Bacchanalia and apathy

Дазай несколько смущённо улыбается уголками рта, опуская взгляд на пол, пока Чуя рядом чуть высовывает язык, сосредоточенно нахмурившись. Ловкие изящные пальцы сжимают чёрный маркер. На запястье слабо покачивается браслет, сплетённый из разноцветных ниточек. Такой же есть на руке самого Дазая. Чуя для них сделал. Сказал, что Альбина научила ещё в те времена, когда приходилось с ней вместе на одной квартире жить. — Откуда ты вообще это взял? — фыркает Дазай, скрывая напускной самоуверенностью факт влюблённо бьющегося сердца в оболочке кожи, рёбер и мышц. — В интернете увидел. Не рыпайся. Смажешь что-то — я тебе этот сраный маркер в глотку затолкаю. — Чуя шикает на него, призывая не мешать, и продолжает старательно выводить маркером небольшие звёздочки на запястьях Осаму. На том месте, где пестрят бледные зажившие шрамы. С последнего срыва и оставшиеся от предыдущих. Дазая прёт. Просто крышу сносит от каждой частички Чуи. Эта грубая манера, острый взгляд голубых глаз, уверенные движения пальцев. Дазай действительно поехавший, раз даже подобные высказывания Чуи кажутся ему очаровательными и романтичными. — Прекрати пялиться на меня таким взглядом, псих. — бурчит Накахара, опуская голову пониже. Рыжие кудри, связанные в ленивый домашний пучок, открывают покрасневшие кончики ушей. О-ча-ро-ва-тель-но. Дазай чувствует, как распадается на маленькие кусочки раздробленного льда. Чуя удовлетворённо кивает самому себе, оглядывая проделанную работу. На многочисленных шрамах Дазая красуются нарисованные аккуратные тёмные звёздочки. Он помнит, как в ту злополучную ночь прижимал подрагивающее тело к себе и целовал абсолютно каждый. Чуя считает, что Осаму прекрасен. Со всеми шрамами, ранами на сердце. Всеми тараканами, переживаниями и эмоциями. Дазай Осаму — это головная опухоль, неизлечимая болезнь. И привязываться к нему так прочно — грёбаное самоубийство. Любовь — это яд. Она проникает под кожу, разливается по тонким венам вместе с кровью и добирается до самого сердца, чтобы стискивать в удобных случаях. У Дазая, как оказалось, одни сплошные джунгли и заросли в черепной коробке. Не продраться через навязчивые, апатичные мысли. Дазай неудавшийся самоубийца с израненным телом и засохшими дорожками крови на коже. И любить его — тоже самоубийство чистой воды. А Чуя всегда руководствуется правилом никогда не сдавать назад, если уж начал. Чуя тоже самоубийца в некоторой степени, раз от своей личной ходячей проблемы не собирается отказываться. Даже таблетки дешёвые и совершенно не действенные от головной боли не выпьет, не то, чтобы попросить опухоль удалить. Чуя погряз в Дазае слишком сильно. Теперь он способен только принимать с распростёртыми объятиями и вырисовывать на запястьях звёздочки, лишь бы поднять настроение балбесу. — Ты говорил, что собираешься меня сегодня куда-то повезти. — Накахара поднимает глаза на выражение лица Дазая, улавливая едва заметный здоровый румянец. Губы изламывает в широкой улыбке, прежде чем он успевает это дело проконтролировать. — Да. У меня есть для тебя небольшой сюрприз. — Дазай тут же энергично кивает и подрывается с места с нескрываемым энтузиазмом. Чуе теперь дико любопытно и капельку волнительно. А ещё очень приятно видеть то, как Дазай оживает на глазах с каждым днём. Он понятия не имеет, сколько ещё срывов и ухудшений состояния им придётся пережить, но наблюдать за Дазаем, выходящим в более стабильный темп и некую ремиссию — бесценно. Чуя знает, что не спасёт его от всего и не излечит волшебным образом. Ему остаётся лишь быть рядом до последнего и укрывать в объятиях, не давая подпускать панически бьющие мысли с желанием причинить себе вред. Чуя обязательно поговорит с Дазаем на эту тему. Позже. Когда тот будет в принципе готов и пойдёт на контакт. А пока он безгранично ценит уже то хрупкое, что у них имеется сейчас. — Надень что-то удобное! — слышится голос Дазая из другой комнаты на повышенных тонах. Чуя принимает к сведению, натягивая джинсы и тёмную футболку с расстёгнутой красной рубашкой в клеточку наверх. Весной этого года потеплело ещё раньше и успешнее, чем прошлого. Даже как-то удивительно осознавать, что совсем скоро конец учёбы. На ближайшие месяца два так точно. И в начале осени стукнет год с их знакомства с Дазаем. За этот год изменилось настолько много, что Чуя не может уместить в своей голове, каким образом так произошло. Но точно утверждает, что ещё никогда не чувствовал себя таким значимым. Не чувствовал себя так хорошо. — Готов? Отлично, спускаемся. — Осаму взбудоражено усмехается и быстренько натягивает обувь, по привычке взявшись за ладонь Чуи. Это стало их маленькой традицией во время совместных прогулок или выхода из квартиры. На сей раз они, почему-то, благополучно игнорируют существование лифта, пробежавшись по ступенькам пешком. Дазай выглядит таким загоревшимся своей неизвестной гениальной идеей, что Чуе становится на мгновение не по себе. Редко можно увидеть Дазая увлечённым во что-либо, особенно в последнее время. Чуя вообще не видел, чтобы он проявлял к чему-то искренний интерес и запал. Ну, разве что, кроме самого Чуи. Данная мысль пронзает изнутри, выводя на сердце прочно выженное имя Осаму. — Вот. Наш сегодняшний транспорт. Я арендовал его до завтрашнего дня. Дазай самодовольно улыбается и указывает рукой на красивый, выглядящий абсолютно новеньким, мотоцикл прямо перед ними. Красный, поблёскивающий гладким корпусом под лучами солнца. Стоит и ждёт, пока его оседлают и пустят в ход. Мотоцикл, не Дазай. Хотя Чуя не удивится, если Дазай недалеко от транспорта ушёл. Голубые глаза удивлённо расширяются и наполняются нескрываемым восторгом. Кончики пальцев осторожно, бережно касаются байка, огибают руль. Чуя внимательно разглядывает предоставленную возможность на колёсах, едва сдерживая немой крик. Сразу видно, что штука чертовски дорогая. Наверняка даже аренда стоила приличных денег. Конечно, для Осаму это не проблема, но Чуя бы на такое собирал месяцами. — Удивлён, что не скупил весь салон. — выдаёт Чуя вместо благодарности, насмешливо ухмыльнувшись. В прочем, в этом его очарование. Грубость Чуи необъяснимым образом дико привлекает Дазая. — С удовольствием. Мне не сложно купить для тебя всё, на что ты укажешь пальцем. В конце концов, я не в силах сказать тебе «нет», солнце, — Дазай подходит ближе, приобнимая Чую одной рукой за талию, на что тот закатывает глаза и фыркает. — Но тебе бы это не понравилось. Я знаю, что ты бы не принял от меня такой подарок. Потому я просто арендовал его на денёк для нашего свидания. Чуя чуть не давится воздухом. Поднимает на Дазая поражённый взгляд, ощущая, как в миг теряет контроль над собственным телом и внезапно ослабевшими пальцами. А Дазай, этот придурок, усмехается так, будто ничего не замечает. Он прекрасно знает, что Чуя хочет заработать на свой личный мотоцикл самостоятельно, без посторонней помощи. Что не принял бы такого дорогостоящего подарка и, напротив, мог разозлиться, потому что в один момент его цель и старания втоптали бы в грязь. Дазай слишком хорошо научился за время, проведённое вместе, различать реакции и эмоции Накахары. Тот не слишком привередливый и жёсткий, — например, согласился переехать в роскошную квартиру к Дазаю, не видя здесь никакой проблемы — однако непрошеную помощь и попытки дать ему готовенькое в руки, просто потому что у парня денег немерено, не воспринимает. У Чуи свой путь, свои цели и принципы, которые он не будет менять и отказываться от них. Чуя не собирается пользоваться Дазаем и вообще кем-либо для достижения. И подобная хара́ктерность, стойкость, стержень делает Чую в глазах Дазая ещё прекраснее. Накахара соткан из резких, грубых черт, смешанных с появляющейся нежностью, страстью и теплом. — Едем сюда. Ты сможешь ориентироваться? — Дазай хмыкает, указывая нужный путь на навигаторе. Ему известно, что у Чуи есть права, что уже доводилось ездить на мотоцикле, но решил переспросить на всякий случай. — Разберусь. Чуя кивает и подхватывает шлем, с откровенным ликованием разглядывая теперь и его. Вертит, возбуждённо облизывает пересохшие на тёплом воздухе губы, хлопая своими пушистыми тёмно-рыжими ресницами. Дазай очарован до глубины души. — Тогда залезай. Я уточнял, как нужно ездить в качестве второго пассажира, не беспокойся. — он улыбается, отступая на шаг, дабы освободить проход к мотоциклу. Накахара без лишних слов натягивает шлем и ловко запрыгивает на транспорт, поводив плечами. В них читается небольшое напряжение от волнения перед поездкой. Причём, скорее, сразу в двух смыслах. С одной стороны, мандраж приятный, предвкушающий, а с другой, непривычно брать ответственность за безопасность Дазая, усевшегося за спиной. От чего-то чужие руки на поясе успокаивали. Чуя моментально собрался с силами, когда Дазай прижался к нему сзади как можно ближе, прислонившись коленями к бёдрам. Длинноногий хрен. Наверное, это выглядит даже комично, учитывая их разницу в росте. Чуе глубоко плевать. Сейчас для него существует только мотоцикл, дорога и Дазай совсем рядом. И Чуя наконец-то трогается с места. Воздух мажет по рукам и открытым участкам кожи, ведь футболка задирается, немного обнажая подтянутый живот. Вот где настоящий чистый кайф. Быстро сменяющаяся картинка, ровная трасса, текстура руля под пальцами. Адреналин, бурлящий в крови с каждым поворотом и увеличением, либо наоборот сбавлением, скорости. Чуе всегда нравились байки и их концепция. Чистая блаженная свобода, контакт с ветром и окружающим миром. Кому нужно напускное удобство и комфорт, если так охренительно? Дазай наверняка его не поймёт, ибо тот больше предпочитает машины и до гроба любит свою злоебучую Феррари. Вскоре насыщенные улицы города и переполненные трассы сменяются горизонтом без лишних объектов, различными деревьями и почти пустой ровной дорогой. Из-за солнца в шлеме становится немного жарковато, но не критично, потерпеть при необходимости не тяжело. Чуя позволяет себе ускориться, раз выехали на нормальную местность для таких трюков, и приглушённо посмеивается, будучи явно удовлетворённый поездкой. Кажется, что в принципе на этом свидание закончить можно, Чуя уже как ребёнок, которому родители дали поиграться любимой игрушкой. Вот только Дазай шут гороховый, ему на достигнутом останавливаться невдомёк. — Мы на месте. — сообщает он, снимая свой шлем и с облегчением втягивая носом свежий воздух. За городом и воздух куда чище, приятнее. — Я вижу только поле. — Чуя спрыгивает рядом, паркуя мотоцикл на обочине, похлопывая его ладонью по нагретому корпусу. — Зато какое. Идём. — Дазай достаёт из специального отсека в транспорте сумку, закинув на плечо, и шагает прямо в поле, забитое всякими яркими цветочками и зелёной травой. В глазах от количества всевозможных красок рябит. Осаму двигается к большому дереву внушительного дуба, усевшись прямо на один из толстых корней, выступающих из земли. Листва и ветки создают желанную тень, укрывая от беспощадного солнца. В носу фиксируется лёгкий цветочный аромат, усиливающийся на несколько секунд с каждым слабым дуновением весеннего ветерка. Дазай растилает клетчатое покрывало на траве, усевшись на него в позе лотоса, скрестив ноги, и достаёт из сумки различные контейнеры с едой. Кеды предварительно оставляет рядом с краем пледа, оставшись в одних белых носках. Чуя оглядывает всё это с какой-то ошеломляющей нежностью, сбрасывая ботинки. Чувствует себя влюблённым юным подростком с горячей кровью, судорожно бьющемся сердцем и домашними пикниками. Если бы Дазай ещё достал исключительно домашнюю еду, то впору было бы пустить скупую мужскую слезу ностальгии. Разумеется, Чуя никогда такого не переживал, детство у него не сахар и не радужная сказка, но ничто не мешает ему всё равно ощутить особенную атмосферу. — Придурок. Ты специально место подобрал, чтобы это устроить? — Чуя опускается рядом, вытянув ноги и расслабленно потягиваясь. Длины пледа хватает на весь его рост. — Естественно. Теперь ты точно должен на мне жениться. — ухмыляется Дазай, закидывая в рот виноград. — Не дождёшься. — хмурится Чуя, дёрнув головой. — А так? Дазай выгибает бровь, демонстративно вытаскивая бутылку красного вина и небольшой компактный поднос с ручками, чтобы на него поставить стаканчики. Пить дорогое качественное вино с обычных стаканов — блядское кощунство, но судить явно не Чуе. — Я подумаю. — посмеивается в ответ, лениво взъерошив и без того растрёпанные после поездки шоколадные кудри Дазая. Пряный алкоголь оседает на языке. Из подходящих закусок у них имеется виноград, однако они благополучно забивают на приличия и поедают немного остывшую пиццу. Ягоды, конечно, тоже идут в ход. От вина в организме становится ещё теплее и спокойнее. Это расслабляет. Чуя нежится под хорошей погодой, согревающим свежим воздухом и развалившись на коленях Дазая, который после еды вытирает руки влажными салфетками, выхватив какую-то книгу. Бросает взгляд вниз в немом вопросе, сталкиваясь с голубыми глазами Чуи. В ответ получает слабый ленивый кивок, из-за чего легко улыбается. И принимается читать вслух. Голос Осаму всегда внушает ему странное ощущение полной защищённости и безопасности. Под него иногда очень удачно засыпается. Это их общий маленький секрет. Бывает, Чуя приходит домой уставший и на нервах, а уснуть не получается. Тогда на помощь приходит Дазай со своим охуенным голосом и читает вслух различные книги из специально отведённого шкафа. В такие моменты Чуя проваливается в сон буквально за считанные минуты. Вот и сейчас ненароком попадает в лапы дрёмы. Дазай, обратив на него внимание, сдерживает тихий смешок и аккуратно поглаживает по голове, убирая пальцами рыжие пряди, спадающие на лицо. Такой безмятежный и потрясающе красивый. Даже когда спит, Чуя напоминает Осаму самое яркое в мире солнышко, способное затмить настоящее по щелчку, без труда. Дазай тяжело открывается и осознаёт проблемы с доверием, и то, что Чуя без рассуждений свободно засыпает в его присутствии, на его коленях, будучи в откровенно беззащитном состоянии — бесценно. Он поглядывает на парный браслет на чужом запястье, затем смотрит на собственный и улыбается шире. Дазай не может сказать без приукрас, что у него уже всё максимально стабильно и нормально. Чёртовы меланхоличные периоды так быстро и бесследно не проходят. Когда-нибудь те станут настолько невыносимыми, что справиться будет сложнее, чем раньше. Но Дазаю действительно легче, что теперь Чуя знает о нём куда больше и принимает таким, какой есть. С Чуей рядом ему ничего не страшно. — Хватит. — бубнит внезапно Накахара, не размыкая век. — Я думал, ты спишь. — Дазай пожимает плечами, тыкнув указательным пальцем по носу Чуи. Тот сразу же очаровательно морщится. — Уснёшь тут, когда ты пялишься на меня, будто сожрёшь сейчас. Дазай посмеивается, покачивая головой, якобы точно не собирался делать ничего подобного. Разумеется, Чуя совершенно не верит, приподнимается и кусает бледную кожу прямо под челюстью в качестве мести. Оставляет едва заметный полукруглый след от зубов и удовлетворённо ухмыляется, завалившись обратно на плед. — Маленькая пиранья. — Дазай усмехается, потирая подушечками пальцев место укуса. — Закройся, бинтованный. Осаму укладывается боком за спиной Чуи, закинув руку на изгиб талии. Покрывает тёплыми поцелуями открытый загривок, предварительно убрав огненные кудри за плечо. Чуя слегка вздрагивает, кожа тут же покрывается мурашками. И тем не менее, не отстраняется, позволяя Дазаю своевольничать. Очередное проявление доверия, вызывающее мандраж и безграничную благодарность. Чуя словно передаёт прямо в ладони своё израненное, и до сих пор исправно бьющееся, сердце. Не боится, что с важным органом сделают что-то негативное, травмирующее. Просто закрывает глаза, плывёт по течению и отдаётся ему. Дазай практически задыхается и снова чувствует себя полностью сокрушённым. Они умудряются проваляться вместе до самого вечера, даже позднего, можно сказать. Периодически обращаются за неким развлечением к книге, либо плетут из цветов разваливающиеся венки. В волосах обоих остаются маленькие полевые цветочки. Никто не собирается их убирать. Нет никакого желания. Дазай устраивается спиной на покрывале, оттащив его из-под дерева, раз солнце успело зайти за горизонт, и позволяет Чуе улечься головой на руку, прижавшись друг к другу. Глаза направлены на тёмное небо, где появляются горящие звёздочки. Величие космоса пугает и одновременно захватывает. Тяжело осознать, что по сравнению с космическим пространством они не весят ничего. И вправду самые обычные пылинки. С другой стороны, это занимательно. Чуя глядит на выглядывающую луну, необычайно яркую в сегодняшнюю ночь. Ожидаемо, становится прохладнее, но тело Дазая совсем близко отлично справляется с функцией обогревателя. — Эй, мумия ходячая, — зовёт тихо Чуя, словно не хочет нарушить хрупкую интимную обстановку между ними. Губы горят и пухнут от немалого количества поцелуев. — Спасибо. Наше свидание помогло мне отвлечься. — Нам обоим, наверное. Всем нужна разгрузка. — Дазай вяло улыбается, чмокнув Чую в макушку. Незаметно на секунду прикрывает ресницы, с удовольствием втягивая запах, исходящий от волос. — Вот именно. Всем, — Чуя тяжело вздыхает, уткнувшись носом в забинтованную шею. Шершавая текстура белых медицинских лент кажется такой родной и в то же время непривычной, потому как зачастую Дазай ходит дома без них. — Я переживаю за Тачихару. Он мудак конченный, который без наркоты и дня прожить вряд ли сможет, но я знаю его кучу лет. Мы, типа, что-то вроде друзей. Да и Альбина явно подавлена. Смерть Тацуо шокировала всю нашу вшивую компашку. И при этом... Мы, как бы, знали, что так всё закончится. Тацуо не собирался ничего менять, а от него уже не оставалось почти никакой личности. Стрёмно думать, что Тачи закончит также, что вполне реально. Чуя затихает, зажмурившись на несколько секунд, после чего проводит ладонью по лицу, раздражаясь на самого себя. — Блять... Забудь, я не хотел портить свидание своими идиотскими нервами. И тебя выбивать из душевного равновесия. — Накахара хмурится, отлично помня, как Дазай отреагировал в последний раз на новость о смерти Тацуо. — Эй. Чу, посмотри на меня, — Дазай выгибает бровь и похлопывает своего парня по скуле, привлекая внимание. — Вот. Слушай, я не очень хорош в поддержке и прочему, но мне не сложно тебя выслушать. Я хочу быть для тебя, как бы... Опорой. Кем-то надёжным. И тема смерти не заставляет меня впадать в истерику каждый раз. Тогда просто... Это стало последней каплей. Навалилось всё вместе. Да и осознание того, что я лично привозил вещи уже умершего человека, мягко говоря, странное. Чуя сглатывает, смотря на серьёзного, спокойного Дазая, который таким бывает отнюдь не часто. Значит, на самом деле хочет, чтобы слова восприняли как факт. Иногда как выкинет что-то неожиданное, а Чуе с эмоциями справляться. Придурок. — Я понял. И перестань на меня так пялить. Бесишь. — фыркает Чуя, пропуская пальцы Дазая сквозь свои, дабы скрепить их в своеобразный замок. — Разве? А по-моему, я тебе нравлюсь. — Осаму вновь тянет лыбу, зарывшись носом в излюбленные пряди, цвета раскалённой меди, на макушке. — Ты-то? Не втягивай меня в свои влажные фантазии, Осаму. Грёбаный обворожительный смех Дазая тонет в шуме ветра и покачивающейся травы. В конце концов, им всё же приходится уехать обратно в город, насколько бы не было хорошо наедине на спокойном цветочном поле с чистым воздухом. Дазай любезно рекомендует ехать помедленнее и аккуратнее, ибо ночью, в тёмное время суток, передвижение становится менее безопасным. И они трогаются с места, возвращаясь домой. В Японии и ночью на дорогах не бывает пусто, что не удивительно. Жизнь продолжает кипеть в независимости от обстоятельств. Чуя по-прежнему откровенно наслаждается поездкой на мотоцикле, пускай и не так ярко, как сегодня днём. В частности, сказывается усталость, заставляющая тело сладко ныть. Приятная усталость, учитывая, каким образом вызвана. Поднявшись в квартиру, Дазай первым занимает ванную комнату, принимая водные процедуры. Получается, к слову, крайне быстро, раз бинты не нужно надевать. Он уже полностью привык ходить без них в присутствии Чуи, дома за закрытой дверью. Кажется, никому Дазай настолько сильно не доверял, как делает это по отношению к своему парню. Пропустив Чую в душ следующим, Осаму отлучается на кухню и ставит электрический чайник, развалившись на стуле. Взгляд падает на забытую на подоконнике пачку сигарет. По каким-то причинам, с их совместным проживанием Дазай меньше курит. Куда меньше по сравнению с тем, что было раньше. Да и Накахара, вроде как, разделяет ту же позицию. В пополнении никотина в организм как-то не возникает необходимости. Дазай не успевает улыбнуться уголками губ от данного осознания, как улавливает звук звонка своего телефона. Гаджет лежит на столе рядом и слабо вибрирует, высвечивая название контакта. Бабушка, конечно же. Кто ещё додумается названивать Дазаю так поздно и настойчиво. Хвала небесам, в поле как минимум не было связи. Дазай хмуро оглядывает пачку сигарет и вытаскивает одну, поджигая сразу. Окно приоткрывает, потому как Чуя не любит запах курева в квартире. Хотя сам изредка прямо с сигаретой в зубах расхаживает. Вредное солнце ему попалось. Дазай затягивается и принимает звонок, раз гудки не прекратились. К тому моменту Чуя успевает быстренько протереть полотенцем волосы и натянуть домашнюю одежду, в составе которой имеется футболка Дазая, доходящая практически до самых колен. Он выбирается из ванной комнаты и шагает на кухню, услышав голос Осаму. В голове задерживается идея предложить забить на чай и пойти посмотреть перед сном какой-нибудь фильм вместе в спальне. Ровно до того момента, пока до ушей не долетают обрывки разговора. — Нет, я уже всё сказал на эту тему. Я не буду подписывать бумаги. Обаа-сан, прошу, не дави на это, тебе же известно о... Да, я помню. Прекрасно помню и я очень благодарен, — Дазай устало выдыхает и потирает пальцами свободной руки переносицу, отводя попутно сигарету подальше. Затем вновь глубоко затягивается, прикрыв глаза. И форсированно прощается с собеседником, заприметив на пороге настороженного Чую. Окурок затухает в стеклянной пепельнице. — Обаа-сан звонила. Спрашивала, как дела. Часто так делает, знаешь ведь. Накахара, оценив поведение и интонацию партнёра, насмешливо фыркает, скептически вскинув бровь, и подходит ближе. С рыжих влажных кудрей лениво приземляются на кожу и ткань футболки капли воды. — Не ври хоть мне, актёр хренов. Выкладывай. Вижу же, что ты на взводе, когда с ней общаешься. Сильнее обычного, в смысле. Дазай тихо посмеивается, обнимая Чую одной рукой за талию, прижавшись щекой к животу. Пальцы Чуи тут же зарываются в каштановые пряди, медленно массируя подушечками кожу головы. Сразу успокаивает, придаёт сил и щепотки уверенности. Чуя не подгоняет и не говорит поскорее сформулировать мысль, моментально объясниться. Просто находится рядом и терпеливо ожидает, точно понимая, что Дазай поделится, только нужно немного собраться. Господи, он так сильно попал с этим воплощением божества в человеческом обличии. Раньше ведь и не догадывался, что чувства могут так сильно и внезапно ударить с разгона. И засесть так прочно, надёжно. — Мне хотят в качестве невесты протолкнуть дочь влиятельных людей. Брак по контракту, проще говоря. В мой, так называемый, визит к семье это уже поднималось на ужине. — Дазай закрывает глаза, тревожась, насчёт реакции Чуи. Ладонью тянет в бок и скрещивает их пальцы между собой. Для большего душевного равновесия кого из них — непонятно. — Что? Тебя хотят женить на фактически незнакомой богатенькой девчонке, а ты не удосужился сообщить мне эту новость? Ты, сука, издеваешься надо мной?! — Чуя не отшатывается и руку не вырывает, но крепче стискивает, как и челюсти. Видно, что постепенно возгорается и закипает, при этом пытаясь сдерживаться. — Не имело значения. Я отказался. Прилюдно. Прямо за столом сказал, что никакой свадьбы не будет. И я... Я рассказал про нас, Чуя. Обаа-сан в курсе. Уверен, оджии-сан тоже. Накахара давится собственными колкими комментариями, застрявшими в глотке, и ошарашенно пялится на лицо Дазая. Один из единственных разов, когда это он смотрит сверху вниз, со своим-то ростом и разницей между ними в целом. Впору ощутить удовлетворение, да не до этого далеко. — Серьёзно? Ты спятил? Я... Охуеть. Просто охуеть. И как она отреагировала? Дазай вновь молчит некоторое время, разглядывая голубые глаза Чуи, успевшими стать до дрожи родными. Довольствуется их видом, несмотря на то, какое количество раз видит каждый день. Ему никогда не удастся вдоволь насладиться Чуей. Всегда будет дико мало. Глядя на него, Дазай обретает силу и рвение, чтобы стоять на своём, защищать выбор. Вся жизнь и без того была с детства расписана наперёд. Хотя бы в вопросах самого близкого человека Дазай желает разобраться самостоятельно. — Пути назад нет. Она хочет встретиться с нами двумя на ужине. Оценит избранника своего бестолкового подопечного. Если ты не готов, то ещё можно... — Не смей, — обрывает его Чуя, грубо схватившись пальцами за впалые бледные щёки. Глаза переливаются решимостью и одновременно зачатками гнева, который мог вспыхнуть, словно стремительно распространяющийся огонь, если бы Дазай успел закончить мысль. — Не смей договаривать блядскую фразу. Не смей даже думать о таком, ясно? Я знал, на что иду, соглашаясь оставаться рядом с таким мажорчиком, как ты. Мне плевать на мнение помешанной старухи. Завались и принимай, придурок. Чуя угрожающе фыркает, а у Дазая сейчас от улыбки треснет лицо. Как можно выглядеть настолько очаровательно и сексуально одновременно в подобной неоднозначной ситуации? Бесповоротно влюблённый идиот. Вот так он может охарактеризовать самого себя. И Дазаю чертовски нравится, что такое позволяет испытывать именно Чуя. Дазай не собирается видеть никого рядом с собой, помимо Чуи. Ни за что. — Это нормально, что у меня почти встал? — выдыхает Дазай, заворожённо смотря на выражение лица Чуи, которое меняется, отображая настоящую палитру эмоций. — Забираю слова назад. Пошёл ты нахуй. Пидарас. Накахара возмущённо хлопает Дазая ладонями по плечам, что нисколько не спасает от надёжной хватки на бёдрах и стараний без травм переместиться в спальню. Губы пухнут от пылких поцелуев и вновь приятно покалывают, горят и поблёскивают от слюны. Одежда очень скоро становится ненужной и лишней. Чуя мурашками и румянцем покрывается, так как Дазай почти безостановочно шепчет всевозможные комплименты, покрывая прикосновениями, похоже, абсолютно каждый сантиметр разгорячённого тела. Этой ночью Чуя безумно податливый, извивающийся и открытый. Дазай же до жути нежный и увлечённый. Эта ночь буквально состоит из сплошных чередующихся ласк и прелюдий. Осаму окончательно растворяется в Чуе. В его блаженных звуках, подрагивающих бёдрах и дурманящем запахе. В нём совершенно всё, начиная влажными огненными локонами, рассыпанными по постельному белью, и заканчивая чувствительной зоной под коленями, изящными голенями и кожей, покрытой различными метками. Дазай горит изнутри от жажды. Касаться, изучать, приносить удовольствие, вызывать эмоции и упиваться ими, отдавая собственные впечатления в ответ. Отдать всё, что только попросит родной излюбленный голос, наделённый соблазнительной лёгкой хрипотцой. Дазай делает для себя простейший вывод, переворачивающий понимание некоторых вещей. Смерть — это не уйти из мира на тот свет. Смерть — это больше никогда не увидеть Чую.