Bacchanalia and apathy

Дазай даже не считает нужным открыть глаза, чтобы взглянуть на экран телевизора перед собой. Достаточно просто изредка прислушиваться к голосам, исходящим из фильма, и улавливать примерную суть. Ему не хочется как-либо шевелиться и фокусироваться на чём-то другом, когда Чуя бездумно перебирает пушистые каштановые кудри пальцами, запуская в них ладонь. Дазай едва сдерживается от некого «мурчания», подставляясь под приятные прикосновения. Никогда и представить не мог, что будет вот так валяться на коленях другого парня и всячески напрашиваться на ласку. Но внимание Чуи в любом случае не способно надоесть. Всегда нужно больше. Дазай порой чувствует себя человеком, только вышедшем из пустыни и нашедшем сразу рудник с чистой, прозрачной водой. Теперь напиться нельзя, настолько вода эта необходимая и вкусная, освежающая. Дазай недовольно мычит, уловив телефонный звонок. Рукой тянется к стеклянному кофейному столику, подтягивая устройство ближе. Как минимум, стоит взглянуть, кто вообще додумался звонить в такой момент. Чуя никак не реагирует и спокойно продолжает массировать подушечками пальцев кожу головы Дазая, роясь в шоколадных локонах. Ничего, в конце концов, необычного и не должно быть. — Аку? Какого чёрта ты звонишь мне с утра пораньше? — бурчит хмуро Дазай, приняв звонок. Акутагава благополучно пропускает любые претензии мимо ушей и тут же переходит к делу, из-за которого и пришлось терроризировать чужой гаджет. — Мне звонила Гин. Тачихара Мичизу в больнице. — сообщает Акутагава ровным тоном, однако Осаму считывает напряжение, почти что физически появившееся в воздухе. Дазай резко выпрямляется и перемещается в сидячее положение, стискивая хрупкий пластик смартфона в руке. Чуя вопросительно смотрит на него, вскинув бровь. Догадка пронзает черепную коробку, словно пуля на вылет. Дазаю мерещатся брызги крови на махровом дорогостоящем ковре. Он надеется, что ошибается. — Что случилось? — Попытка самоубийства. Осаму определённо не готов получать поток информации дальше, не переварив предыдущую, к тому же Чуя сам начинает беспокоиться, увидев его выражение лица, и Акутагава всё равно не затыкается, продолжая. — Адрес психбольницы ты знаешь. Приезжайте. О Тачихаре позаботились, состояние относительно стабильное. Гин уведомила только недавно. Альбина была у нас, после новостей сорвалась с места и уехала. Сказала напоследок предупредить Чую. Я же знаю, что куда он, туда и ты, так что сразу набрал тебе. Дазай заторможено кивает, забив на то, что Акутагава в любом случае этого не увидит, и сбрасывает звонок, взъерошив собственные волосы. Понятия не имеет, как аккуратно преподнести слова Акутагавы, учитывая, что Чуя и так в последнее время волновался за Тачихару. Попытка самоубийства. Придётся вернуться в те проклятые стены, чтобы проведать знакомого, пытавшегося убить себя. Дазай знает, что ехать туда в его шатком самочувствии идея дерьмовая. Ещё хуже идея оставить Чую один на один, без должной поддержки в виде присутствия. — Собирайся. Мы едем в психбольницу. Тачихара нас ждёт. — Дазай ограничивается туманным коротким пояснением и поднимается с дивана, наспех выключая телевизор. Чуя хлопает голубыми глазами и глядит ему вслед, думая, что ни на что хорошее в ближайшем будущем явно рассчитывать не стоит. Переодеваются они действительно с удивительной скоростью. Никто ничего не говорит и никак не комментирует. Этого и не нужно. Дазай с Чуей и так отлично ощущают напряжение друг друга. Резкие движения и обмен взглядами отлично иллюстрируют стрессовость ситуации. Чую так и тянет задать наводящие вопросы, но тоже видит состояние Дазая. Куда более глубокое и рассредоточенное, чем тот старается продемонстрировать. Значит, либо всё настолько дерьмово, либо случилось что-то, что задело Дазая по личному опыту. И то и то перспектива отвратительная. Чуя запрещает себе загадывать наперёд и просто садится в машину к Осаму, устраиваясь на переднем сиденье. Музыка в наушниках спасла бы от навязчивых мыслей, но оставлять Дазая в подавленном молчании с самим собой ещё хуже. Так что Чуя надеется на лучшее и сидит без наушников за компанию, ёрзая на сиденье от нетерпения. Только это им и остаётся. Припарковавшись на стоянке психиатрии возле главного входа, Дазай выбирается из машины, шумно хлопнув дверью. Настораживает ещё больше, ибо Дазай всегда осторожно относится к своей любимой феррари. Чуя сглатывает тугой сгусток в горле, вдыхая воздух носом, и первый пробирается к двери. Больница нисколько не поменялась за прошедшее время: такие же блеклые стены, улыбчивая спокойная Хигучи за стойкой регистрации в холле. Взгляд невольно метается к подоконнику. Дазай то ли с облегчением, то ли с ледяной тревогой осознаёт, что того мальчика нет. Подросток в прошлую их встречу сидел на этом подоконнике, свесив тощую ногу, и чесал отросшими ногтями тонкую кожу запястей, усыпанных шрамами, смотря пустым взглядом в окно. Дазай форсированно выбрасывает инцидент из головы и следует за своим парнем. Чуя идёт уверенно по коридору, заставляя себя не кривиться от оглушающих звуков стучащей по плиточному полу подошвы ботинок. Акутагава, подоспевший сразу, молча ведёт их в нужную сторону. Никто не посчитал нужным и банально поздороваться. Прежде чем войти в палату, Рюноскэ ненавязчиво стучит по двери костяшками пальцев. — Входите. — слышится из комнаты ответ, очевидно, Гин. Первым проходит Чуя, за ним оставшиеся двое. Он всячески порывается держаться и не паниковать, пускай защита и даёт видимую брешь. Гин отходит к стенке, позволяя рассмотреть пациента и восстановить с ним зрительный контакт. Тачихара сидит на койке, сильно привалившись спиной к плоской подушке. Под глазами залегли тёмные синяки, кожа бледная-бледная, будто способная конкурировать со снегом. Вид уставший и потасканный. Зато никаких видимых следов увечий на теле не обнаруживается. Серьёзно, каким образом Тачихара ещё мог уйти из жизни, как не наглотаться таблеток, раз передоз с летальным до сих пор получить не удавалось. Чуя поджимает губы, неуверенно подходя ближе. Никогда ещё не видел у Мичизу настолько пустого и отрешённого взгляда. Укуренный, затуманенный, невидящий, с расширенными неестественно зрачками — да, пожалуйста, стабильность, обычный вторник. А вот такого... Не было никогда. И Чую пугает данный факт куда больше, чем должен. Нормальные люди радовались бы, что Тачихара полностью трезвый, выживший и не может в больнице принимать наркоту вечно. Чуя никогда не записывался в прослойку «нормальных», «адекватных» членов общества. Чуя проглатывает сочувствие вместе с обречённостью, заставляя себя не отводить взор от сломленного Тачихары. Возможно, Мичизу всегда таким и был, просто за кучей дополнительных эффектов и запрещённых веществ не разглядеть. В последний раз Чуя видел Тачихару трезвым, когда у Тацуо случился приступ. И то, даже тогда наверняка что-нибудь хлопнул ещё раньше при первой же возможности. — Мы выйдем, чтобы вы поговорили без посторонних. Тачи? — зовёт негромко Гин и нежно улыбается уголками губ, касаясь пальцами плеча Тачихары. Внимание тут же привлекается, потому двушка продолжает говорить. — Я буду ходить неподалёку. Если что-то понадобится, то тут же меня зови, хорошо? Гин не дожидается ответа, словно знает, что его не последует, и ободряюще похлопывает Чую с Дазаем по спинам, скрываясь за дверью палаты. Акутагава, за это время не проронивший ни слова, за исключением по пути сюда короткой фразы Чуе, по какой причине здесь сидит Тачихара, как-то незаметно испаряется вслед за сестрой. — Где Альбина? — глупо начинать непростой разговор с жалкой попытки разрядить обстановку, но Чуя хотя бы что-то делает, в отличии от двоих придурков, собравшихся почему-то играть в молчанку. Вот бы в повседневной среде уметь вот так успешно затыкать Дазая. Тачихара медленно поворачивает к нему голову и пожимает плечами, бесцветно хмыкнув. Спустя несколько секунд дёргает подбородком на входную дверь. — Ушла за, по её мнению, нормальной едой для больного. Скоро должна вернуться. — говорит Тачихара, и его голос совсем навевает тоску. Уставший, слабый. И не узнать того шумного хозяина бара с пачками наркоты в карманах, который сидит за пультом управления музыкой и громко хохочет над очередной своей сальной шуткой. Чуя кивает, нервно стискивая пальцами металлическую спинку койки. Постукивает по ней кончиками, и это единственное, что помогает разбавить звенящую, давящую тишину. Кажется, словно вся жизнь в больнице заканчивается и становится на паузу, как только закрывается дверь в палату. Дазай стоит в углу, скрестив руки на груди, явно не считая нужным вмешиваться и помогать. В какой-то мере Чуя ему благодарен за понимание. Пускай и сам не в зуб ногой, как сдвинуться в разговоре с мёртвой точки. — Почему не позвонил нам с Альбиной? Я понимаю, что из меня моральная поддержка так себе, но с ней вы довольно близки. Альбина делает вид неприступной суки. На самом деле она бы приехала сразу, если бы ты позвонил. — Чуя хмыкает, вперев в Мичизу хмурый взгляд. Хочется повысить голос, дать хороший такой подзатыльник, чтобы мозг на место встал, и прокричать то, какой Тачихара конченный мудак, раз решил, что наглотаться таблеток лучший вариант. Что никакие проблемы таким слабым, тупым способом не решить. Что Тачихара сделал бы дерьмово всем, кому этот идиот является другом. Чуя, как бы хреново ему самому не было, никогда не думал о самоубийстве. Считает, что подобный поступок удел слабаков и нытиков. Эгоистов, не способных осмотреться вокруг, на окружающих людей, близких и попытаться собраться. Чуе тяжело понять, почему Тачихара позволил себе вот так опустить руки. Однако он знает, что активная агрессия ничего не даст. Потому старается взять эмоции под контроль. — Да... Она такая. Мне ли не знать, — Тачихара вяло усмехается, потирая висок. — Вы частенько помогали и вытаскивали меня из дерьма. Это только подтверждает, какое я ничтожество. Теперь ушёл и Тацуо. Смысл мне оставаться? На вашу шею сесть и принести ещё больше проблем? Я же не тупой, Чуя. Прекрасно вижу, что я совсем не подарок. — А по-моему, ты реально тупой, — бурчит Накахара, немного не сдержавшись. И так весь на нервах с самого утра. — Да, иногда ты ведёшь себя как идиота кусок, но ведь не убиваться же из-за этого. Слушай, тебе повезло, что ты выкарабкался. Возьми яйца в кулак и реабилитируйся. Мы, если что, всегда поможем. Мы же друзья. Тачихара поднимает на Чую глаза откровенно заебавшегося человека. Надо быть глупцом, чтобы раньше не замечать истинное состояние Тачихары за всеми веществами и натянутыми уверенными улыбками. Наверное, они с Альбиной тоже в определённом смысле были дураками. И Чуе становится горько из-за того, что для осознания простой сути пришлось прочувствовать на собственной шкуре последствия намерений убиться от товарища. — Я не такой, как ты, Чуя. Я не сильный человек и никогда им себя не считал. Ничего уже сделать нельзя. Я не пытался особо меняться тогда, а без Тацуо мотивация вообще отпала. Мне незачем продолжать существовать. Это ты вечно отказывался скатываться на самое дно, рвался пробиться наверх и реализоваться в мире. Тебе меня не понять. Я и загнал себя в угол и теперь никак не смогу выбраться. Легче покончить со всем. Альбина такая же, если ты вдруг не заметил. Чуя едва воздухом не давится от возмущения. Ощущение, словно ему без предупреждения о драке ударили со всей силы под дых и заставили хватать воздух ртом, судорожно пополняя запасы утраченного кислорода. Значит, таким образом Тачихара их разделял, да? Отчаянные и надеющийся? Вот только Чуя никогда не считал себя лучше их, думал, что являлся частью затхлого бара, грязной части города с бесчинствами. Чуя дитя улиц. Он не виноват, что не собирался сдыхать в тех же условиях. А оказывается, что всё это время Тачихара смотрел на него, как на этакую несбыточную мечту. Кретин. Накахара такой же, как Тачихара с Альбиной, как укуренные от дерьмовой жизни ублюдки в том злоебучем баре. С ядом под кожей вместо крови, зияющей дырой вместо сердца и расшатанной конструкцией вместо стабильной нервной системы. Просто Чуя не побоялся что-то делать и выкарабкиваться. Сидеть и сетовать на жизнь может каждый. Ровно также, как и абсолютно каждый может что-то изменить, приложив усилия. — Альбина, да? Это та, которая наконец нашла добрую, милую девушку и теперь в ней заинтересованна? Та, которая, блять, сама обеспечивает себя, приняла меня в квартиру, когда у меня даже дома не было, которая находит силы улыбаться и заботиться о нас, как бы хуёво не было ей самой? Альбина считает, что она не заслуживает другой жизни и ни на что не способна. Не сравнивай её с собой. Да ей бы больше уверенности в том, что положительное будущее существует, и всё. Горы свернула бы за секунду. — Чуя сжимает ладонь в кулак и хватает второй рукой воротник больничной рубашки Тачихары, подтягивая ближе. Смотрит гневно своими ясными голубыми глазами, пытаясь привести в чувство, вразумить. — Тацуо в последний год так объебался, что едва передвигаться мог. От него, сука, личности почти не осталось. И всё равно с кровати вставал и носился с тобой. Я уверен, что он старался держаться ради тебя. Понимал, что не должен умереть, не желал этого. И тем более никогда бы не прибегнул к самоубийству. И твоё поведение не лучшая благодарность любимому старшему брату! Чуя встряхивает Мичизу за воротник, едва ли не рыкнув ему в лицо, после чего разворачивается и машет рукой, мол, к чёрту всё. Для разгрузки требуется немедленно закурить. Дазай наблюдает, как Чуя подходит к окну с решётками по ту сторону и открывает на проветривание, доставая пачку сигарет. Наконец-то сдвигается с занятого угла и вкрадчивыми шагами подходит к Тачихаре, практически бесшумно опустившись на край койки. — Ты же сделал это не от отчаяния. На эмоциях. Ты презираешь себя за то, что в глубине души чувствуешь облегчение от спасения. — констатирует Дазай совершенно бесцветным тоном, словно цитирует прочитанный факт из какой-нибудь статьи. Собеседник же, напротив, закипает моментально. — Да что ты обо мне знаешь?! — шипит в ответ, поднявшись полноценно в сидячее положение. — Поверь мне, знаю. Знаю, как выглядит человек, который по-настоящему отчаялся и уже ничего не хочет. Ты не такой, Тачихара. Ты и сам наверняка понимаешь. У тебя есть шанс. Даже у тех по-настоящему отчаянных он изредка появляется. Не веришь себе, так поверь моему опыту. — говорит Дазай спокойно, склонив голову чуть на бок. Тачихара непременно порывается снова отпустить едкость, но тут же осекается, глупо приоткрыв рот. По плавно скользящему взгляду становится ясно, что до него приблизительно доходит, почему на теле Дазая бинты. А Дазай не просто стоял молча ранее. Наблюдал. Делал выводы. Анализировал, подмечал реакции. Тачихара не утратил эмоции — банально слишком устал. У Тачихары нет безжизненного выражения в глазах, нет всепоглощающей апатии. Дазай узнает такой тип поведения после неудачного самоубийства. Именно так он сам выглядел в подростковом возрасте. Первая попытка, очевидно, у него прошла неудачно. Дазай отлично понимает, как выглядят люди в полном отчаянии и экзистенциальном кризисе. Не так, как Тачихара, который запутался, из-за чего не двигается дальше. — Мне нечего терять. — неожиданно сиплым голосом отчеканивает Тачихара, будто убеждает самого себя. Дазай узнаёт и такую реакцию. — Если бы тебе не было, чего терять, то нас и Альбины тут бы сейчас тоже не было, — Осаму вглядывается проницательными карими глазами в лицо Тачихары и, дождавшись утвердительного кивка, продолжает: — Если ты так считаешь, то тем более лучше попробовать. Ты и так в упадке, попробуешь сделать что-то и изменить свою жизнь — хуже не станет. По твоим словам, терять-то тебе нечего. — Как мне найти на это силы? — Чуя сказал правду, пускай и в грубой форме. Думай о брате. О том, что он бы хотел видеть тебя счастливым в итоге, и что никогда не пожелал бы тебе закончить его участью. Тацуо не хотел умереть. Проживи эту жизнь в лучшем её виде. За вас обоих. Бросай наркотики, из-за них ты его и потерял. Иначе закончишь, как он. Тацуо бы этого не вынес. Оба замолкают на некоторое время. Заново наступившая тишина перебивается лишь нервными движениями Чуи. Тем, как он затягивается, обхватив сигарету между губ. Чуя не слишком хорош в поддерживающих словах, в сдерживании собственных эмоций. Слушает диалог и надеется на то, что слова Дазая возымеют эффект. — Что спасло тебя? Неужели ты сам... — Тачихара наклоняется и сбавляет громкость голоса, оставляя именно этот кусок разговора исключительно между ними. Осаму прикусывает нижнюю губу и непроизвольно переводит взгляд на размеренно курящего у окна Чую, задерживаясь на его немного сгорбленной фигуре. И никаких полноценных ответов больше не нужно. — Ясно. — Тачихара слабо ухмыляется уголками губ. В дверь раздаётся нетерпеливый стук. Похоже, чисто символически, раз та тут же отрывается, пропуская ещё одного посетителя. Альбина выгибает бровь, сразу улавливая меланхоличную атмосферу, тяжело витающую в воздухе. Казалось бы, друзья должны прийти и помочь, а не наоборот сгустить краски. Не порядок. — Так, что я пропустила? — Альбина хмурится, постукивая наманикюренным пальцем по своему предплечью. На ней нет косметики, только домашняя одежда. Оно и не удивительно, если Альбина сорвалась из дома семьи Фукудзавы, как только узнала безрадостное известие. Зачастую она выглядит с иголочки, одевается в любимые шмотки и наносит макияж. — Ничего, мы уже сворачиваемся. Думаю, мы сказали всё, что планировали. Выбор за этим оболтусом, — отзывается Чуя и выкидывает наполовину целую сигарету в приоткрытое окно. Наличие решёток не отменяет удобные прорези. Затем разворачивается и подходит к Тачихаре, снисходительно потрепав по ржавым спутанным волосам. — Имей в виду, тут выбор без выбора. Подумаешь сдохнуть ещё хоть раз — найду и урою. — Как мило. Ты как всегда дико заботливый. — Тачихара язвительно фыркает, чуть зажмурившись от чужой ладони на своей макушке. — Другое дело. Узнаю моего вредного говнюка. Давай, поправляйся скорее. Мы все тебя ждём на свободе. — Чуя подмигивает и однобоко усмехается, выгружаясь вместе с Дазаем из палаты. Альбина непонимающе моргает, резво ставя пакет с купленными продуктами на тумбочку около кровати Мичизу. Фрукты, булочка с кремом в упаковке и всё такое. — Я вас провожу. — она шагает за парнями, выходя в коридор. Чуя сжимает руку Дазая слегка крепче, почему-то рассуждая, что ему необходимо показать факт, что он присутствует рядом. От Дазая исходит странное напряжение, как только речь заходит про психиатрические больницы. Сложно представить, каково Дазаю находится непосредственно в её стенах. Озирается постоянно, словно стремается на кого-то наткнуться. Чуя тактично не спрашивает ничего, особенно при другом человеке. Пока не отвлекается на неё же, к слову. — Эй, Чу... — зовёт тихо Альбина и поднимает на него неожиданно серьёзный взгляд, собираясь с силами. — Я узнала, что Ширасэ умер вместе с Тацуо в той потасовке. Сам же и предложил пойти на ту точку за новой дозой. Получил нож между рёбер ещё быстрее, чем Тацуо. Прости, если задела больную тему, но мне показалось, что ты имеешь право знать. Накахара замирает, потому останавливается и Дазай. Второй уже поворачивается, с целью что-то сказать, как минимум спросить, всё ли в порядке, однако быстро замолкает, останавливаемый коротким отрицательным покачиванием головы. Чуя переваривает информацию, сглатывая лёгкий ком в горле. Словно мысленно прощупывает себя изнутри, силясь найти крохи сожаления, тоски или сочувствия. Ничего. Абсолютный ноль. Чуя лишь испытывает минутный гнев, ведь не без помощи грёбаного мудака Тацуо и попал в ситуацию, которую не пережил. В прямом смысле. Хотя подобное всё равно случилось бы, рано или поздно. К тому же, Тацуо сам за ним пошёл, вряд ли Ширасэ бы его заставлял. Чуя ничего не испытывает, когда всплывает имя бывшего молодого человека. Теперь это прошлое, не имеющее вес. — Спасибо. Правда. Не будь я геем, я бы на тебе женился, — Чуя посмеивается, ущипнув готовящегося вставить наигранно возмущённую реплику Дазая за ладонь. — Тебя подвезти? — Нет, спасибо. Ирэн собиралась меня скоро забрать. Я пока ещё немного побуду с Тачи. — Альбина улыбается, смягчается, и только сейчас Чуя отчётливо замечает, насколько она сама вымоталась и набегалась. — Ирэн? Она умеет водить? — Да, сдала на права сразу, как стукнуло восемнадцать. Ей нравится разбираться в марках машин, водить и всё такое. Фукудзава-доно одалживает свою машину. — Понятно. Тогда удачи. Увидимся. — Чуя хихикает, Альбина по привычке звонко целует его в щёку. Окончательно распрощавшись с девушкой, они идут дальше по коридору, намереваясь выбраться отсюда и уехать домой. Побыли в больнице недолго, а уже складывается впечатление, что все моральные силы и энергия благополучно высосаны. Дазай в любом случае вдыхает вместе с кислородом некое облегчение, желая поскорее вернуться в их квартиру и завалиться на кровать в объятия Чуи. Зарыться носом в его тёплую шею, втянуть полной грудью родной запах кожи и отпустить всё, что могло когда-либо вызывать беспокойство. Дазай почти проходит стойку регистрации, пожелав хорошего рабочего дня Хигучи, но внезапно скользит взглядом по знакомому подоконнику, никого там не обнаружив. Задумывается всего на секунду. — Подожди меня минутку. — бросает он Чуе и подбегает к появившейся Гин в белом халате, вовремя перехватив её за локоть. Акутагава младшая резко разворачивается, рассекая пространство высоким хвостом из шелковистых чёрных волос. После успокаивается, опустив плечи. Действительно, мало ли, кто мог её схватить посреди психиатрии. — Дазай, так это ты. Что-то хотел? — Можно и так сказать. Я видел мальчика лет четырнадцати, может, пятнадцати, на подоконнике в прошлый раз. Вон на том, видишь? Так вот, ты случаем не знаешь, куда делся? Выписался? — спрашивает впопыхах Дазай, оглядываясь назад. Гин всматривается в указанный подоконник, стараясь вспомнить. Наверняка у неё в голове сидят данные о каждом пациенте, встречаемом ею лично. Через мгновение лицо Гин становится безэмоциональным. Таким же выглядит Рюноскэ в плохом настроении. Брат с сестрой, что поделать. — Я поняла, о ком ты. Нет, к сожалению, не выписался. В толк не возьму, как, но мальчишка забежал на задний двор больницы на прогулке и умер там. Руками вырыл неровную яму, закопал себя заживо и задохнулся, специально затолкавшись поглубже в почву лицом. Тогда ещё и дождь пошёл, поэтому пришлось оперативно уводить пациентов обратно в здание. Никто не обратил на его отсутствие внимания из надзорных. Он не привлекал внимания совсем. Как призрак. Уволить бы за халатное отношение к работе. — Гин морщится, подтягивая медицинскую маску на лице. Дазай заторможено кивает, уставившись немигающим взглядом в одну точку. Внутри всё похолодало, внутренности будто отказались функционировать и застыли. Мальчика больше нет. Он воспользовался смекалкой, положением дел и убил себя. Достаточно неординарным, проблематичным способом. Дазай шумно вздыхает и натягивает улыбку, чтобы Гин не заподозрила ничего лишнего. — Не буду тебя задерживать. До свидания. Осаму отпускает девушку и возвращается к своему парню, тут же схватившись за его руку. Возможно, тащит к выходу даже стремительнее, чем положено. В данный момент плевать. Дазай прокручивает в голове судорожную мысль, бьющуюся загнанной птицей о кости черепа. Того мальчишки больше нет. А Дазай выходит за пределы больницы и останавливается перед собственной машиной на парковке, собираясь уезжать домой. Свободно, без каких-либо преград. Он форсированно поворачивается и льнёт к Чуе, обхватив руками за талию. Прижимается щекой к плечу, чувствуя тепло любимого тела, объятия, дыхание, запах. Успокаивает лучше любых препаратов. Накахара хмыкает и поглаживает ладонью по волосам, приобнимая за плечи. Дазай дико благодарен, что Чуя позволяет постоять так, сколько будет нужно. — Осаму? Ты в порядке? — Всё нормально. Идём. — Дазай протяжно выдыхает и нехотя выпускает Чую из объятий, усаживаясь в машину на водительское сиденье.

***

Руки потряхивает, из-за чего не получается с первого раза застегнуть пуговицы выглаженной чёрной рубашки. Дазай всматривается в своё отражение в зеркале и поправляет старательно уложенные каштановые кудри. Обычно те непослушные, пушистые и торчащие в разные стороны, особенно после сна. Чуе это нравится, говорит, что считает очаровательным. Однако весь вечер организованный и спланированный для встречи с конкретными людьми, которые вряд ли оценят хоть малейшее проявление неподобающего поведения и несуразного внешнего вида. Дазай снова собирается добровольно окунуться в атмосферу лицемерия и роскоши. Презирает, и всё равно раз за разом возвращается, точно бабочка, летящая на ярко пылающий огонь. Рано или поздно тонкие хрупкие крылышки не выдержат и сгорят дотла. — Я выгляжу пиздецки глупо. — ворчит Чуя, появившийся в двери ванной комнаты, и поправляет рукава пиджака. На нём красная атласная рубашка, стекающая мягкой тканью вдоль верхней части тела, облегающие тёмные брюки и подчёркивающий фигуру пиджак. Дазай тут же откидывает любые переживания прочь, едва не роняя челюсть. Пламенные вьющиеся локоны Чуя связал на сегодня в аккуратную косу, нацепив на ладони перчатки. На шее красуется тонкая бархатная полоска чёрного чокера. Дазай судорожно сглатывает, пытаясь придумать стратегию по возобновлению дыхания. Его собственный тёмный костюм с такой же рубашкой и близко не сидит так восхитительно, как на Чуе. Хотя, с другой стороны, Чуя не простой смертный, а непозволительно прекрасная звезда. Солнце, светящееся ярче каждой лампы. — Выглядишь великолепно. Ты в целом... Великолепный, Чу. — Дазай улыбается своей дурацкой улыбкой, из-за которой кожа Чуи покрывается мурашками и к щекам на секунду прилегает жар. — Ну, раз ты так считаешь, то супер. Ты тоже ничего такой, Осаму. — Накахара заправляет выбившуюся прядку за ухо, пытаясь не выдавать внутреннее волнение, пронизывающее до мозга костей. — Супер. — повторяет Дазай и кивает, надевая бабочку, по цвету идеально сочетающуюся с галстуком Чуи. Последние штрихи в совместных сборах проходят в напряжённом молчании. Оба понимают, что стоило бы ободрить, поддержать или как-нибудь минимально сгладить углы и ни у кого не хватает силы духу. Дазай, пожалуй, переживает и трясётся ещё больше Чуи, хотя это именно Чуе предстоит познакомиться со страшной семейкой своего избранника. Они выбираются из квартиры, спускаясь вниз, на улицу. На стоянке уже ожидает заранее подосланная машина с личным водителем. Дорогущая модель, переливающаяся бликами чёрной поверхности. Дазай не долго думая опускается на сиденье рядом с Чуей сзади, не проронив ни слова. Водитель, удостоверившись, что все пассажиры на месте, трогается и выезжает из района. Конечной точкой становится ресторан. Очевидно, не для всех людей, а исключительно тех, кто способен позволить себе высший уровень обслуживания. Вылезая из машины, Чуя ловит себя на мысли, что у него желудок сворачивается в трубочку от стресса. Должно быть, несварение гарантировано. Оптимальным вариантом остаётся ничего не употреблять в пищу. Внутри здание такое же вычурное и роскошное, как и снаружи. Гладкий выдраенный плиточный пол, высокие потолки, квадратные столики с белой скатертью по всему залу и удобными креслами пастельных тонов. Чуя еле сдержал ошарашенный вздох, увидев официально самую огромную хрустальную люстру за всю свою жизнь. Та висит под потолком в центре помещения. Официанты носятся вокруг в тщательно подобранной форме и лакированных туфлях, вежливо улыбаясь и общаясь с гостями максимально мягким тоном. Словно, переступив за дверь ресторана, мир превращается в нечто совершенно иное, отличающееся от города по ту сторону. Чуе ещё более дискомфортно. Дазай вот вполне естественно и с натянутой дежурной улыбкой оповещает на ресепшене, что их уже ждут за забронированым столиком, и тянет Чую в нужное направление. — Добрый вечер, обаа-сан, оджии-сан. — Осаму слегка кланяется в знак уважения, остановившись у столика с Озэму и Банко. — Добрый вечер. — Чуя кланяется посильнее и, обменявшись формальными приветственными фразами, опускается на кресло рядом с Дазаем. Перед ними на столе лежит заранее подготовленное меню. Кожаная большая «книга» с золотистой гравировкой. Чую начинает тошнить от окружающего превосходства. Банко и Озэму переглядываются, без стеснения разглядывая обоих парней. Женщина одета в утончённое вечернее платье, её муж в костюм, наверняка стоящий целое состояние. Несмотря на то, что Банко относительно невысокая и довольно симпатичной, аристократичной внешности, особенно для пожилого человека, острые скулы, цепкий взгляд и строгий, резкий тон голоса выдают в ней заядлого карьериста, готового пойти по головам ради поставленной цели. Озэму, напротив, кажется Чуе флегматичным и до ужаса размеренным. Удивительно, как эти двое вообще сошлись, имея насколько противоположные характеры. Наверное, старику нравятся доминантные женщины, кто его знает. Раскрыв меню, Чуя окончательно удостоверяется, что мало того, что попал в элитный ресторан, так дополнительно и с итальянской кухней. Выбор делает быстро — указывает на пасту карбонара со сливками, что является безопасным вариантом. Уж спагетти Чуя точно разберётся как есть. Лучше бы в пиццерию привели. У богатых странная мания демонстрировать величие и достаток всему миру. Не у всех, конечно. Дазай вот пример противоположной модели поведения. Одна из причин, почему он так привлёк Чую. Был бы каким-то напыщенным мажорчиком — вряд ли бы сошлись. — Я могу порекомендовать тебе... — шепчет Дазай, наклонившись чуть ближе, дабы помочь Чуе ориентироваться с блюдами. — Осаму. Неприлично шептаться за столом при других участниках трапезы. — упрекает Банко, немного сводя к переносице тонкие брови. — Да, обаа-сан. Прошу прощения. — Дазай затихает, выпрямившись обратно на кресле. Чуя опускает взгляд в пустую тарелку, непроизвольно поёжившись. Рядом с этими людьми и дышать страшно, вдруг неправильно дышишь всю жизнь, не по этикету. Он поднимает голову, когда подходит официант и принимает у их столика заказ. Мужчина в форме уходит и воцаряется неловкая, неуютная тишина. — Что же, молодой человек, из какой вы семьи? — спрашивает Банко, легонько покачивая в пальцах стеклянный бокал с белым вином. Дазай бесшумно и незаметно фыркает, думая, что, действительно, какой ещё первый вопрос могла задать акула бизнеса, зацикленная на хорошей родословной и статусе. С этого момента вечер официально превращается в минное поле. Шаги нужно просчитывать наперёд и подбирать слова, тщательно и скрупулёзно. Дазай не стыдится Чуи, ничего из того, чем занимался его партнёр. Если бы была возможность, он бы запросто рассказал всё максимально честно и правдиво, показывая, что гордится Чуей в любом случае. Но здесь речь не про честность, не про искреннее любопытство, а про холодный расчёт. Более безопасно и логично взвешивать каждую фразу и выдавать то, что хотя бы приблизительно может устроить импровизированных надзирателей. Здесь решается его будущее, и Дазай не собирается проигрывать. Видит, как Чуя мнётся и сомневается насчёт ответа на вопрос, потому вступается за него самостоятельно. — В обстоятельствах Чуи это неэтичный вопрос, обаа-сан. Скажем так, деликатная тема. Всё, что нужно знать — Чуя не из богатой семьи и всего добивался сам, обеспечивает себя сам. — Дазай спокойно улыбается уголками губ, неприметно и мягко сжимая пальцы Чуи своими под столом. — Я спрашивала не тебя, Осаму. — Но получила ответ. Ты всегда говорила, что цель оправдывает средства, разве нет? Вновь повисает давящая молчанка. Благо, вскоре выдаётся возможность переключиться на принесённые блюда. Сделать передышку и набраться терпения на второй раунд, очевидно, куда длительнее и опаснее. Как минимум, во время трапезы Банко и Озэму говорить не будут. Нужно ведь дать всем насладиться первоначально едой и напитками. Чуя буквально заставляет себя затолкать волнение в глотку и прожевать пасту во рту. По просьбе Дазая, ему подали красное вино. Жаль, что напиться нельзя. В сложившейся ситуации чертовски облегчило бы задачу. — И где же вы познакомились? — бомбардирка от бабушки, ожидаемо, продолжается, как только тарелки заметно пустеют и наступает время десерта. — О, я влюбился с первого взгляда, обаа-сан, оджии-сан! — воодушевлённо заявляет Дазай и сладко улыбается, смотря гипертрофированно восхищённым взглядом на Чую, который покрывается лёгким румянцем от столь громкого заявления перед роднёй. Устраивает небольшую театралку, зная, какую реакцию вызовет. Зато забавно получается. — Я пришёл в тот день на работу к Акутагаве. Там мы с Чуей случайно и встретились. Он сразу привлёк моё внимание и завладел им. Тогда я и понял, что отдам этому человеку своё сердце. — Судьба, не иначе. — скрипя зубами говорит Банко. — Да, разумеется. Я того же мнения. — Дазай сверкает улыбкой. Похоже, только Чуя видит в ней фальш и издевательство, всячески сдерживая порывающиеся наружу смешки. Придурок с любого серьёзного мероприятия умудряется сделать клоунаду. Неожиданно в разговор вступает дедушка, ощутив нарастающее недовольство сидящей рядом жены. — Накахара-кун учится где-нибудь? — Да, на журфаке. Смог поступить на бюджетное место и поддерживаю повышенную стипендию. В будущем планирую пойти работать по профессии и стать журналистом. — Чуя выдавливает жалкое подобие улыбки, подцепляя чайной ложечкой остатки тирамису в стеклянной десертнице. — От журналистов кучу проблем, особенно при ведении крупного бизнеса. Надеюсь, вы не будете работать в дешёвой жёлтой прессе, — выдаёт Банко, разрушив вялую попытку продолжить беседу на благоприятной ноте. Чуя стискивает кулаки под столом, сдерживаясь от желания отразить выпад. — Осаму, мы могли бы отойти поговорить? — Говорите здесь, пожалуйста. Мне нечего скрывать от Чуи. — Дазай мило улыбается, однако в противовес создаётся впечатление, что сейчас изо рта начнёт брызгать смертельный яд. Накахаре даже захотелось хихикнуть на секунду от такого контраста. Банко хмурится и сжимает губы в тонкую линию, из-за чего вокруг рта ещё глубже показываются морщины. Становится заметно, сколько всё-таки на её лице косметики. — Ты сам меня вынудил. Хорошо, скажу здесь. Он нам не подходит. Твоё поведение напоминает какой-то странный цирк. Если таким образом ты хочешь отомстить нам с дедушкой, то заканчивай фарс. Тебе не идёт. — Не угадала. Я на самом деле люблю Чую и буду с ним. — на выражении лица Дазая мелькает неуловимая эмоция, что свидетельствует о треснувшей маске напускной вежливости. — Мне повторить ещё раз? Он нам не подходит. Хватит валять дурака. Эти отношения пора немедленно заканчивать. У нас есть для тебя достойная партия. Прекрати упираться и продолжай следовать своему долгу. Или ты забыл о предназначении и с какой целью тебя растили? — Банко выразительно глядит на Дазая, постучав указательным пальцем с однотонным строгим маникюром по столу. — Вам нужен наследник. Я исполняю его роль. Возьму дела компании, закончу университет с красным дипломом. Это всё выбрали мне вы. Моя личная жизнь остаётся мне. И это не обсуждается. — Дазай поначалу не собирался разводить конфликт с роднёй перед Чуей, но на данном этапе ничего уже не остановить. Негативные импульсы буквально натягиваются между участниками злополучного ужина, будто наэлектризованная струна. — Не смей говорить со мной в таком тоне! Тобой пользуются, а ты только рад, наивный мальчишка. Думаешь, обычным людям рабочего класса нужен ты без нашего наследства? Чуя улавливает последнюю фразу и едва не подпрыгивает от возмущения. На протяжении всей словесной перепалки он чувствовал себя некомфортно и непонятно, стараясь не вмешиваться, чтобы не испортить положение ещё больше, но всему есть свой предел. Переступили черту, какую трогать в его присутствии опрометчиво. — Вот как вы меня видите, значит? Молоденьким меркантильным парнем, который на вашего драгоценного Осаму ради состояния позарился?! — Чуя выпрямляется, втянув воздух носом. В тоне откровенно сквозит плохо сдерживаемая злость, что целой спиралью скапливалась внутри весь вечер. — Да чхать я хотел на его деньги! Вы даже представить себе не можете, через что нам пришлось пройти, чтобы быть вместе, и... — Я таких, как ты, вычисляю по щелчку. Думаешь, мне мало попадалось на моём веку корыстных людей? — перебивает Банко скучающим голосом, устало откинувшись на спинку кресла. Чуя затыкается и тушуется, когда Дазай легко касается пальцами плеча, покачивая головой. Бесполезно. Бесполезно пытаться что-то доказать и навести на какую-то мысль. Её не переубедить, сколько не старайся. «Не трать нервы зря, солнце» — проговаривает Дазай одними губами только для него. И выплеснувшийся гнев моментально сходит на нет. Чуя мог ошибиться в трактовке остальных слов, однако излюбленное «солнце» точно узнает из тысячи. — Прошу прощения. Мне нужно в уборную поправить макияж. — женщина поднимается, бросив салфетку на стол, и отдаляется к дамским комнатам. Озэму еле заметно вздрагивает и от чего-то обеспокоенно пялится ей вслед. После минуты полной тишины, Дазай неуклюже пытается завязать с ним нейтральный диалог на тему бизнеса. И это получается вполне успешно. С дедушкой всегда было полегче и попроще. Слишком спокойный, чтобы ругаться, слишком флегматичный, чтобы лишний раз переживать по всякому поводу. Конечно, пока не появляется главный двигатель абсолютно всего. Дазай сам иногда не понимает, как эти двое влюбились друг в друга, и теперь живут под одной крышей столько лет. Он удивлённо хмыкает, замечая над верхней губой Банко подсохшие алые разводы. Совсем немного, почти незаметно, просто Дазай всегда был наблюдательным. — У тебя что-то над верхней губой. — Вино. Благодарю, что сообщил. — Банко вытирает салфеткой кожу, усаживаясь обратно. Дазай рассеянно кивает, пропуская мысль, что за ужином Банко пила белое вино, ибо отдаёт предпочтение ему. Скорее всего, настолько взбесилась, что по дороге из уборной взяла себе бокал красного и выпила залпом, не заметив, что оставила следы. Дазай бы сам не отказался хорошенько напиться. Все и так как на иголках. — Я не одобрю ваши отношения. Вы не будете вместе, это глупо и неправильно. Ты и сам должен понимать. Рядом с тобой не должен стоять какой-то простак, — Банко наставляет палец сначала на воспитанника, потом на Чую. — Ты. Мы можем заплатить тебе деньги. Расставайся с ним сам. Мы расписали нашему мальчику будущее на годы вперёд. И не позволим разрушить идеальный план оборванцу вроде тебя. Чуя подрывается с места и шумно упирается руками в стол. Звук привлекает посетителей неподалёку, увлечённо наблюдающих за развернувшейся сценой. Голубые глаза Чуи пылают от ярости, которую теперь даже прятать не собирается. Впервые ему хочется вылить бокал с алкоголем на макушку женщине. Дазай видит, как пульсирует венка на шее Накахары. — Я искренне хотел произвести на вас хорошее впечатление, чтобы Осаму не расстраивался. Честно? Плевать мне на мнение старой карги, которой не меньше плевать на счастье своего же подопечного. Спасибо за самый отвратительный ужин в моей жизни. — Чуя срывается и убегает из зала, стремительным широким шагом направляясь к выходу. Дазай встаёт следом, отходя на несколько шагов, протянув руку к Чуе, хотя знает, что это не принесёт никакого эффекта. Банко лишь неодобрительно качает головой, скрестив руки на груди. — Осаму, сядь. Сейчас же. — Нет, обаа-сан. Настоящий джентльмен никогда не оставит своего спутника. Это не по этикету. Хорошего вечера вам. — Дазай очаровательно улыбается и бежит за Чуей, не пытаясь даже сбавить темп, дабы не привлекать лишнего внимания. Он наспех прощается с девушкой на ресепшне, оглядываясь вокруг. Вероятно, Накахара сбежал на самую улицу. Дазай глубоко вдыхает воздух носом, поправляет воротник рубашки и выходит к нему, сразу заметив любимый силуэт, держащий в пальцах сигарету. — Я назвал твою бабку старой каргой. Я, конечно, прав, без обид, но всё равно это пиздец. — говорит Чуя, обречённо прикрывая ладонью лицо. Осаму ухмыляется. По крайней мере, сцена получилась очень крутой. — Да пошло оно всё нахуй. — Надо же, ты знаешь такие слова? А может, я реально на тебя плохо влияю? Дазай наклоняется и затыкает рот Чуи поцелуем с привкусом никотина. Это на вкус ощущается как дом. И пошло оно всё.