнами и пачкая светлую футболку. Он обещал себе выдержать, справиться и постараться больше таким не заниматься ради благополучия Чуи, однако в конце концов ожидаемо сорвался. И теперь Дазай жаждет исполосовать остриём не только многострадальные запястья. Спутанные каштановые волосы пачкаются в крови, а душа гниёт с каждым звуком чужого голоса и ускорившихся шагов. — Дазай? Дазай! Осаму! — голос Чуи слышится приглушённо, словно через толщу воды. Дазай тихо всхлипывает, сворачиваясь в комок, и зачем-то вытирает пальцами запястья, размазывая красные подтёки ещё больше. Порезы не настолько глубокие, чтобы было что-то значимое, действительно опасное для существования. Дазай отлично знает, как и сколько резать. Его речь бессвязная, он сам не уверен, что вообще выдаёт какие-то слова, а голос пропитан отчаянием, как и вся его квартира. Как и вся его жалкая жизнь. Отравленное, больное сознание шепчет, что Дазай должен наконец-то сдохнуть. Сегодня Чуя не ушёл на работу, на самом деле, ведь недоброе предчувствие редко подводило. Привык прислушиваться к своим впечатлениям. Чуя считает, что Дазай ведёт себя слишком странно и неестественно с некоторых пор, поэтому выбирается из дома, закупается в магазине для домашнего романтического ужина и спешит обратно, чтобы поднять сожителю настроение. Дазай всегда становился для него опорой и поддержкой. Теперь искренне хотелось отплатить тем же. Чуя не настолько одержим своей работой, чтобы не иметь возможности пропустить денёк-другой ради важного дела. И он удивляется, когда никто даже не откликается. Квартира не закрыта. Дазай точно должен быть дома. Накахара опускает пакет и снимает обувь, настороженно делая парочку шагов. Зовёт снова, нервно заламывая пальцы. Ответа не следует. Чуя ускоряется, первоначально проверяя кухню — ближайшую к нему комнату. Ком в горле становится ощутимее, стоит подойти к двери ванной. Ладонь с силой дёргает ручку, открывая вид на картину скрюченной обессиленной фигуры на полу. Чуя не забывал. Никогда не забывал о том, что видел. Не забывал о порезах на запястьх Дазая, о следе от туго затянутой верёвки на шее. У каждого свои демоны. Особенно в прошлом. Не замечая никаких новых повреждений, Чуя успокаивался мыслью, что Дазай творил такое в подростковом возрасте. Чуя знал, что не было смысла заводить данную тему без инициативы самого Дазая — тот бы банально соврал или заверил в любых вещах, лишь бы усмирить любопытство и волнение. Но сейчас он видит полностью разбитого парня, который подарил ему самую настоящую жизнь, ласку и самые яркие эмоции, и думает, что лучше бы оказался на его месте сам. У Дазая в ушах стоит гул, перед глазами всё плывёт и тлеет, а гнусное сознание не замолкает ни на секунду. По полу растекается собственная кровь, и ему кажется, что даже она гнилая. Только до ушей долетает звук шагов, как в голове проскальзывает отчаянная мысль, что лучше бы это был маньяк. Но когда Чуя, его любимое незаменимое Солнце, плачет и падает перед ним на колени, Осаму удивлённо смотрит тусклыми, карими глазами, заполненными всепоглощающей пустотой, моргая, словно в замедленной съёмке. Старательно прижимает к груди окровавленные запястья, испортив футболку окончательно. Утирает разодранными костяшками влажные глаза, пытаясь привести дыхание в норму. Грудь пронзающе сжимает адской болью, вырывая из обкусанных до внушительных ранок губ тихие, надрывистые хрипы. Дазай замечает на грязном полу с алыми разводами мелкие клочки тёмных волос, вырванных ранее цепкими пальцами. Он беспомощно сглатывает свою истерику, попадая в тёплые, комфортные объятия Чуи. — Осаму... Т-ты слышишь меня? Не отключайся только, сука, где эта сраная аптечка...? — голос Чуи дрожит. Дрожат и его пальцы, прижимающие Дазая как можно ближе. Кажется, словно Чуя превращается в один сплошной натянутый оголённый нерв. Дазай ненавидит себя за то, что заставил Накахару видеть и пережить всё это. За слабость, неумение контролировать, за отсутствие силы воли. Говорят, что человеку в таких случаях, как у него, не нужно причин, дабы себя ненавидеть, но Дазай может назвать их сотни. — П... Прости... Меня... — выдыхает хрипло Дазай, прикрывая тяжёлые веки. — Что ты такое говоришь? Осаму, я прошу тебя, пожалуйста, держи глаза открытыми... Надо позвонить в скорую... — Чуя дёргается, пытаясь найти телефон, с ужасом понимая, что оставил в куртке в коридоре. Он подтягивает аптечку, рыжие локоны спадают на обеспокоенное лицо, влажное от слёз. — Нет... Не надо... Не надо в скорую... — просит Осаму замученно, пока вяло думает, что если у него и есть ангел-хранитель, то это Чуя. Накахара энергично качает головой, до паники, до боли. Роется быстро в аптечке, вываливая практически всё содержимое, ибо перебирать нет времени. Ошмётки бинтов на полу грязные и заляпанные кровью. Блять, кровью Дазая. В ней даже штаны Чуи. — Пожалуйста... — Осаму почти молит самым жалобным тоном. Чуя смотрит на него долгим, наполненным нескрываемой болью взглядом, но в итоге соглашается. — Чёрт с тобой. Приподнимись. Я попробую остановить кровь. Ну же, Осаму... Он выливает на вату внушительное количество медикамента, предварительно осторожно стерев с кожи немного засохшую кровь, и обмакивает, протирает, что-то судорожно приговаривая шёпотом. Слабо покачивает Осаму в объятиях на полу, заботливо дуя согревающим воздухом на повреждения. Чуя задыхается от слёз и встревоженности за Дазая, беспощадно разрывающей всё существо. Страх подкрадывается не беззвучно — громко, стремительно, нападает, будто заядлый опытный хищник. — Глупый, глупый... Зачем ты это сделал? Зачем? Я... Я же был рядом... Мы живём вместе, ну почему ты ничего не сказал? Ты настолько мне не доверяешь? — Накахара бредет. Запястья Дазая уже замотаны новыми чистыми бинтами, но Чуя всё равно покрывает их лёгкими поцелуями. Глаза жжёт от слёз. — Я давно этим занимаюсь... Я не хотел, чтобы ты знал... — Дазай еле ворочает языком. Говорит совсем осипшим голосом, бесцветным. Желудок бурчит, сводит болезненным спазмом, но это слишком привычное чувство, чтобы как-либо реагировать. Ведь Дазай практически ничего не ест уже несколько дней подряд. И Дазай чертовски устал. — Думал, что ты меня бросишь. Что посчитаешь больным и мерзким. Неправильным. Разве кому-то нужен такой чокнутый, как я? Чуя шумно всхлипывает, смотря на Осаму с буквально осязаемой тоской и непониманием. — Мне. Мне нужен, дурак. Ты мне нужен очень сильно. Я... Я... — Чуя запинается, убирая пальцами спутанные волосы Дазая за уши, проводя холодными прикосновениями по бледным щекам. — Почему? Зачем я тебе, Чуя? Я же... Ничто. Серая бесформенная масса. Я слишком проблемный. Больной. Тебе будет куда лучше без меня, понимаешь? Я не смогу самостоятельно отпустить тебя, никак не смогу, но тебе лучше избавиться от меня... — Потому что я люблю тебя, придурок. Неужели не понимаешь? Или тупого строишь? Я тоже не смогу просто отказаться от тебя. Никогда. Я буду рядом. — Чуя срывается. Повышает громкость, зажмуриваясь до цветных пятен на тёмной завесе. После медленно прислоняется лбом ко лбу Дазая, затаив дыхание. Тот сглатывает, смотря на него широко раскрытыми глазами. — Я тоже... Так люблю тебя, Чу... — Дазай сам не замечает, как следом принимается плакать. Навзрыд. Голова болит ещё больше, однако становится совершенно плевать. Чуя устало посмеивается, закрывая ресницы. — Супер. А теперь мы ещё чуток посидим и уберёмся здесь. Я выкину нахуй эту коробку с твоими штуками. Потом мы залезем в ванну, хорошенько отмокнем. Откроем бутылку вина, которую я купил специально для нас, и устроим романтический ужин, идиот. И только попробуй рыпнуться куда-то, я тебя не отпущу. Ты мой. — Прости... Прости меня, прости, прости, Чу, пожалуйста, я такой бестолковый, прости... — Не смей извиняться. Ты ни в чём не виноват. Я должен был заметить раньше. Бесишь. Придурок. Им никогда не везло попадать в число нормальных людей. Очередной схожий момент, связывающий вместе. У нормальных любовь отображается в переглядках, букетах, конфетах, свиданиях и нежных словах. В первом признании, пропитанном приятным стыдом, волнением, выпрыгивающим сердцем. Никак не в обессиленной печали, взаимном сожалении и полу, забрызганным каплями крови. У Дазая изувеченное собственноручно тело, изрезанные запястья и мертвенно бледная кожа. А у Чуи израненное чужими руками сердце и невидимые ожоги. Дазай — это апатия, пожирающая внутренности, точно неизведанный паразит. Внезапно безжизненные зрачки, лишённые всякой искорки и тяги к жизни. Чуя — вспыхнувшая яркими языками пламени эмоция, изящный танец, привязывающий к себе прочными путами. Вакханалия, переливающаяся на улицах, в клубах, в образе жизни людей. Они не могут друг без друга, в совершенстве дополняя. Чуя никогда не сможет по своей воле отпустить Дазая. Теперь точно и ярко осознаёт. Точно также, как и Дазай подпустит Чую настолько близко, что уже никогда не выберется из этого омута. Оба погрязли с головой. И явно не желают пытаться выбраться.