Bacchanalia and apathy

В кабинете пахнет ненавязчивым экстрактом винограда. Удобное кресло с мягкой обивкой ощущается уже до боли привычным, без излишней нервозности, как было в первые посещения. Не кожаное, а именно мягкое, приятное, словно обволакивающий тёплый свитер зимой, связанный из нежной пряжи. Такой не колется и не вызывает желания расчесать неровными обгрызанными ногтями тонкую кожу, оставляя на бледном покрове красноватые линии. Пластырь на носу отклеивается, и Тачихара поправляет кончик пальцем обратно. Женщина перед ним — профессионал своего дела. Психиатр, к которому очередями выстраиваются. И она приняла его — безобразного юношу с обочины, без нормальных денег в кармане, стабильного заработка. И тем более, без стабильной психики. Последнее, скорее, пошло в «плюс». Йосано-сан говорит, что лечить сложные случаи как раз её специальность. — То есть, вы утверждаете, что впервые почувствовали ту самую нездоровую ответственность, когда ваши родители умерли на фронте? — спокойно задаёт вопрос Йосано, и этот ровный, беспристрастный тон кажется настоящим успокоительным. Только на четвёртом сеансе они перешли к более глубоким темам и попыткам докопаться до сути некоторых проблем. Предыдущие три сеанса Тачихара просто приходил в кабинет Акико и вываливал всё, что его тревожило на протяжении всей жизни. То, что никому другому доверить раньше не получалось. На первом сеансе было неловко. Но как только Тачихара вошёл во вкус, поток речи не останавливался ни на минуту. Он рассказывал и рассказывал, сбрасывая с души тяжкий груз, а с плеч массивный валун. Перед походом к психиатру возникали новые темы: «Я ещё это хочу обсудить», «И об этом я долго молчал, кстати», «Главное не забыть, что ещё...». Как выяснилось, все мифы про мгновенный результат в психотерапии — наглая ложь. На первых сеансах максимумом остаётся посвящать доктора в свои травмы, детство, переживания и нынешние реалии. Только к четвёртому-пятому начинаются какие-то внушительные шаги к проработке. Несмотря на это, антидепрессанты Тачихаре выписали почти сразу. Он пребывал фактически в состоянии овоща. — Да. После них ушёл воевать и старший брат. Нелегко пришлось. Весь дом остался на мне, нужно было что-то решать с учёбой и подработкой. Наверное, больше всего тогда я чувствовал одиночество. Не знаю. — Тачихара опускает взгляд на скрещенные между собой пальцы, нервно постукивая пяткой кроссовка по полу. — И в этом нет ничего зазорного. Вы ведь были ребёнком. — мягко подмечает Йосано. — Ну типа того... В общем, брат вернулся другим. Целым физически, и на том спасибо. Но внутри у него что-то сломалось будто. После всего этого пошли наркотики, алкоголь, азартные игры. Я увлёкся с головой следом. Помогало заглушать навязчивые мысли, думаю. — тихо дополняет Мичизу, уставившись стеклянными глазами в пол. У него всегда становится такой взгляд, когда речь заходит о Тацуо. — Посттравматический синдром достаточно частая практика среди бывших военных, к сожалению. Событие слишком травмирующее. Психика не выдерживает таких нагрузок. — Йосано тяжело вздыхает. — Знаете, я... Я хотел бы попробовать. Попробовать бороться. Поменять свою жизнь, хотя бы ради Тацуо. Я хочу уехать из этого злополучного города, перевернуть на чистую страницу и заполнить её самостоятельно чем-то хорошим. Я устал загонять самого себя на дно. — Если вы планируете переехать, то я не считаю нужным вас останавливать, Мичизу-сан. Вы ведь были здесь в реабилитационном центре? — Конечно. Мне бы хотелось закрепить результат уже в другом городе. — В таком случае, могу лишь порекомендовать позже задуматься над домашним питомцем. Когда вы устроитесь, войдёте в более стабильное состояние. Исследования доказывают, что подобная практика часто помогает некоторым пациентам. Тачихара вяло улыбается уголками губ, зачёсывая рыжие волосы назад. Вроде как, Тацуо в детстве всегда хотел собаку. — Спасибо. Подумаю над этим.

***

Дазай ступает к большой железной калитке с чёрными прутьями, которая противно скрипит при открывании. Вокруг царит гробовая тишина, в самом прямом смысле. Лишь шуршание зелени и листьев её прерывает. Проносится лёгкий ветерок, заставив ветви огромной ивы около них развиваться в разные стороны. По спинам пробегается едва заметный холодок, пускай и наступило лето. Дальше по территории тянутся многочисленные каменные кресты, надгробия. Какие-то более аккуратные, убранные, с кучей цветов, а какие-то совсем пыльные и старые. На эту тему у него мнение достаточно неоднозначное. С одной стороны, жаль тех, кому достался второй тип надгробий, ведь люди обычно пытаются как-нибудь отмыться от прошлых ошибок, когда их уже не слышат. Когда уже поздно и нет тех, перед кем они провинились. Либо желают ощутить мизерное призрачное присутствие покойного. А у тех, у кого надгробия пыльные, пустые и старые, очевидно, никого нет. Но с другой, это же какими были те люди, к которым даже после смерти никто не приходит? «А ко мне будут приходить?» — пропускает Дазай глупую мысль, развивающуюся также быстро, как и тонкие зелёные травинки по ветру. И неожиданно усмехается уголками губ. Самый главный в жизни человек точно не придёт. Ведь они с Чуей обязательно проживут до старости и умрут в один день, как настоящие влюблённые, дающие громкие клятвы перед алтарём. Только они не женаты. — Знаешь... Мне казалось, что они никогда не умрут. А если умрут, то я успеваю подготовиться. Но я не успел. — шепчет Дазай сухими губами, покрытыми множеством тревожных судорожных ранок, оставленных собственноручно. Перед ними стоят две мраморные могилы на специальной возвышенности. Со всем как нужно: искусственными цветами, отдельным аккуратным металлическим заборчиком, невысоким и сделанным для декорации, и фотографиями усопших. Надгробные плиты парные, созданные под заказ. С момента смерти Банко и Озэму прошёл месяц, и только сегодня Дазай выполз из дома, впервые придя на кладбище к ним. Он даже на похоронах толком не присутствовал: только оплатил их, разобрался со всеми формальностями, подписал бумаги и получил наследство. Дазаю досталось абсолютно всё. Бизнес, деньги, загородный особняк, эксклюзивные дорогостоящие машины. Чуя смотрит на осунувшееся лицо Дазая, бледную кожу с глубокими синяками под глазами, рассредоточенный странный взгляд, и думает, что этому парню всего лишь нужна была семья. Настоящая, не только в статьях, на фотографиях и по документам. От свалившегося груза ответственности Осаму с ещё большим рвением заперся в их квартире, контактировал исключительно с Чуей. К слову, машины опекунов Дазай продал, а особняк благополучно оставил в использование дворецкого Себастьяна и садовника Масуми. Мужчины буквально всю жизнь служили его родным, пользуясь полным доверием. Дазай знает, что они присмотрят за домом и не позволят ему остаться одиноким ушедшим воспоминанием на клочке земли. — У них ведь всегда был план, Чу. Знаю, рассуждать так глупо и по-детски, но обаа-сан и оджии-сан буквально олицетворяли образ людей, которые даже свою смерть заранее распределили в графике... Тяжело поверить, что это произошло так внезапно, без предупреждения. Смешно, да? — Осаму прикрывает глаза, глубоко втягивая воздух кладбища носом, наполняя им лёгкие до краёв. Здесь даже воздух странный, отличающийся. Чуя понятия не имеет, что говорить и как реагировать в таких обстоятельствах. Потому тянется к ладони Дазая и плотно сплетает их пальцы в замок, показывая, что он рядом. Всегда рядом. Поделится комфортным теплом, какой бы холодной не воспринималась погода, станет опорой и надёжной поддержкой, на которую можно положиться. Чуя приобнимает свободной рукой за пояс, притягивая Осаму ближе к себе. — Если тебе тяжело, то можешь не ехать провожать Тачихару. Я ему всё объясню, он не обидится. — шепчет Чуя, поглаживая Дазая ладонью по спине. — Нет. Я хочу поехать. Неизвестно, когда он вернётся сюда и сделает ли это вообще. Я бы на его месте не возвращался. Никогда, — выдыхает Дазай, заставляя себя отвести взгляд от могил перед ними. — Мы и так здесь задержались. Поехали. Чуя не находит сил ни возразить, ни тяжело вздохнуть, потому молча покачивает головой и послушно двигается на выход из территории кладбища под руку с Дазаем. Ему самому в последнее время очень нелегко. Мало того, что под конец учебного года пришлось ранее повозиться с экзаменами и закрытием сессии, так ещё и собственное бессилие перед депрессивным настроем Дазая дико раздражает, вынуждает заниматься самокопанием и тонуть в куче беспокойных рассуждений. Чуя старается оставаться рядом, оказывать поддержку, тепло и заботу, но Осаму такой чертовски измученный и совсем на себя непохожий, что он буквально не представляет, каким образом можно помочь. На вокзале, на удивление, немноголюдно. Обычно здесь людей навалом, столпотворения и громкие возгласы отовсюду. В конце концов, поезда вещь полезная и часто используется другими. Зато собрались все свои. Акутагава, за чью руку крепко держится Ацуши, сверяет время с часами в телефоне, Альбина вяло приобнимает Ирэн за талию, а Гин о чём-то негромко переговаривается с Тачихарой. При появлении последних гостей так называемого мероприятия, все капельку оживляются и приветливо машут руками. Будто Дазай с Чуей и так их не заметили. Накахаре даже легче становится, когда он смотрит на усталые, однако решительные и расслабленные лица лучших друзей. Тачихара всё же решился переехать в другой город и продолжить лечение и реабилитацию там, зажить новой жизнью. Альбина бросила работу проститутки и принялась усиленно готовиться к поступлению в университет. Девушка живёт на собранные накопления, да и в случае чего всегда может перебраться в дом Фукудзавы на трудные времена, к Ирэн. Напрямую никаких заявлений сделано не было, но предельно очевидно, что Ирэн и Альбина начали встречаться. — Я буду писать и звонить. И когда устроюсь, обязательно позову в гости на массовое новоселье, ребята. — Тачихара улыбается и подмигивает, проводя ладонью по шее. На нём растянутая застиранная футболка и мешковатые джинсы. Обычная непримечательная одежда. И почему-то всё равно сейчас Тачихара выглядит лучше всего, точно распустившийся бутон, наконец получивший желанные капли воды и слабые лучи солнца. Альбина не выдерживает. Мигом подлетает к нему и обвивает руками шею, крепко обнимая. Тачихара теряется на секунду, после чего тихо посмеивается хриплым прокуренным голосом и прижимается в ответ. — Ты чего, дурочка? Задушишь же. — Ты станешь счастливым. Ты заслуживаешь этого. Все мы. И не забывай связываться с нами. Не забывай, откуда начинал, засранец. — отвечает Альбина надрывающимся голосом, подрагивающим от слёз, собравшихся в уголках синих глаз. Они как по команде поворачиваются к Чуе, разводя по одной руке в стороны. Можно поклясться, что теперь на веках обоих застыли влажные капли. Чуя колеблется с мгновение, пока Дазай мягко не подталкивает его вперёд. И Чуя делает шаг навстречу. Первый, второй, третий и оказывается в тройных надёжных объятиях, ощущая родной запах вишнёвых духов Альбины. В голос хочется завыть от того, что от Тачихары больше не несёт дешёвым алкоголем, сигаретами и примесью сомнительных трав из-за наркоты. Всё тот же Тачихара Мичизу, только настоящий, без искусственных добавок. — Затворник объявился. Не думал, что ты приедешь. — тихо обращается Акутагава к Дазаю, не желая прерывать чужую идиллию. В тот же момент Ацуши вместе с Ирэн негромко разговаривают с Гин. В конце концов, именно сестра Рюноскэ передала номер Йосано и посоветовала Тачихаре обратиться к психотерапевту. Наверняка к ней остались кое-какие вопросы. Как минимум, большинству из присутствующих психотерапия явно не помешала бы. — Это было важно для Чуи. Я должен находиться рядом с ним. — Дазай пожимает плечами. — Мог бы хоть притвориться, что ради Мичизу вылез из дома. — Акутагава насмешливо фыркает, легко толкнув Осаму под ребро локтем. В прочем, он без усилий уклоняется от вялого жеста, избегая возможной боли. — Ну, процентов на двадцать. В конце концов, мы с ним никогда и не были друзьями и полноценно не общались. Я приехал, потому что это важный человек для Чуи. — Год назад скажи мне кто, что ты можешь быть настолько преданным кому-то, а не просто шляться по мотелям на одну ночь — не поверил бы. — Акутагава скептически вскидывает бровь, скрестив руки на груди. — Да. Я бы и сам не поверил тогда. Дазай медленно переводит взгляд на Чую, а его губы трогает лёгкая полуулыбка. Слабый ветерок треплет рыжие кудри, с пушистых ресниц соскальзывает прозрачная влага, тонкие пальцы подрагивают и белеют на костяшках от крепкой хватки на чужой одежде. Щёки Чуи едва заметно покраснели от перенапряжения. Плотно сжатая челюсть выделяет острые черты лица. Чуя старается держаться и не срываться в эмоции, провожая своего товарища достойно. И Дазай бесконечно влюблён в такую верную прочную привязанность, в стремление быть сильным в любой ситуации и защитить, сберечь от опасности близких ему людей. Внутренний стержень, некая самоотверженность, старания до крови из носа и рвение не сдаваться — всё это является такой поразительно прекрасной, незаменимой частью его особенного Чуи. Его неповторимого личного Солнца. Плевать Дазаю на жару, на лето, на холод, на дожди и ветра. Плевать на огромную паляющую звезду за тысячи километров от Земли, что своим светом и температурой достаёт до самих людей. Чуя его солнечная система, его воздух и желание жить. Дазай согревается лишь от тепла Накахары, от дерзкой уверенной улыбки, выигрывающих огоньками голубых глаз, напоминающих камни драгоценных сапфиров. Дазай не понимает, как можно не быть безоговорочно преданным такому Солнцу, ведь он, Дазай, простой смертный, которому банально несказанно повезло. — Меня сейчас стошнит от твоего влюблённого взгляда. — Акутагава морщится наигранно, словно увидел противного червя на дороге. Или отпил дешёвое кофе в бумажном стаканчике из здешних автоматов. — Меня от твоего уже. Так что аккуратно. Вдруг наступишь, а я не успею заснять. — Дазай язвительно высовывает язык, двинувшись к Чуе. Он буквально спиной ощущает, как Акутагава с мелькнувшей улыбкой обречённо качает головой. Поезд кажется воплощением чего-то неземного, тяжело понимаемого для мозга среднестатистического человека. Он словно на самом деле сейчас отправится по пути, выстроенном небесным созданием, и доставит ровно в пункт новой, лучшей жизни. Особенно учитывая, что билет в один конец. Тачихаре страшно, тревожно и волнительно. И в то же время он понимает, что так будет правильно. — Не забывайте меня. Жду в гости, как обживусь! — Тачихара широко улыбается своей привычной улыбкой и активно машет на прощание, после чего скрывается в поезде. Собравшиеся провожать отходят немного дальше, наблюдая за отбыванием транспорта. До того момента, пока тот окончательно не скрывается из вида. Альбина трёт лицо ладонями, настойчиво избавляясь от слёз, из-за чего кожа краснеет. Чуя только сейчас замечает, что девушка пришла без косметики. — Фукудзава-доно должен нас забрать скоро. Всех. Поэтому можете спокойно ехать, не волнуйся. — Альбина поворачивается к Чуе, погладив ладонью по рыжеволосой голове. Чуя знает, что ей больно и грустно, но Альбина всё равно улыбается и подбадривает. Как всегда. — Хорошо. Береги себя. — Чуя напоследок целует Альбину в щёку и вместе с Дазаем возвращается к припаркованной машине, предварительно попрощавшись с остальными. Поездка проходит в тишине. Нет сил и желания разговаривать, мешая друг другу переварить эмоции. С Дазаем комфортно молчать. Раньше Чуя думал, что у них должны находиться темы для обсуждений всегда, не должно наступать пауз и диалог обязан литься рекой. С началом совместного проживания он понял, что с любимым человеком хорошо и просто быть рядом. Не обязательно активно участвовать в беседе. Достаточно сосуществовать в одном пространстве и при этом испытывать абсолютный комфорт, ни о чём не беспокоясь. Чуе спокойно в компании Дазая. С ним можно посидеть помолчать, можно заниматься разными делами, сидя в одной комнате, и насыщаться энергией лишь от друг друга поблизости. Бросив ключи на тумбочку в коридоре, Чуя сбрасывает обувь и целует Дазая в щёку, встав немного на носочки из-за разницы в росте. Дазай улыбается уголками рта — всегда находил это очаровательным. — Я возьму на себя ужин, не парься. Иди отдыхай. — Мм, ведёшь себя, как моя заботливая жёнушка. — Осаму успевает хитро усмехнуться и довольно чмокнуть Чую в губы. — Пошёл нахуй, придурок. — в ответ прилетает средний палец и наигранно недовольный тон. Накахара проскальзывает на кухню, перемывая руки, и заглядывает в холодильник. Не густо. Продукты потихоньку заканчиваются, потому неплохо будет позже сходить в магазин. Завтра или послезавтра. Чуя также практически не выходил из дома те дни, что Дазай проживал в амплуа затворника. Ему не хотелось оставлять своего парня ни на час с горой переживаний и моральных проблем, учитывая, что вся семья теперь мёртвая и гниёт в земле на кладбище. У Дазая больше никого не осталось. Биологические родители отказались от него ещё в детстве при попадании в приют, а бабушка с дедушкой скончались. Чуя знает, что те не были особо хорошими опекунами, и, честно говоря, презирает их в некоторой степени за всё то дерьмо, что перенёс Дазай. Но также Чуя понимает, что для Дазая они всё же являлись семьёй. Единственными оставшимися близкими людьми в мире. Помимо самого Накахары. Сердце кровью обливается, стоит только подумать, насколько Осаму одиноко без Чуи в таком состоянии. Глупый орган целиком и полностью в руках Дазая. Эти нежные, дрожащие чувства, всепоглощающее тепло по отношению к нему пожирают изнутри, пронизывая каждую клеточку тела. Чуя осознал, что до встречи с Дазаем никогда по-настоящему не пробовал любовь на вкус. Исключительно слепую привязанность, переросшую в больную зависимость. — Осаму, ты тут? — Чуя заглядывает в гостиную, увидев Дазая на диване. — Еда почти на подходе. Чем ты... Он запинается и неодобрительно хмурится, замечая в руках возлюбленного стеклянный стакан и бутылку с виски. Тёмно-янтарная жидкость переливается в прозрачной звенящей ёмкости с чёрной крышкой. Дазай устраивается поудобнее, оставив пока графин на кофейном столике у дивана, и намеревается налить себе алкоголя, как вдруг подошедший Чуя резко выхватывает у него стакан. — Мы договаривались. Ты слишком злоупотребляешь этим дерьмом в последнее время. От тебя несёт ебучим виски сильнее, чем твоими мажорскими духами за миллион долларов. — скрипя зубами упрекает Чуя, стискивая стакан в пальцах крепче. — Брось. Ты преувеличиваешь. Не всё так плохо. Мне просто, знаешь... Нужно расслабиться. Алкоголь помогает приструнить нервы. — Осаму пожимает плечами, вставая с пригретого местечка, и тянется за отобранным предметом. — Расслабиться? Приструнить нервы? Ты издеваешься? Разбрасываешься фразочками классического бытового алкаша, — Накахара постепенно закипает, разгоняясь буквально за минуту. Чего греха таить, ему самому тяжело пришлось. За прошедший месяц и так расшатанная нервная система внушительно пострадала. Нужно было фактически круглосуточно поддерживать хоть какую-то жизнеспособность Дазая, не давая тому упасть в болото самоистязания, апатии и меланхолии. Тем не менее, Чуя прекрасно помнит, как Дазай давал множество шансов раньше, не торопил события и помогал разобраться в себе, приходя по первому зову. Потому ни капли не жалуется. Он искренне хочет сделать как можно лучше, но... Чуя тоже так чертовски устал. — Я, блять, днями просиживаю здесь задницу, чтобы не дать тебе сорваться, так какого хрена обязательно снова браться за бутылку? Мы уже говорили на этот счёт. Неужели так сложно послушать меня хоть один грёбаный раз?! Дазай склоняет голову чуть на бок. Выражение лица становится безэмоциональным, отстранённым, а карие тёмные глаза смотрят в упор, не моргая, наполненные бесконечной пустотой. Чем чаще у Осаму появляется подобное состояние, тем тревожнее становится Чуе. Это безумно пугает, по правде. Не из беспокойства о себе, нет, просто реально страшно наблюдать за тем, как любимый человек превращается в безжизненную куклу буквально за считанные секунды. До мурашек. — Я ведь говорил, Чуя. Предупреждал, что со мной тебя не ждёт ничего хорошего и лучше бросить, пока не поздно. Ты выкинул мои лезвия и запретил вредить себе. Теперь и алкоголь отбираешь. Как бессердечно. — фыркает Дазай, наигранно цокнув языком. — Да что ты несёшь, ублюдок?! — срывается Накахара, повышая голос до крика, грубо схватив Осаму за воротник одежды. — Знаешь же... Сучара, знаешь, что я такого никогда не сделаю. Не оставлю тебя одного и не смогу дальше жить без тебя. Знаешь, что не брошу, потому что мне нужен только ты. Ты! Да как у тебя язык поворачивается нести этот бред, когда ты всё отлично понимаешь?! В голубых глазах за мгновение возгорается тот самый опасный огонёк, на шее пульсирует венка от ярости, от бурлящей крови в жилах, словно закипающий вулкан, готовый взорваться в любую минуту и затопить магмой всё живое на пути. Дазай больной придурок, раз даже в такой ситуации думает о том, насколько Чуя прекрасен в своём гневе, в своих ярких несдерживаемых эмоциях. Накахаре периодически стыдно за собственную вспыльчивость и некоторые проблемы с агрессией, однако Дазай готов впитывать каждую его эмоцию и вспышку без остатка. Насыщаться до краёв. — Верно. Я ублюдок. Проблемный ублюдок, вызывающий раздражение. Ещё и с пристрастием к алкоголю. Теперь ты ударишь меня? Вперёд. Если тебе полегчает, то я в твоём распоряжении. — на губах растекается ядовитая ухмылка. Дазай наклоняется ближе и шепчет на ухо, ощущая, как пальцы Чуи на воротнике сжимаются крепче. Больше ничего не говорит. Стоит смиренно в ожидании последующего удара. Кто бы угодно на него сорвался. А Чуя смыкает челюсти, рычит от бессилия и раздражения, неожиданно отбрасывая чёртов стакан в сторону. Тот ударяется о стену, с шумом рассыпаясь осколками по полу. Сильный замах, на относительно дальнюю дистанцию — в конце концов, квартира немаленькая. Осколки до них не долетают. Дазай не успевает глянуть туда, дабы бесполезно проверить сохранность стакана, ибо Чуя тянет вниз, яростно вгрызаясь в губы. Совсем не жалеет. Кусает зубами, растормошив ранки, вылизывает капли крови и металлический привкус изо рта. Немного резко тянет за каштановые волосы, запустив в спутанные локоны пальцы, не давая отстраниться. Дазай и не планирует. Наоборот, поддаётся, стараясь поспевать за проворным языком, кусается в ответ, пускай и не так сильно на ранних порах, крепко обхватывая руками за талию. — Тебе повезло, что я ненавижу тебя также сильно, как и люблю. Сукин сын. — шепчет Чуя между жадными поцелуями, едва успевая перевести дыхание. Осаму обхватывает его щёки ладонями, прислоняясь лбом ко лбу, и еле перебирает подрагивающими губами, опухшими и влажными. — Я не заслуживаю тебя, солнце. — выдавливает горько-горько, будто одна фраза причиняет нестерпимую боль. — Ты заслуживаешь всего мира, Осаму. Так что прекращай нести чепуху и загоняться. Я всегда буду выбирать только тебя. — Чуя тяжело дышит, грудная клетка судорожно вздымается. — Ты мой мир. Большего мне и не нужно. — Дазай зажмуривается. И вновь поцелуи. Яростные, мокрые и жадные, не позволяющие оставить живого места на губах. Беспорядочные небрежные прикосновения, нетерпеливые и настойчивые, не дающие уйти, хотя никто и не хочет отстраняться ни на шаг. Между ними часто происходит нежность, но сейчас — неведомая борьба, словно в попытках выбить всю дурь из искажённых сознаний. Наверное, они оба больные. Все мысли и негатив растворяются в этом сладостно-болезненном потоке с металлическим кровавым привкусом сигарет. Без виски. Дазай и думать забыл о нём. В голове сплошной вязкий туман и Чуя. Чуя заполняет его мысли на протяжении года как. Через некоторое время они усаживаются на широком подоконнике и расслабленно, бесцельно разглядывают виды ночного города за окном. Чуя прижимается спиной к груди Дазая, потираясь щекой о ключицы. Их пальцы сплетаются в замок на уровне его живота, прочно соединяясь. Тянет слабо улыбнуться от того, как Осаму роется носом в рыжих кудрях на макушке, вдыхает их запах и периодически целует, пускай оба и совершенно вымотаны до изнеможения. Возникшая на короткие мгновения ссора дала возможность выпустить накопленный стресс и прийти в себя. Теперь в мыслях блаженно пусто и одновременно тоскливо. — Я... — Дазай прокашливается в бок: голос сиплый и охрипший. — Я знаю, что тебе тоже тяжело. И никогда не забывал. Понятия не имею, что на меня нашло... Прости. Прошу, прости меня. Чуя, я... — Не извиняйся. Всё хорошо. — тихо выдыхает Накахара, устраиваясь затылком на удобно подставленном плече. Носом утыкается в шею, вдыхая родной запах кожи, что дико успокаивает. Дазай поджимает губы. Руки сильнее окольцовывают обмякшее тело в них, сгребая как можно ближе. Кажется, стоит отстраниться всего на сантиметр, как самое особенное и неповторимое Солнце неминуемо покинет бренную Землю, отправляясь в космическое пространство к звёздам, где ему самое место. Осаму жмурится, тычась носом в горячую щёку. — Не хорошо. Ничего не хорошо. Я... Я понимаю, что приношу проблемы и заставляю волноваться, но... Ни к кому доселе я не питал подобных чувств. Ты мой первый и единственный. И даже если мы когда-нибудь вдруг разойдёмся, я никого больше не смогу видеть рядом с собой. Потому что тоже всегда буду выбирать только тебя, Чуя. Из улицы доносится протяжный гудок автомобиля. Видимо, какая-то несостыковка на дороге. Время позднее, риск аварий повышается. Чуя туда и взгляда не опускает, неотрывно смотря на Дазая, всячески притирающегося к нему, точно домашний ласковый щеночек, которому не хватает внимания хозяина. Дазай, на самом деле, такой любящий и потрясающий. Старается выглядеть сильным, держаться, прятать эмоции под искусственной улыбкой, лишь бы не отталкивать и не показывать себя настоящего. Из страха, разумеется. И Чуя единственный, кому этот закрытый парень доверился до такой степени. Протянул оголённую искалеченную душу на раскрытой ладони, не переживая о последствиях. У Чуи не было никаких шансов с самого начала. Оглядываясь назад, Накахара с уверенностью может сказать, что готов пройти через страдания куда хуже и сильнее, если по итогу его будет ждать встреча с Дазаем. И пускай сейчас имеются некоторые проблемы, они справятся. Ведь Чуя ровно также отдал Дазаю своё сердце, принадлежащее исключительно ему по праву. — Знаешь что? А нахуй всё. В будущем давай сбежим отсюда? Купим домик на берегу моря и не будем париться про соседей и окружающих. Заведём кошку или собаку. Кого мы захотим. — заявляет твёрдо Чуя, поглаживая Дазая по щеке ладонью. Дазай улыбается. Совсем нежно и мягко, хоть и слегка устало. — И будем жить в нём до старости? — спрашивает тихонько, тут же потираясь о тёплую ладонь. — Обязательно. Куплю туда кресло-качалку. — уголок губ Чуи дёргается в слабой усмешке. — Тогда хорошо. Перед этим мне, похоже, не помешало бы тоже обратиться за помощью в психиатрию. Хотя бы попробовать. Я согласен встретить своё будущее, если в нём будешь ты. Следующий поцелуй практически невинный, чувственный, сравнимый с дуновением ветерка в жаркую летнюю погоду. Дазай коротко посмеивается, потираясь носом о нос Чуи. Такой очаровательный и домашний. Уязвимый, в самом хорошем смысле этого слова. Чуя тает и тоже улыбается. — Моё будущее без тебя существовать и не может, глупый Осаму.